***
29 октября 2024 г., 09:10
Дин Жуну сорок лет. Ему сорок, а его возлюбленному тридцать один, и тому хватает наглости прижать его к поверхности, совсем не мягкой и не горизонтальной.
— Это насилие над старшим, — жалуется Дин Жун, когда Ван Чжи впечатывает его в шкаф, прижимаясь губами к его шее.
— Извини, старик, — бормочет Ван Чжи, и его слова теряются у горла Дин Жуна. Затем он тянется вверх и захватывает губы Дин Жуна пылким поцелуем, который заканчивается слишком быстро.
После второго поцелуя, куда более целомудренного, Дин Жун поднимает брови.
— И это всё? — он медленно облизывает губы.
Ван Чжи отклоняется назад с довольной улыбкой, разглаживает халат Дин Жуна, бережно скользя ладонями по красному вышитому шёлку.
— Нет времени на то, что мне хотелось бы сделать, — говорит он. — И было бы жаль, если бы я помял твою одежду.
Его глаза оглядывают Дин Жуна с головы до ног, и он слегка ухмыляется, хотя ему всё же удаётся принять благодарный и уважительный вид прежде чем добавить:
— Ты прекрасно выглядишь.
Дин Жун фыркает, но больше никак не оспаривает нелепое утверждение Ван Чжи.
— Возможно, это потому, что я уже закончил одеваться. — Он отталкивается от шкафа и возвращает Ван Чжи обратно в центр комнаты, где тот стоял пару минут назад.
На этот раз Ван Чжи не мешает Дин Жуну, пока тот помогает ему облачиться в красный вышитый халат поверх синего, длиной до пола, который уже надет на нём. Завязывая сбоку халат и поправляя высокий воротник Ван Чжи, Дин Жун смотрит ему в лицо и замечает, как тот наблюдает за происходящим с каким-то юношеским волнением, светящимся в глазах. Ван Чжи всегда нравилось наряжаться.
— Ты закончил? — уточняет Ван Чжи, когда Дин Жун отступает на шаг. Он оборачивается, чтобы посмотреться в бронзовое зеркало в углу их спальни.
Прошло уже несколько лет с тех пор, как Ван Чжи носил такие яркие цвета. Дин Жун следует за ним, когда тот идёт полюбоваться своим отражением, и размышляет о том, что Ван Чжи выглядит так же прекрасно, как и всегда, в богатом красном с синим одеянии с золотым орнаментом. Зелёный цвет униформы Ван Чжи, которую он теперь носит, тёмный и достаточно строгий. Когда Дин Жун снова видит Ван Чжи в красном, прошлое и настоящее смешиваются у него перед глазами.
В наряде Ван Чжи всё ещё не хватает одной детали, и Дин Жун подходит к угловому столику и берёт чёрную шапку с крыльями.
Ван Чжи ловит его взгляд в отражении зеркала, и его глаза сияют, когда Дин Жун надевает шапку ему на голову.
— Как я выгляжу? — спрашивает он тоном человека, прекрасно знающего, что выглядит великолепно.
Знакомое тепло расплывается в груди Дин Жуна, заглушая его голос, и он просто кивает, слегка смутившись.
— О, цин ай дэ , — нежно мурлычет Ван Чжи, тут же поворачиваясь и протягивая руку, чтобы обнять лицо Дин Жуна. — Ты что, собираешься плакать?
Дин Жун моргает и понимает, что его глаза действительно полны слёз. “Ничего не поделаешь, — хочет объяснить он, — в воздухе витает пыльца, и глаза часто от этого слезятся”.
— Ты настолько счастлив? — бормочет Ван Чжи, проводя большими пальцами по щекам Дин Жуна. — Подумать только, ведь ты же был против этой идеи.
Чуть слышно фыркнув, Дин Жун собирается поспорить, что он вовсе не возражал против идеи Ван Чжи. Однако звон колокольчика у главных ворот прерывает их разговор.
Ван Чжи нежно целует Дин Жуна:
— Не плачь. Если кто и должен плакать, так это я — но мы не соблюдаем эти традиции, ты же помнишь?
Губы Дин Жуна изгибаются при мысли о Ван Чжи, громко плачущем согласно ритуалу.
Конечно, нет необходимости соблюдать большую часть обычных свадебных традиций, поскольку ни у того, ни у другого нет родственников. Вместо этого они пропускают все предварительные уговоры о браке и начинают со дня самой церемонии.
Следуя за Ван Чжи в главный зал их дома, где будет по-тихому проведена церемония, Дин Жун замечает, что там всё просто усыпано красными украшениями.
Бянь Лань и Сяо Хэ, две молодые дамы, которые вместе с ними перебрались на юг, последние несколько ночей усердно готовили декорации. Очевидно, они успели сделать больше, чем предполагал Дин Жун.
Он осматривает свод потолка, с которого свисают благоприятные пожелания, вырезанные из бумаги, а также красные фонари и тонкие полотна ткани.
Тан Фань и Суй Чжоу стоят у дверей, оба облачённые в свои официальные мантии. Широко раскрытые глаза Тан Фаня свидетельствуют о том, что Ван Чжи удалось, пригласив своих старых друзей, сговориться со всеми так, чтобы Тан Фань остался в неведении относительно того, зачем ему понадобится такой наряд.
— Ван Чжи, — Тан Фань, которого Дин Жун не видел уже два года, выглядит по-прежнему, такой же бледный и худой. — Суй Чжоу сказал, тебя повысили в должности.
Говоря это, он косится в сторону, метая взглядом кинжалы в человека, спокойно стоящего рядом с ним.
Уголок рта Суй Чжоу изгибается в самодовольной улыбке.
— Это письмо было фальшивым? — возмущается Тан Фань. — А я отозвался со всей искренностью!
— Это был предлог, — Ван Чжи обменивается довольным взглядом с Суй Чжоу, прежде чем повернуться к Тан Фаню. — Я не отказываюсь ни от одного ласкового слова, которое я написал тебе в том письме. Как ты можешь отрицать его подлинность?
