Мэйделе

       «Здравствуй, милая Мамочка! Говорят, под Одессой тяжелые бои, я так за тебя боюсь, просто иногда даже спать не могу, а спать надо, потому что Вадим Савич ругаться будет. Он какой-то очень теплый, даже когда ругается. Мне так страшно за тебя, Мамочка! Так бы сорвалась и птицей полетела к тебе… Мама, Мамочка! Давно не было от тебя письма, как ты там, как там Папочка? Пишет ли Йося? Я очень-очень люблю вас всех. Ваша Мэйделе», — снова слезы капали на тетрадный листок, исписанный буквами древнего алфавита, а сложившийся в треугольник листок готовился преодолеть расстояние… Огромное расстояние.       Ночью Гите снилась Мама, такой, какой она была в последний раз. Обнимая Мамочку, Гита не хотела верить в плохое. Ни за что и никогда! Ведь это же Мама! А сводки приносили неутешительные вести: о боях, об оставленных городах и селах. Да и Ленинград оказался в окружении, тревожа сердце девушки, не находившей себе места. Она писала письма, одно за другим, уже и не надеясь на ответ, но просто не могла не писать. Семнадцатого октября, услышав сводку, Гита разрыдалась так, что успокоить девушку не могли очень долго.       — Что случилось, Мэйделе? — Вадим Савич довольно быстро начал звать Гиту просто девочкой. — Что с тобой?       — Одессу оставили… — сквозь слезы выдавила девушка. — Там Мама! Мама! Как же она?       — Ох ты ж маленькая… — все понял пожилой хирург, обнимая этого потерянного воробышка, Гита сейчас казалась совсем какой-то маленькой. — Все будет хорошо, держи себя в руках. Обязательно будет!       — Я… ве… верю, — Мэйделе дрожала всем телом, представляя, в какой опасности сейчас ее Мама. Гиту напоили успокоительным, укладывая в постель.       — Совсем ребенок еще, — вздохнула старшая медсестра поезда. — Все война проклятая…       — Для нее мама — это и есть весь мир, — тяжело вздохнул хирург. — Надо сделать так, чтобы у девочки оставалась надежда, а то погибнет. Пойду с комиссаром поговорю.       — Малышка… действительно мэйделе… — погладила спящую девушку старшая медсестра. — Спи, маленькая, пусть беды тебя обойдут.        «Здравствуй, милая Мамочка! Я знаю, что Одесса покинута нашими, но надеюсь, что ты успела убежать и находишься в безопасности. Ривка не отвечает на письма, но Ленинград в кольце, поэтому я даже не знаю, получает ли она мои письма. Мне просто нужно писать, и я буду писать вам… Недавно получила письмо от Йоси, он жив, а это самое главное! Это очень важно — оставаться живым, Мамочка! Я на все согласна, лишь бы ты была жива! Мамочка…» — и снова слезы… Из-за слез письмо пришлось переписывать, потому что чернила поплыли, размывая слова. Девушка тихо плакала, шепча молитву, моля Всевышнего защитить и спасти Мамочку. Гита была готова умереть, раз так нужно, но лишь бы Мама была жива. Если бы не комиссар да Вадим Савич, кто знает, что стало бы с Мэйделе…       — А идише маме, ой-вей, ви битер вэн зи фелт… — тихо выводил тонкий голосок Мэйделе, и у слышавших это слезы сами выступали на глазах. Даже у тех, кто не понимал идиш. Девушка вкладывала всю свою душу в эту песню, потому и слушать спокойно было трудно.       — Как ты, Мэйделе? — комиссар присел рядом с девушкой, погладив ее по белому чепцу. — Держишься?       — Держусь, товарищ комиссар, — всхлипнула Гита. Задушевные разговоры помогали, и взявшая ее под крыло старшая медсестра, старавшаяся почаще обнимать девушку, которая без своей Мамы, похоже, жить просто не умела.       — Вот и умница… — из Одессы новости были, комиссар сумел выяснить, но рассказывать то, что узнал, этой девочке он так и не решился. Ленинград голодал, а они мотались с фронта в тыл… Оперируя зачастую при свечах из-за нехватки топлива, а то и при коптилках, Вадим Савич и эта пигалица, ассистировавшая ему, спасали жизни.       Когда было совсем плохо, Вадим Савич помогал Мэйделе, когда лаской, а когда и окриком, и это работало. В ноябре хирург отлучился от разгружавшегося в тылу поезда, утащив за собой и мэйделе. С помощью патрулей выяснив, где находится синагога, каким-то чудом обнаружившаяся в этом городе, мужчина почти потащил девушку за собой. Войдя в здание, Вадим Савич уже потянулся к шапке, но Гита его остановила:       — Мужчинам нельзя с непокрытой головой, — тихо произнесла девушка, а к ним уже целеустремленно двигался, видимо, местный ребе.       — Чем я могу вам помочь? — поинтересовался ребе, внимательно оглядывая военных своих гостей.       — Понимаете, товарищ, у нашей Мэйделе сестра в Ленинграде, а мама осталась в Одессе, — попытался объяснить Вадим Савич, но раввин, услышав, как он назвал Гиту, сам все понял, заговорив с девушкой на идише.       — Пойдемте, — пригласил хирурга ребе. — Я напою вас чаем, а ваша Мэйделе поговорит со Всевышним, ей это действительно надо.       На скамейке, сжимая в руках сидур, сидела а идише мэйделе, разговаривая с Ним. Готовая на любую цену, лишь бы Мама была жива. Раввин расспрашивал хирурга, поражаясь этой девочке. Он вручил мужчине Тору, отметив места, которые помогут в той или иной ситуации. Этот поход, пожалуй, очень помог Гите взять себя в руки. Она по-прежнему страшно боялась за Маму, но уже вполне держала себя в руках. А война не ждала, война катилась дальше, испытывая ту, кого называли просто «девочкой». Страшная война…

