The beginning of a new

Ночь холодна. Снег в Ньюпорте не был частым явлением, (зима чаще обходилась проливными дождями), но сейчас он сыпал с бешенной силой. Не тот снегопад, про который можно сказать “крупные хлопья летели с небес”, это были целые бутоны белых холодных пионов, которые застилали все вокруг, не позволяя разглядеть дорогу в радиусе двух метров. Иллуми реагирует на то, как его волосы постепенно намокают, белоснежное полотно крупицами опускается ему на голову, тает на распахнутом пальто, впитывается в шелк легкой пижамы, а мороз пробирает до костей. Чертовски плохая идея — выйти на улицу в таком виде. Равно как голым, но Золдику наплевать. Он легко выбрался наружу по яблоне, и был рад своему тайному, бесшумному исчезновению из дома. Вряд ли кто догадается о том, как легко он растворился, и была в этом доля мистики и волшебства. Он останавливается посреди пути. Смотрит вверх на темное небо, затянутое серыми тучами, и тяжело вздыхает. Ему хочется растворится в чарующем снегопаде, исчезнуть, никогда более никого не видеть, но не возможно. Снег мимолетный, пахучий, только раз в год бывает. И так же, как под ним утопают улицы, хочется утопить всю скорбь от предстоящей разлуки. Иллуми стоит перед дверью дома, который в короткие сроки стал для него самым безопасным местом на планете. Местом, где его любили. Ни в одном окне нет и намека на свет, и Золдик переживает, что потревожит. Хисоке нужно отдохнуть перед отъездом, а худшее, что он может сделать — нарушить покой своего самого дорогого человека. Он стучит в дверь. Мертвая тишина приветливо встречает его, и только снег продолжает тихо опускаться на порог, касаться двери и заглядывать в окна. Иллуми глядит в упор, осознавая глупое решение. Самое глупое в его жизни. Разве он мог полагать, что заявись ночью в чужой дом, будет встречен с радостью и восторгом? Он теряет всякие силы и разворачивается. Дорога домой будет тяжелее и холоднее для него, и далеко не из-за снега и морозной погоды. — Иллуми? Собственное имя эхом раздается в голове, бьет по барабанным перепонкам. Он оборачивается, видя Хисоку в одном халате, и глаза загораются вновь, точно в них пала искра света. Подобно глаза горят у полных надежды детей, чья жизнь обещает много-много приключений. — Хисока! Иллуми налетает на него, прижимаясь. Моро удивиться не успевает от неожиданной нежности, но он дарит ему не менее крепкие объятия. — Почему ты, черт возьми, в пижаме? — Хисоку волнует только одно. Он быстро затаскивает парня в дом, сразу стягивая с него заледеневшее пальто, ведет в гостиную и накидывает плед на дрожащие плечи. Иллуми бы неплохо раздеть, поставить под горячий душ, а потом сделать ему пару кружек горячего чая или какао. — Сока, Сока, — Иллуми обнимает его за шею, держит сильнее, ему страшно выпустить Хисоку из своих объятий. Впервые. Он утыкается лицом ему в изгиб плеча, издавая тихий всхлип, — Сока… — Луми, в чем дело? — Моро начинал беспокоиться за происходящее. Знал, Иллуми бы никогда просто не заявился к нему домой посреди ночи в одной пижаме и в подобном состоянии. Но, за те пару секунд, пока они вместе, Иллуми не сказал ничего внятного. Золдик поднимает на него самый печальный взгляд. Потерянный и безжизненный. — Поцелуй меня, Сока, — просит тихо и смущенно. Хисока напрягается. Он наклоняется к Иллуми, оставляя на его губах совсем короткий, еле ощутимый чмок, вызывая со стороны брюнета негодование. — Нет, поцелуй меня как в последний раз, — Иллуми опускает взгляд. Просить о таком — выше его сил. Стыдно. Страшно. А плакать хочется сильнее. Хисока не может ему отказать. Он аккуратно касается чужих губ. Сначала нежно, будто в первый раз, потом с бурно возрастающей жадностью и смелостью, вынудившей Иллуми жаться к нему сильнее, будто он был тем, кто мог спасти его от чего угодно. В опьяняющем наслаждении язык Моро страстно раздвигает дрожащие губы парня, заставляя каждый нерв, каждую клеточку тела напрячься, прежде чем испытать эйфорию от подступающего упоения. — Ты хочешь расстаться со мной? — Хисока отстраняется, первым