Тан Фань ворчит, сбитый с толку осознанием, на что готов был пойти Ван Чжи, чтобы исполнить свой давний план. Дин Жун, которого Ван Чжи посвящал в своё время во все уловки Тан Фаня стремившегося уклониться от работы в Юньхэ, вовсе не удивлён.
— Но теперь, когда ты здесь, — Ван Чжи слегка склоняет голову, — не окажешь ли ты честь своему старому другу организовать свадебную церемонию?
Дин Жун с удивлением отмечает, что Тан Фань тут же прерывает свои возмущения. Он выглядит растроганным.
— Конечно, — Тан Фань оглядывается на храм и алтарь, временно обустроенные в углу комнаты, где обычно размещается полка с произведениями искусства и разными драгоценностями. — Прямо сейчас?
Ван Чжи пожимает плечами.
— Когда же ещё?
Суй Чжоу начинает тихо извиняться, собираясь выйти во двор, откуда до Дин Жуна сквозь стены доносится шум голосов других гостей.
— Можешь остаться, — говорит Ван Чжи. — Мы просто почтим память предков, это не займёт много времени.
К счастью, Суй Чжоу, кажется, понимает, что Ван Чжи не просто проявляет вежливость, а просит его заменить обычно присутствующих на церемонии членов семьи, поскольку ни у кого из них не осталось кровных родственников, о которых им было бы известно. Дин Жун даже пытался разыскать сводную сестру, которую помнил из своего детства, но выяснил, что она скончалась несколько лет назад, не оставив после себя детей.
Тан Фань, прокашлявшись, произносит несколько выразительных фраз о союзе и долголетии. Его речь красива, но Дин Жун, никогда не увлекавшийся поэзией, не обращает внимания на слова.
Вместо этого он мысленно измеряет расстояние в несколько шагов, которые потребуются, чтобы добраться до Ван Чжи и заключить его в объятия.
Ван Чжи слушает чуть более внимательно, и улыбка освещает его лицо. То самое лицо, которое знакомо Дин Жуну уже пятнадцать лет — теперь оно немного старше, но не менее красиво. Дин Жун обожает это лицо, даже когда на нём отражается гнев, даже когда Ван Чжи хмурится и злится на него, потому что что-то идёт не так в столице империи, или, скорее, в столичном городе Нанкине, где они оба служат последние пять лет.
Взгляд Ван Чжи встречается с глазами Дин Жуна, и Дин Жун чувствует себя ошеломлённым нереальностью всего происходящего.
Это на грани абсурда.
Кто они такие, чтобы проводить свадебную церемонию по собственной прихоти, без официальных документов, без брачного посредника, без чьего-либо благословения? Кто они такие, если всё это время их отношениям не находилось формального определения, чтобы теперь стоять здесь в церемониальных одеждах, которые Ван Чжи заказал у одного из самых опытных портных Нанкина?
Дин Жун моргает и видит, как отблески веселья отражаются в глазах Ван Чжи. “У тебя затуманиваются глаза, да?” — поддразнивает тот, не произнося ни слова.
“Это дым от благовоний”, — думает Дин Жун. Он глубоко вдыхает и моргает, чтобы избавиться от размытости во взгляде, когда Тан Фань предлагает им поклониться друг другу, чтобы выразить своё уважение.
Они низко кланяются три раза в унисон, а затем поворачиваются, чтобы преклонить колени перед святыней. Ван Чжи протягивает руку, и Дин Жун не задумываясь берёт её и ведёт его вперёд, хотя лицо Ван Чжи не скрывает фата невесты, которая могла бы помешать ему видеть дорогу.
Тонкая рука Ван Чжи давно знакома Дин Жуну, она мягкая и тёплая на ощупь. Он не отпускает эту руку до самого последнего мгновения, жадный до прикосновений скорее по привычке, чем от реального беспокойства.
Когда Тан Фань заявляет, что они должны отдать дань уважения предкам, которых они не знают, Дин Жун просто возносит молитву в память о своей семье, в то время как Ван Чжи отдаёт почести покойной Вань Чжэньэр и императору Мин, которые его воспитали. Наконец, они зажигают благовония в честь бодхисаттвы Гуаньинь, избранного ими божества.
Ритуалы выполняются в полной тишине, за исключением шёпота нескольких молитв. Дин Жун в какой-то момент слышит тихий шорох шагов позади себя, но не обращает внимания и вглядывается в изображение Богини Милосердия, которая наблюдает за печалями этого мира и облегчает страдания людей.
Он не особо религиозен, но сейчас искренне взывает к буддийскому божеству. Ели на свете есть боги, то он полагает, что многим обязан сострадательному руководству святой Гуаньинь.
Когда они снова встают, Дин Жун чувствует лёгкое головокружение, такое же, как если бы он проснулся после полуденного сна. Он неуверенно проводит рукой по юбке, отчего-то чувствуя незавершённость. Вот и всё, полагает он.
— Чайной церемонии или ритуала в свадебной комнате не будет, — говорит Ван Чжи, больше для Тан Фаня.
— Чушь! — возмущается Тан Фань. — Вы не можете закончить без самой важной части!
В руках у него почему-то красный шарф — нет, это один из тонких матерчатых флагов, которые висели на стене.
Дин Жун не может вспомнить, когда Тан Фань успел взять его, но вдруг понимает, чем был занят Суй Чжоу во время ритуального преклонения колен: теперь тот держит поднос с двумя маленькими церемониальными чашами, которых Дин Жун никогда раньше не видел. Очевидно, Суй Чжоу плёл свои собственные интриги.
Тан Фань связывает чаши вместе и протягивает им с сияющим лицом.
Один взгляд в застывшие глаза Ван Чжи говорит Дин Жуну, что они без вопросов проведут церемонию распития вина, и он делает шаг вперёд, слегка наклоняясь, чтобы переплести свою руку с рукой Ван Чжи, когда они берут свои чаши.
Ван Чжи резко моргает, пока Суй Чжоу наполняет их вином из османтуса, и Дин Жун чувствует, как странная нервозность, возникшая будто из ниоткуда, стискивает его грудь.