***

       «Здравствуй, милая Мамочка! Кажется, я начинаю привыкать к войне. Уже не вздрагиваю от близких разрывов, тарахтение зениток совсем не беспокоит. Человек ко всему привыкает, вот только к тому, что не могу к тебе прикоснуться, мне не привыкнуть. Я только надеюсь, что ты жива, что жива Ривка, Йося и наш добрый Папочка…» — сложив треугольники писем, на что-то еще надеющаяся Гита передала письма ожидавшему почтальону, резко поднявшись.       Нужно было проверить инструментарий, подготовить все к операциям, которые начнутся, как только двинется эшелон, потому что нужен свет, а пока в поезд грузят ранбольных, можно было прочитать молитву и вглядеться в глаза Мамы, Папы, Йоси и Ривки. Фотографии стояли на столике, улыбающиеся лица на них дарили надежду, как и короткое пожелание от Мамы. Вздохнув, Мэйделе сложила фотографии, укладывая их в нагрудный карман — к сердцу. В следующее мгновение паровоз дал гудок, вагоны дернулись…       — Вадим Савич, мне с вами на обход или готовить операционную? — поинтересовалась девушка, протягивая докурившему доктору халат.       — Лучше иди готовь, — улыбнулся доктор, — судя по всему, работы у нас будет много.       — Хорошо, — улыбнулась Гита, — я тогда все подготовлю, — только каблучки простучали по ступенькам.       — Мэйделе… — вздохнул хирург, пока не решившийся отдать девушке конверт с официальным уведомлением. Что написано внутри серого конверта, хирург себе вполне представлял.       В эту зимнюю ночь, после долгих операций, Гите приснилась Мама. Женщина стояла среди каких-то руин, с жалостью глядя на девушку, ощущавшую себя сейчас совсем маленькой. Гита рванулась к Маме, но что-то не пускало ее к самому близкому человеку, что-то не давало почувствовать тепло ее рук, что-то было будто мягкой пленкой между ними.       — Не дождалась я тебя, Мэйделе, — проговорила Мама, будто прощаясь.       — Нет! Мамочка! Нет! Мы встретимся! Мама! — закричала Гита, рванувшись через эту пленку к самому родному человеку на свете.       — Обещай мне, Мэйделе, поклянись прямо здесь — ты будешь жить! — строго произнесла Мама.       — Я клянусь! Мама! Что угодно, только не уходи! — надрываясь, кричала Гита, а Мама растворялась в серой хмари.       Старшую медсестру подняли ранбольные, сказав, что Мэйделе страшно кричит, так страшно, что подойти страшно. Еще толком не проснувшись, женщина подхватилась, побежав к сестринскому купе, откуда доносилось…. Страшный крик, в котором не было ничего человеческого. Полный отчаяния крик… На полке громко, срывая голос, кричала их Гита, их Мэйделе…       — Мама! Нет! Мамочка! — от этого крика волосы на голове вставали дыбом.       — Тише, маленькая, тише, это сон, этого нет! — пыталась растормошить кричащую девушку старшая медсестра. — Это сон, всего лишь сон!       — Это сон? Мама не ушла? — проснувшаяся Гита смотрела так жалобно, что женщина принялась изо всех сил убеждать девушку в том, что это всего лишь сон.       — Это сон, с твоей мамой все хорошо, — даже, если девочка почувствовала миг гибели родного человека, ей это нельзя было давать осознать, старшая медсестра понимала это очень хорошо. — Это от усталости, так бывает, малышка!       — От усталости… — успокоилась сорвавшая голос Гита. — Я плохая девочка, всех перебудила?       — Ты хорошая девочка, — женщина гладила девушку, стараясь не заплакать сама. Слезы просто сами поднимались откуда-то из самых глубин души. — Ты наша Мэйделе.       Впереди были годы войны, но эта ночь что-то сломала в Гите, улыбка теперь редко появлялась на ее лице, но Вадим Савич не унывал, подкладывая девушке Тору, в первый раз сильно удивив этим Гиту. Но девушка послушно вчиталась в открытую главу, принимая написанное, и ей становилось легче, просто как-то спокойнее на душе. Поэтому Мэйделе брала себя в руки и продолжала работать — держа крючки, подавая инструмент, изучая нелегкую науку хирургии.       Мама приходила в сны такой, какой она была, когда выхаживала Гиту — веселая, радостная, строгая, и каждый такой сон возвращал улыбку на лицо Мэйделе. А поезд шел вперед — на фронт, с фронта, полный солдат, полный ранбольных, сливавшихся в сплошной ряд операций, ампутаций, судорожных попыток спасти, спасти хоть кого-нибудь. И они спасали каждый день…       Извещение Вадим Савич подложил Гите месяца через три, предупредив старшую сестру, но истерики не было. «Ваш отец, Израиль Моисеевич Пельцер, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был… убит» — только слезы лились по щекам, взгляд глаз был направлен в стену, а в расслабленной руке обнаружилась «похоронка», как называли эти извещения. Это было страшно — Папочки больше нет… Доброго доктора, родного, любимого Папочки больше никогда не будет… осознать это оказалось почти не по силам а идише мэйделе.