Нелепо так себя чувствовать — они же не впервые сегодня встретились, как некоторые пары. Возможно, просто… просто его озадачивает момент для всего этого.
Когда два месяца назад Ван Чжи небрежно предложил пожениться, он не возражал, хотя с тех пор Ван Чжи нередко поддразнивал его.
Он только удивился.
— Почему? — сорвалось с его губ.
— Потому что пора, — объяснил Ван Чжи.
…
Было утро. Ван Чжи готовился уйти на весь день в управу Нанкина, и по всем расчётам, это было странное время для того, чтобы сделать паузу и сказать такую вещь, как "нам нужно пожениться до смены времён года, тебе так не кажется?"
Дин Жун деловито упаковывал бухгалтерские книги, чтобы взять с собой на службу, но его руки замерли, когда он услышал этот вопрос.
— Не размышляй об этом слишком долго, мой дорогой, — поддразнил Ван Чжи. — Иначе я уйду первым.
Дин Жун кивнул. Он в любом случае собирался в первую очередь встретиться со своим человеком в департаменте перевозок и снабжения.
Он вернулся к делам, увязал в стопку бумаги и, когда Ван Чжи обошёл вокруг стола, подставил ему щеку. Поскольку он уже склонился над столом, складывая свои вещи, Ван Чжи вообще не пришлось наклоняться, чтобы запечатлеть на его щеке поцелуй.
Как только Ван Чжи вышел из дома, Дин Жун прервал своё занятие, чтобы обдумать это предложение.
Свадьба.
Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Он всегда принадлежал Ван Чжи, и они были императорскими евнухами, так зачем ему вообще думать об этом? И какое это могло иметь значение?
Но если Ван Чжи готов был устроить небольшое свадебное представление, Дин Жун был более чем готов согласиться с ним.
Он сказал об этом Ван Чжи позже той же ночью, когда сидел на краю их кровати, а руки Ван Чжи распутывали его волосы, заплетённые в косу.
Весь день они не вспоминали о том, что в любом случае было скорее случайным предложением, но, как и все темы их разговоров, не было забыто.
Руки Ван Чжи замерли.
— Ты уверен?
Дин Жун фыркнул и повернулся к нему.
— А почему бы и нет?
— Сегодня утром ты не выглядел таким восторженным, — сказал Ван Чжи. Его губы изогнулись, показывая, что к его словам не следует относиться всерьёз. Он не был по-настоящему расстроен.
— Ван Чжи, — серьёзно проговорил Дин Жун. — Моё сердце принадлежит тебе, несмотря ни на что.
Выражение лица Ван Чжи смягчилось, улыбка стала слаще, а глаза превратились в узкие полумесяцы. Он забрался на колени Дин Жуна и обхватил руками его шею.
— Я знаю. И моё принадлежит тебе.
Дин Жун улыбнулся, обнимая Ван Чжи за талию.
— Но теперь пришло время… — протянул он, вторя мыслям Ван Чжи.
— Ну, боюсь, ты не становишься моложе, Дин Жун, — сказал Ван Чжи, и хотя это напоминание не вызвало досаду у Дин Жуна, он оттолкнул Ван Чжи так, что тот аккуратно шлёпнулся на спину и расплылся в ухмылке, когда Дин Жун потянулся следом, нависая над ним и устраивая руки по бокам от его головы.
Нахмурившись, Дин Жун попытался напомнить Ван Чжи:
— Ты понимаешь, что мы не можем по закону…
— Тише, — оборвал Ван Чжи, приподнявшись на локте и притянув Дин Жуна ближе. — Кого вообще волнует закон?
— Баобао , — Дин Жун рассмеялся, когда Ван Чжи откинул волосы, упавшие ему на лицо. — Ты и есть закон. — Но всё же добавил: — Хорошо бы сыграть свадьбу весной. Должны ли мы получить предсказание?
Ван Чжи устремил на него испепеляющий взгляд. Он не верил в гадания.
— Младший жених должен взять на себя роль невесты, — продолжил Дин Жун, притворяясь серьёзным. — У тебя есть приданое, которое ты можешь мне предложить?
Ван Чжи дёрнул его за волосы.
— Продолжай болтать. Посмотрим, что из этого выйдет.
Но Дин Жун только расхохотался. Он позволил бёдрам Ван Чжи выгнуться ему навстречу и перевернул его так, что Ван Чжи оказался сверху и мог делать всё, что ему заблагорассудится.
Дин Жун был совершенно доволен этим и потянулся, чтобы встретить поцелуй Ван Чжи. Вопрос со свадьбой к этому моменту был мысленно им решён, и его ум занимали более интересные вещи. Во всяком случае, на этот вопрос всегда был очевидный ответ — конечно, они поженятся.
…
— А теперь, — говорит Тан Фань в день их маленькой скромной свадьбы, — я приглашаю женихов выпить, чтобы их союз был благословлен долгим и гармоничным браком.
Дин Жун ждёт, пока Ван Чжи кивнёт ему в знак согласия, и наклоняется ему навстречу. Ван Чжи тоже слегка наклоняется. Им удаётся выпить, не пролив ни капли вина.
Это несложное достижение, и Дин Жун знает, что они не потерпели бы неудачу ни разу за дюжину жизней, но всё же в нём вспыхивает искра удовлетворения, как будто судьба их брака вполне могла зависеть от этого единственного символического действия. Когда они разъединяют руки и Суй Чжоу принимает у них чаши, Тан Фань хлопает в ладоши и объявляет их связанными перед лицом небес, пусть и не в соответствии с Законом Великой Мин.
— А теперь мы наконец поедим! — восклицает Тан Фань, и Дин Жун думает, что ему вовсе не кажется, будто аплодисменты, следующие за этими словами, немного громче, чем прозвучавшие несколькими мгновениями ранее.
— Тссс… — успокаивает Ван Чжи, ласково подталкивая Тан Фаня к дверям.
Суй Чжоу после короткой паузы кланяется и бормочет поздравления, прежде чем пойти следом за Тан Фанем, который распахивает двери и радостно объявляет:
— Свершилось!
— Я не ощущаю никакой разницы. — Ван Чжи поворачивается к Дин Жуну и поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.
Дин Жун улыбается минутной неуверенности на лице Ван Чжи — слегка прищуренному и преданному взгляду, который говорит, что он внезапно задаётся вопросом, в чём смысл всех этих церемоний.
— Это хорошо, — говорит Дин Жун, прижимая ладонь к щеке Ван Чжи. — Я бы не хотел, чтобы это что-то изменило.
Задумчивое выражение исчезает, снова сменяясь сияющей улыбкой, когда Ван Чжи придвигается ближе и обнимает Дин Жуна.
— А ты? Как себя чувствует мой муж?
Дин Жун склоняет голову в знак приглашения — давай, выясни это — и Ван Чжи целует его губы, ещё хранящие вкус медового вина. Его руки крепче обнимают Дин Жуна, и он либо забывает, либо решает больше не заботиться о складках на своём халате.
Призыв “Ван-дагэ! ” нарушает тишину, и они отступают друг от друга, когда в дверном проёме за плечом Ван Чжи появляется Сяо Хэ. Её волосы красиво уложены в дневную причёску, лицо, имеющее форму сердечка, тревожно нахмурено.
— Пожалуйста, поторопитесь! Мы не можем начать, пока вы не выйдете, — призывает она. — А Тан-дажэнь всё пытается заглянуть в кухню!
Она огорченно вздыхает и хмурится, снова быстро исчезая за дверью.
Когда она уходит, Дин Жун смотрит на Ван Чжи и ухмыляется, видя страдальческое выражение на его лице.
— Пойдём, — зовёт он, разглаживая одежду Ван Чжи. — Давай не будем заставлять желудок Тан Фаня мучиться в ожидании.
— Мы ждали целую вечность на его свадьбе, — ворчит Ван Чжи.
На самом деле, они тогда опоздали специально, чтобы не ждать в банкетном зале, но Дин Жун не стал напоминать Ван Чжи о чём-то, что тот предпочитает не вспоминать.
Дин Жун смеётся и целует Ван Чжи в лоб.
— Это ты всего этого хотел, — говорит он, как будто сам не имеет к этому никакого отношения.
Ван Чжи закатывает глаза, берёт Дин Жуна за руку и ведёт через двор к боковому залу, где для пиршества приготовлено ещё больше украшений.
Список гостей был коротким, так как соратникам из Хэтао не хватало времени, чтобы проделать весь путь на юг, и ни Ван Чжи, ни Дин Жун не сочли идею приглашения своих бывших сослуживцев столь уж привлекательной.
Конечно, приглашения получили Тан Фань и Суй Чжоу, а также Дун-эр — или А-Дун, как она сама всем представлялась, — вместе с мужем и годовалой дочерью. Поскольку Дин Жун хотел пригласить Пэй Хуая, с которым он поддерживал связь, в конечном итоге они пригласили всю большую семью Суй-Тан.
Яо Дун — один из бывших телохранителей Ван Чжи и Син Хуншу — глава ополчения в Хэтао также приехали со своими жёнами. Дин Жун на минуту разделился с Ван Чжи, чтобы сначала поприветствовать их и представить друг другу, хотя, похоже, все гости уже познакомились.
— Дин-дажэнь, — приветствует его Пэй Хуай, прерывая свою интересную беседу с Цзянь Би и поворачиваясь, когда Дин Жун подходит. — Поздравляем! Кстати, тебе известно, что Яо фужэнь — дочь человека, который занимается бальзамированием тел?
— Конечно, — кивает Дин Жун, глядя на Цзянь Би, которая выглядит весьма заинтересованной. Без сомнения, Пэй Хуай задавал ей вопросы и вовлекал в разговор о последних новостях в сфере бальзамирования, которые он слышал.
Дин Жун видит, как на другой стороне комнаты Дун-эр знакомит Ван Чжи с маленькой дочкой, передавая младенца ему на руки. Её рот не закрывается ни на миг. Ей удалось поймать его, и теперь она спешит рассказать всё о последних годах своей жизни, которые она не могла подробно описать в своих письмах.
Служанки Бянь Лань и Сяо Хэ вносят в комнату первое блюдо этого пира — охлажденные куски мяса и медузы, и Дин Жун слышит, как Тан Фань и его племянник Пэй Чжань — Дин Жуну кажется, что восьмилетнего мальчика зовут именно так — издают возбуждённые возгласы.
Он принимает поздравления от Яо Дуна и Син Хуншу и снова обходит стол, чтобы присоединиться к Ван Чжи, забирает извивающегося младенца из его рук и возвращает девочку мужу Дун-эр, легкомысленному учёному по имени Цянь Ань, который вынужден отвлечься от разговора с Тан Юй.
Когда в доме так много людей, неизбежно создаётся хаос, но каждый успокаивается по-своему — по крайней мере, на мгновение.
Девушки суетятся, принося новые блюда, и вскоре к ним присоединяется жена Син Хуншу, Вэй Ли. К третьей перемене блюд Дун-эр решает тоже помогать подавать кушанья, скорее всего, чтобы самой заглянуть в меню.
В конце концов, как и ожидал Дин Жун, небольшое торжественное пиршество превращается в неформальную встречу.
Дин Жун сидит рядом с Ван Чжи и лениво слушает подробный отчёт Тан Фаня о недавнем расследовании, которое привлекло его внимание. Дело было связано с пропажей двух десятков ящиков крепкого вина, а также с обнаружением мёртвого тела в кладовой и разбитой банки крема для рук с ароматом жасмина, брошенной на лестнице.
Дело не кажется слишком выдающимся в том виде, как его рассказывает Тан Фань, но Дин Жун не уверен, приукрашивает ли это рассказчик или действительно две дюжины ящиков вина пропали из запертой комнаты без свидетелей. Возможно, считает Дин Жун, имевшихся свидетелей просто недостаточно тщательно допросили.