***

       «Здравствуй, милая Мамочка! Я так боюсь, что тот сон был правдой и тебя больше нет… Даже думать о таком страшно, невозможно представить, поэтому я поверю тете Наташе, что это все сон. Наши уже погнали немца от Москвы, может быть, смогут прогнать и от Ленинграда. Девчонки в окружном госпитале говорили, что там очень тяжело. Очень боюсь за Ривку…», — сложив треугольники, поседевшая девушка отдала ожидающему почтальону, с улыбкой поблагодарив его.       Довольно быстро сообразив, что для проклятых фашистов красный крест — что-то вроде мишени, демаскирующие символы начали занавешивать и закрашивать — так было больше шансов выжить. Вагон-то сгорал минут за пять, много — семь, не оставляя никаких шансов лежачим больным. Летом сорок второго года случилось что-то на юге, куда перевели санитарный поезд — было тепло, даже жарко, но всем пришлось быстро перекрашивать вагоны, чтобы хоть как-то спрятаться. Усталость давно уже была постоянным спутником, Гита даже внимания на нее не обращала.       — Принимаем ранбольных, Мэйделе, внимание — много обожженных, — строгий голос тети Наташи, старшей медсестры, вырвал девушку из дремы. Встрепенувшись, Гита кивнула, поднимая сумку с противоожоговым набором.       — Вадим Савич отдыхает, — пояснила свои действия девушка. — Я сама займусь сортировкой, посмотрим, кого можно взять первым, а кому…       — Эх, Мэйделе, за что это тебе… — вздохнула женщина в возрасте, смахнув слезу. — Хорошо, я согласна.       — Все хорошо, — задавив внутри себя страх за Мамочку, Гита держала себя в железных тисках воли. Она «почти хирург», как шутил Вадим Савич, и от нее зависят жизни. А эти жизни — чьи-то отцы, братья, сыновья, поэтому Мэйделе держалась.       Началась обычная работа, ранбольных надо было отсортировать — те, кому нужно помочь немедленно, для кого поздно и кто может подождать. Бросая лишь один взгляд, опытная медсестра работала, быстро пройдя полторы сотни лежащих «мальчиков», некоторые из которых ей годились в отцы. Оказав всем, кому смогла, немедленную помощь, она возвращалась обратно, готовясь принимать.       Уже поздно ночью Гите отчего-то захотелось пройтись по вагонам перед сном, наверное, девушка просто перепроверяла себя. Она шла, улыбаясь, не забывая сказать что-то ободряющее, когда стон пригвоздил Мэйделе к месту. Присев на корточки, девушка вгляделась в лицо мечущегося в лихорадке совсем молодого солдата и тихо всхлипнула. Перед ней лежал умирающий Йося. Ранение было очень тяжелым, поэтому девушка считала, что спасти Йосю нельзя, но она побежала, побежала в вагон, где спал хирург, падая на колени перед его кроватью.       — Вадим Савич, Вадим Савич, там Йося! Йося! Спасите! — почти закричала Гита, разбудив хирурга. Мужчина мгновенно построжел, поднялся, приводя себя в порядок.       — Показывай, Мэйделе, — коротко приказал хирург.       Не прошло и получаса, как Йося оказался на столе. Работал хирург, работала и мгновенно успокоившаяся Гита, держа себя в руках изо всех сил. Хирургу было понятно, что шансов спасти очень мало, но он работал, чтобы спасти возможно единственного оставшегося в живых близкого этой девочки. Этой а идише мэйделе.