Когда подают пятое блюдо — жареного поросёнка — Дин Жун замечает озорное выражение на лицах двух сыновей семьи Пэй-Тан. Пэй Цзюнь — как оказалось, так зовут мальчика, — в какой-то момент додумывается стучать палочками для еды по тарелке. Откуда он услышал о такой традиции в юном возрасте, Дин Жун не знал, но Хэ Чэн присоединяется к нему, и в мгновение ока комнату наполняет какофония стука.
Пятнадцать голов поворачиваются туда, где сидят Дин Жун и Ван Чжи, и Дин Жун неуверенно смотрит на Ван Чжи, который в ответ поднимает брови. Глупые они, правда?
— Давай же, дагэ! — восклицает Бянь Лань, когда палочки стихают.
“Это неловкая традиция свадебной пирушки”, — думает Дин Жун, но Ван Чжи плавно наклоняется и кладёт руку ему на затылок, притягивая его для крепкого поцелуя в губы.
Он слышит, как дети, которые затеяли всё это, визжат от восторга и отвращения.
Когда Ван Чжи отстраняется, на его лице расплывается самодовольство. Возможно, он чувствует жар, вспыхнувший за воротником Дин Жуна. Он слегка сжимает его затылок, прежде чем отпустить и повернуться, чтобы взглянуть на Пэй Цзюня, который закрывает глаза своими маленькими ладошками.
— Чудовищно, правда? — Ван Чжи насмехается, глядя как Тан Юй с улыбкой протягивает руку и гладит Пэй Цзюня по голове. — Когда-нибудь ты будешь думать иначе.
Пэй Цзюнь резко заваливается на бок и прячется под столом, пока взрослые смеются над его выходками. Дочь А-Дун, которую ласково зовут Ню-эр, реагирует на шум возбуждёнными звуками.
Затем Син Хуншу встаёт и провозглашает тост, высоко поднимая чашу:
— Пусть Ван-дуцзюнь и Дин-дажэнь живут счастливо вместе, пока их волосы не станут седыми от старости!
За этим следует ещё несколько тостов.
К седьмой перемене блюд Дин Жун, раскрасневшись, в основном сидит молча и спокойно слушает разговоры вокруг него, с отстранённым интересом наблюдая, как половина гостей за столом продолжает с аппетитом есть.
“Куда в них столько вмещается?” — задаётся он вопросом.
Пир устроили немного раньше, чем обычно, поскольку Дин Жун и Ван Чжи просто совместили свои выходные дни, чтобы сыграть свадьбу. По мере того, как вечер заканчивается, сыновья семьи Пэй извиняются, выходя из-за стола, чтобы уйти с Сяо Хэ и Бянь Лань поиграть, или исследовать конюшни, или искать кошку, которая теперь живёт на заднем дворе, потому что Сяо Хэ взялась её кормить. Дин Жун не совсем уверен, что знает, как развлекаются маленькие дети. Он не помнит, как развлекался, когда был в возрасте Пэй Цзюня.
После десерта Тан Фань встаёт и объявляет, что, как назначенный распорядитель церемонии, несмотря на то, что у него было мало возможностей что-то организовать в день свадьбы, он хотел бы произнести ещё один тост.
— Тан-дагэ, постарайся быть кратким, — шепчет ему Дун-эр.
Дин Жун кивает в знак согласия. Какой бы глубокомысленной ни была предыдущая речь Тан Фаня, она довольно подробно и поэтически отражала… хм… что-то, связанное с гармонией душ, смутно вспоминает Дин Жун. Он уверен, что завтра снова всё вспомнит, но его способности начинают таять с каждым новым тостом.
В то время как Ван Чжи от выпивки обычно первым теряет равновесие, Дин Жун, как правило, сначала теряет голову.
— Тише ты, — бормочет Тан Фань. Он поднимает выше чашу с вином и смотрит через стол. — Как бы это покороче? Вы двое достойны друг друга.
Яо Дун хлопает в ладоши.
— Ты правильно понимаешь, Тан-дажэнь, — говорит он, и они с Син Хуншу хлопают громче всех, прежде чем опрокинуть свои чаши.
Ещё немного разговоров, и Дин Жун под конец договаривается о встрече с Пэй Хуаем позже на неделе, чтобы представить его известному алхимику, ставшему теперь монахом в местном храме.
К тому времени, когда дети возвращаются в зал, Дин Жун снова молча слушает окружающих — в основном, спор идёт между Цянь Анем, Син Хуншу и Цзянь Би о поэте, с которым Дин Жун не знаком, но чью работу, по-видимому, считает гениальной Син Хуншу, средней - Цянь Ань и глупой игрой слов - Цзянь Би, которая, как выясняется, имеет очень твёрдое мнение в том, чтобы придерживаться поэтической формы.
Дин Жун поворачивается, желая выяснить, чем занят Ван Чжи, и обнаруживает Ню-эр снова у него на руках. На этот раз малышка не сопротивляется его хватке и просто засыпает у него на коленях.
Сам Ван Чжи обсуждает с Суй Чжоу и Тан Фанем недавнюю ссору между одним из старших цензоров и главой военного ведомства Нанкина. Дун-эр сидит между ними всеми и вертится на своём месте, подшучивая над Пэй Цзюнем, удерживающим на руках рыжую полосатую кошку.
Дин Жун наклоняется ближе к Ван Чжи, чтобы посмотреть на почти уснувшую Ню-эр, в то время как её веки то открываются, то закрываются в проигранной битве со сном.
— Малышка засыпает, — замечает Пэй Цзюнь, тоже оглядываясь на неё.
Дун-эр забирает дочку обратно у Ван Чжи, а Цянь Ань, её супруг, обходит вокруг стола, уточняя, должен ли он отнести её в гостиницу, где они остановились в городе.
— Мы тоже уходим? — спрашивает Пэй Цзюнь, поворачиваясь к Пэй Хуаю.
— Дети устали, — вздыхает Тан Юй, — я могу отвести их домой…
После этих слов все начинают вставать из-за стола, говоря все сразу в большой суете, с большим количеством смеха и гама, который в конечном счёте заканчиваются ещё несколькими турами распития вина, несколькими красными конвертами, всунутыми в руки Дин Жуна, и наконец, семейство Пэй-Тан поднимается, чтобы уйти, а вслед за ними все остальные пары по очереди решают, что завтра их тоже ждёт работа.
Однако проходит ещё какое-то время. Все слоняются по двору, садится солнце, а земля покрывается длинными тенями вперемежку с оранжевым светом. Они растягивают прощание и подтверждают намерения встретиться снова на неделе, и Дин Жун забирает кошку у Сяо Хэ, чтобы Пэй Цзюнь не задавил её до смерти, слезливо прощаясь с ней.
Как только большинство гостей уходят, Ван Чжи оборачивается и хмурится, видя, как Дин Жун молча стоит во дворе, баюкая на руках мурлыкающую кошку.
— Это животное грязное, — мягко упрекает он.
— Я скажу Сяо Хэ, чтобы она завтра её вымыла, — рассеянно отвечает Дин Жун, почёсывая пальцами открытое пузико кошки.
Ван Чжи смотрит на кошку сверху вниз и усмехается.
— Смотри, как она потолстела… — он протягивает руку, чтобы погладить её по голове, как раз в тот момент, когда Тан Фань и Суй Чжоу, уходящие последними, подходят, чтобы попрощаться.
Тан Фань улыбается.
— Я уверен, что Дин Жуну всё же больше по нраву тишина и покой, — замечает он.
Дин Жун фыркает. На самом деле, он не возражает против компании, и уж точно не возражает сейчас против Тан Фаня.
— Чепуха, — откликается он. — Мне было приятно снова увидеть тебя.
Он поворачивается и кивает также Суй Чжоу, взгляд которого слегка помутнел, хотя и далеко не такой пьяный, как у Тан Фаня.
— Айя! — громко вздыхает Тан Фань, покачиваясь на месте. — Количество свадебных пиров, которые нужно посетить, сокращается…
Дин Жун предполагает, что тот думает об отсутствии перспектив вкусно поесть на свадебной пирушке в ближайшем будущем.
Суй Чжоу подтверждает его мысли, поворачивая голову и кладя руку на спину Тан Фаня:
— Как ты можешь всё ещё думать о еде?
Голос у него ласковый и ничуть не удивлённый.
Тан Фань улыбается в ответ, глаза почти закрыты:
— О, всё хорошо, — мычит он. — Гуанчуань, ты можешь…
Суй Чжоу кивает и хлопает его по спине с твердостью, от которой все слова, похоже, вылетают из головы Тан Фаня.
— Ладно, ладно, — ноет тот, перехватывая руку обидчика, и крепко прижимая её к груди. — Ну, мы ещё зайдём к вам в гости, прежде чем уехать. В следующий раз я принесу показать свою рукопись.
— Жду с нетерпением, — откликается Ван Чжи.
Несмотря на то, что Дин Жун не возражает против компании, он полагает, что ему всё это по-прежнему не очень-то нравится. Он утомился от долгих разговоров с гостями, и вино и еда ничем не могли здесь помочь.
Пока Ван Чжи обменивается последними словами с Суй Чжоу и Тан Фанем, Дин Жун смотрит на кошку Сяо Хэ и гладит большим пальцем по мордочке, пытаясь вспомнить, как Сяо Хэ и Бянь Лань её называют. “Мими” смутно мелькает на краю сознания. Или А-Мэй? Мими звучит лучше.
Мими утыкается носом в его ладонь, требуя больше ласки, и Дин Жун гладит её, загипнотизированный громким мурлыканьем, пока не замечает звук шагов где-то в стороне.
Он поднимает глаза и видит, как Ван Чжи провожает к воротам Суй Чжоу и Тан Фаня. Оставшись позади, Дин Жун просто кивает на прощание, когда они оборачиваются в последний раз.
Когда Ван Чжи закрывает ворота и тяжёлый деревянный засов со стуком опускается, Мими вздрагивает и вырывается из рук Дин Жуна.
Он с грустью наблюдает, как кошка убегает на кухню, но легко отвлекается на руку, обвивающую его спину.
Ван Чжи возникает рядом, тяжело приваливается к Дин Жуну, прислоняется щекой к его плечу, когда тот смотрит на него слегка расфокусированным взглядом.
— Привет, — тихо говорит он.
Обнимая Ван Чжи, Дин Жун чувствует, как улыбка легко расплывается по его лицу.
— Привет. Ты как?
— Жарко. — Ван Чжи на мгновение морщит нос и оглядывает опустевший двор. — Где девушки?
Из кухни доносится лязг, за которым следует громкий смех Бянь Лань, будто отвечая на вопрос вместо Дин Жуна.
Ван Чжи тащит Дин Жуна обратно в дом.
— Прежде чем они остановят нас… — он пьяно хихикает, хотя Дин Жун не уверен, почему служанки должны их остановить. Разве что, чтобы пожелать доброй ночи. Как бы то ни было, он следует за Ван Чжи, на удивление быстро вернувшимся обратно в главный дом, ныряя через зал, всё ещё украшенный красным.
Как только они добираются до спальни, Ван Чжи снимает шапку и начинает возиться с завязками на боку.
Дин Жун в углу комнаты наливает воду в умывальник, ополаскивает руки после кошки, помня, что у Ван Чжи всегда была лёгкая аллергия на мелких домашних животных, хотя он их очень любит. Это не было большой проблемой в Хэтао, но теперь, когда они, похоже, завели себе кошку...
К тому времени, как он поворачивается, Ван Чжи уже переодевается в более лёгкий простой халат и разваливается на животе поперёк кровати.
Дин Жун усмехается.
— Ты не так уж много выпил, правда? — спрашивает он, сняв свою шапку и осторожно стягивая одежду, чтобы бросить на стойку рядом с одеждой Ван Чжи. Он решает, что позже сложит всё должным образом, сбрасывает обувь и подходит ближе, чтобы стянуть сапоги с ног Ван Чжи, которые свешиваются с края кровати.
Затем он забирается на постель и шлёпает Ван Чжи по ягодице, чтобы тот подвинулся и освободил ему немного места.
Ван Чжи перекатывается на бок.
— Лао гун , — он дуется. — Как ты мог ударить меня в нашу первую брачную ночь?
Дин Жун вытягивается на кровати рядом с ним и придвигается ближе, проводя рукой вдоль бока Ван Чжи.
— Прости. Было больно? — он изучает хмурые складки на лбу Ван Чжи, вызванные притворным негодованием.
С такого близкого расстояния он может разглядеть тонкие морщинки на лице Ван Чжи. Их совсем немного — Ван Чжи всегда был довольно внимателен к своей внешности, — но несколько морщинок залегли в уголках его глаз, и с этим ничего не поделаешь. Очарованный этими крошечными недостатками на безупречно гладкой коже, Дин Жун тянется и осторожно проводит большим пальцем по лицу Ван Чжи, затем по его лбу, разглаживая складки.
Ван Чжи щиплет его за талию и недовольно ворчит:
— Что ты делаешь?
Его глаза слегка сужаются, когда он встречается взглядом с Дин Жуном.
— Я люблю тебя, — отвечает Дин Жун полушёпотом. Они не говорят это часто — ни один из них. Он чувствует себя глупо, произнося это вслух даже сейчас, но, конечно, это только из-за отсутствия практики.
Тревожные морщины на лбу Ван Чжи исчезают. Он улыбается, тянется к Дин Жуну и дразнит поцелуями его подбородок, щёку и уголок губ, но внезапно останавливается и начинает отстраняться.
Дин Жун возвращает его, обнимает и притягивает ближе, захватывая губы Ван Чжи медленным поцелуем.
Его движения не слишком точны, учитывая умеренное количество выпитого вечером вина, но Ван Чжи не возражает против беспорядочных поцелуев и удовлетворённо мычит в ответ, подаваясь вперёд и толкая Дин Жуна на спину.
— Постой, подожди, — резко говорит Ван Чжи и отстраняется.
Ладонь Дин Жуна на спине Ван Чжи невольно напрягается, но Ван Чжи отодвигается лишь настолько, насколько ему это необходимо, чтобы посмотреть Дин Жуну прямо в глаза.
Он на мгновение прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться.
— Я тоже тебя люблю, — говорит он, и Дин Жун чувствует тепло в груди. Он, конечно, это знает, но так приятно получить напоминание.
— Даже когда ты станешь сморщенным, как чернослив, и все твои волосы выпадут, и ты не сможешь видеть дальше своей руки, я всё равно буду любить тебя, — твёрдо добавляет Ван Чжи.
Дин Жун усмехается, это впечатляет его уже меньше.
— Ты говоришь так, будто этот день совсем близко.
Ван Чжи корчит гримасу.
— Ну, а как насчёт меня?
Даже в состоянии алкогольного опьянения Дин Жун прекрасно чувствует разные изменения в настроении Ван Чжи. Он не может удержаться от улыбки, видя беспокойство на лице Ван Чжи.
— Поэтому ты хотел жениться? — догадывается он. — Чтобы оставить меня рядом, когда ты станешь старым и уродливым?
— Не смеши меня, — возражает Ван Чжи. — К тому времени ты станешь ещё старше и уродливее.
Его глаза скользят по лицу Дин Жуна, в них остаётся неуверенность несмотря на его пренебрежительный тон.
Дин Жун поцелуем стирает лёгкую угрюмость с его глаз.
— Я люблю тебя сейчас, — говорит он между поцелуями, — и я буду любить тебя, даже когда мы состаримся и наши спины искривятся так сильно, что мы сможем весь день смотреть только себе под ноги.
Ван Чжи чуть слышно фыркает от удовольствия и замолкает, больше не заинтересованный в разговоре, поскольку его губы требуют ещё одного поцелуя от Дин Жуна.
“Есть что-то особенно приятное в том, чтобы целовать кого-то, кого ты целовал раньше тысячу раз”, — думает Дин Жун. Каждый цунь на теле Ван Чжи ему знаком. Каждое прикосновение — такое же, что он чувствовал раньше, и поэтому так комфортно ощущать, как рука Ван Чжи скользит вдоль его бока, как слегка прохладна его ладонь на животе под краем рубашки.
Исследования их рук и ртов похоже на нанесение на карту знакомой территории, и поэтому Дин Жун знает, чего следует ожидать от чуть заметной дрожи, которая пробегает по телу Ван Чжи, когда он ласкает рукой его спину и нежно прикусывает губу. Он знает, как губы Ван Чжи, скользящие вниз по его шее, едва касаясь кожи, будут тянуться следом за покалыванием, которое не утихнет, пока Ван Чжи, наконец, не остановится, чтобы поцеловать его в основание шеи.
Не каждый их вечер заканчивается одеждой, разбросанной по полу, чаще всего они останавливаются на том, что Ван Чжи просто прижимается к его боку.
Когда обмен поцелуями становится бессовестно ленивым, Ван Чжи со смехом падает на кровать и притягивает к себе Дин Жуна, крепко обнимая его и прижимаясь головой к его груди.
Пока пальцы Ван Чжи выводят бессмысленные узоры на его рёбрах, Дин Жун смотрит на деревянный потолок над ними и забрасывает руку за голову, удобно устраиваясь в тёплой тишине.
— Дин Жун, — спустя мгновение мягко зовёт Ван Чжи, и при звуке его голоса Дин Жун просыпается, понимая, что начал дремать в тишине.
— Хм?
Ван Чжи приподнимается на локте и тянется за голову Дин Жуна, осторожно разгибая его руку.
— Не спи так, завтра рука затечёт и будет болеть.
— Хм, — отвечает Дин Жун и садится, потому что ему всё равно ещё есть чем заняться, прежде чем уснуть.
Нужно установить часы с благовониями, и он должен расплести свою косу, чтобы не проснуться с головной болью после сна на чём-то, похожем на твёрдую шишку на затылке.
Ван Чжи тянет его за руку, укладывая обратно.
— Я не говорил, что надо вставать, — ворчит он, похоже, раздосадованный, потому что использовал Дин Жуна вместо подушки.
Но Дин Жун так же настойчив, как сам Ван Чжи, когда решает что-то сделать, и потому ему в конце концов удаётся убедить Ван Чжи устроить голову на своей настоящей подушке и позволить Дин Жуну соскользнуть с кровати, чтобы навести порядок по углам их комнаты.
В конце концов, он складывает свадебные одежды и аккуратно опускает их в деревянный сундук, не зная, что ещё с ними делать. Одеяния слишком роскошны для него, чтобы надевать их по какому-то менее формальному поводу, и не похоже, что у него были какие-то причины, чтобы его приглашали на другие подобные мероприятия. Он, возможно, мог бы надеть средний халат сливового цвета для приятного выхода из дома, но красный верхний — вовсе не его обычная одежда. Возможно, из него можно что-то сделать… подушку или что-то в этом роде.
Дин Жун качает головой. Он позволит Ван Чжи принимать такие решения.
Когда фонари погашены, темнота в комнате становится непроницаемой. Несколько лет назад Дин Жун, вероятно, всё ещё мог видеть довольно хорошо в темноте, но теперь он смирился с тем фактом, что его зрение начинает естественным образом ухудшаться и он находит дорогу обратно в кровать по памяти.
Ван Чжи, похоже, уже спит, когда Дин Жун забирается под одеяло, но всё же инстинктивно подкатывается к Дин Жуну, почувствовав, как под ним прогибается матрас.
Дин Жун поправляет одеяло вокруг Ван Чжи, прежде чем лечь. “Как это мило”, — сонно думает он, уткнувшись головой в подушку. Это мирное сожительство… это больше, чем он мог когда-либо мечтать для себя в молодости. Ещё несколько недель назад женитьба находилась за пределами его собственного воображения.
Ван Чжи делает вещи возможными… он делает Дин Жуна счастливым…
…
На следующее утро Ван Чжи будит Дин Жуна, стягивая с него одеяло.
— Доброе утро, старик, — напевает он, когда глаза Дин Жуна распахиваются.
Дин Жун смотрит затуманенным взглядом на самодовольное лицо Ван Чжи, но он знает, что заслуживает подобного обращения за все те случаи, когда сам будил Ван Чжи одним и тем же способом.
Дин Жун садится, и его голова трещит так, что он сожалеет, что не выпил больше воды перед сном. Когда Ван Чжи забирается к нему на колени, это немного компенсирует внезапную потерю тепла и приступ боли в затылке.
Ван Чжи уже почти одет для дневной работы, лицо свежее, волосы уложены. Всё, чего ему не хватает — это его гуаньфу .
— Ты выглядишь ужасно.
Дин Жун морщит нос. Конечно, он выглядит ужасно — он же только что проснулся.
Он оглядывает комнату и в свете фонарей замечает, что благовония в часах ещё не догорели до конца, а это значит, что Ван Чжи проснулся рано по своим собственным причинам.
— Что-то случилось? — спрашивает он.
— На этот раз Цзян шоубэй , видимо, окончательно будет отправлен в отставку, — говорит Ван Чжи и потирает щёку, прежде чем снова встать. — Я пойду в управу чуть раньше. Снаружи ждёт повозка.
Дин Жун ещё немного просыпается, проводя рукой по лицу и стирая с глаз сонливость.
— Будут неприятности?
— Если и будут, то только для Цзян Цуна, — доносится голос Ван Чжи с другого конца комнаты, где он заканчивает одеваться.
Дин Жун потягивается и какое-то время просто сидит на краю кровати, разглаживая пальцами спутавшиеся волосы и наблюдая, как Ван Чжи поспешно собирается. Он встаёт и направляется в угол комнаты, чтобы умыться. Ван Чжи оборачивается, чтобы посмотреться, как он выглядит в зеркале.
— Лю Лан может снова прийти сегодня утром, — начинает Ван Чжи, возвращаясь к нему.
Дин Жун чистит зубы, тщательно растирая порошок.
Ван Чжи встаёт рядом и серьёзно смотрит на него, затем перехватывает руку Дин Жуна.
— Если он спросит, где я, скажи ему, что я умер.
Дин Жун фыркает и улыбается, скосив глаза на свою зубную щётку, а Ван Чжи ухмыляется этой маленькой шутке.
Лю Лан — евнух, продирающийся по служебной лестнице в гражданской администрации Нанкина, вероятно, в надежде когда-нибудь стать выдающимся комендантом. Это мерзкий и льстивый молодой человек, которого Дин Жун и Ван Чжи презирают, но увы, ничего пока не могут с ним сделать.
Наклонившись, Ван Чжи целует Дин Жуна в щёку, прежде чем уйти.
— Если все будут действовать организованно, к сегодняшнему вечеру Цзян Цун будет понижен в должности, — заверяет он.
Дин Жун поднимает брови, думая, что это большое «если».
Ван Чжи прижимается к нему губами в молчаливом согласии, а затем исчезает в дверном проёме в своём зелёном служебном гуаньфу.
Оставшись один, Дин Жун заканчивает готовиться к новому дню, заполняя тишину тем, что напевает мелодию из непристойной песни, которую Сяо Хэ, по её словам, выучила на рынке, но как он подозревает, на самом деле сочинила сама.
Главный зал всё ещё задрапирован красными украшениями, когда он выходит из спальни и видит дымящуюся палочку благовоний на подносе перед изображением Гуаньинь. Поддавшись порыву, он подходит к святыне и кланяется божеству.
Сегодня им не предстоит ничего серьёзного или рискованного — всё опять как обычно — но Дин Жун всё равно зажигает вторую палочку благовоний из сложенных на столе. Дополнительная молитва благодарности. Верит он в то, что она на что-то способна, или нет — это меньшее, что он может предложить за ту жизнь, которая у него есть сейчас.