разрывает сладость между ними, задавая один единственный вопрос, ответ на который боится услышать. — Нет! Они смотрят друг на друга по-разному. Иллуми — разбито, и Хисока испытывает каждое его чувство. Сам он уставляется с надеждой. Как помочь, если ему проблемы не говорят? Конечно, одной его мечтой было, чтоб Иллуми пришел к нему домой среди ночи, прося любить его всю оставшуюся жизнь, но почему-то взгляд Золдика кричал о другом. Ему одному известном. — Проведи ночь со мной, — новая просьба, выбивающая Моро из колеи. — Что это значит? Иллуми сам не знает, что это значит. Ему еще страшно. Он одно знает — он хочет касаться. Всю свою любовь он готов передать прикосновениями. Он хочет трогать Хисоку, ощущать близость с ним, чувствовать его под кожей, прижиматься к нему и.. Любить. Любить. Любить. — Ты думаешь, я буду спать с тобой в таком состоянии, когда ты не хочешь сказать мне, в чем дело? — для Моро за рамки выходит, но… — Да. Его единственный шанс… Иллуми снова кидается ему в объятия, и Хисоке не остается ничего, только подхватить его на руки. Брюнет снова целует, целует, целует. Щеки, нос, подбородок. — Иллуми, нет, — ему тяжело сдерживаться, он сжимает чужие бедра довольно крепко, но не будет поддаваться на эти провокации, пытается сам себя убедить. — Сока, пожалуйста. — Сначала скажи, в чем дело. — Скажу, когда поцелуешь. Хисока судорожно выдыхает. Если бы, встретив Иллуми в первый день, он знал, тот окажется мастером манипуляций и вымогательств поцелуев, он бы его тогда приструнил, нечего уже говорить, распоясался. И Моро был не рад, беспокойствие Иллуми вылилось в какое-то сумасшедшее желание обладать, удержать, трогать, не отпускать. Хисоке хотелось близости, не в такой обстановке и не при неизвестных обстоятельствах, но он сдается. Оставляет долгий, чувственный поцелуй на щеке Иллуми, всматривается ему в глаза, чувствует чужую дрожь. — Нет, Сока, поцелуй меня по-взрослому. Нормально? Хисока снова целует в губы, но Иллуми тихо мычит, показывая свое недовольство. — Хисока Моро, — он дуется, негодует и сжимает чужую шею сильнее. — Да? — Поцелуй взрослее… У рыжего диссонанс в голове. Иллуми завалился в его дом без предупреждения, ему, безусловно, позволялось, но все в нем было наигранным. Словно сказать он хотел намного больше, чем “поцелуй меня”. Взгляд его кричал “помоги”, но тем не менее не рассказал он ничего. И лишь сам Иллуми знал, свои мольбы и переживания он вложил в каждое свое прикосновение к Хисоке, пытаясь насладиться теплом его рук, наверное, на всю жизнь вперед. Хисока укладывает Иллуми на широкую кровать. В комнате кромешная тьма рассеивалась немного благодаря подсветке под потолком. Хисока судорожно сглатывает, глядя на Золдика. Он чувствует: руки его дрожат и колени сводит одновременно и от страха и от желания, и он никогда не думал, что в первый раз будет чувствовать себя так. Иллуми на удивление выглядит спокойным. Он попросил поцелуй и считает, что его ожидает именно это? Вряд ли. Глубоко внутри он разбит. Но Моро знает: одним поцелуем не обойдется, но склеит ли он Иллуми? — Хочешь, чтобы я поцеловал тебя под определенным светом? — теперь это называется поцелуем, у Хисоки лицо краской заливается. — Под фиолетовым, если можно. Рыжий кивает головой. Конечно можно, для его любви, все. Он поднимается, хватает с тумбочки пульт, переключая свет на фиолетовый, и смотрит на Иллуми упорно и взволнованно. Из ящика достает тюбик смазки, кидая его на постель и привлекая к нему внимание Золдика, который, казалось, наконец вышел из прострации и осознал происходящее. — У тебя ведь под халатом ничего нет? — Иллуми любопытствует, пытаясь разговором снять свое напряжение, и немного расслабиться, по нему не видно, но он переживает больше всех. — Типа того, — Моро разглядывает свою розовую импровизированную накидку, доставшуюся от матери, считая ее достаточно симпатичной для того, чтоб Иллуми задавал столь неуместные вопросы. — Почему? — Я спал. — Хочешь сказать, ты спишь голый? Хисока вздыхает. Иллуми становится разговорчивым, когда нервничает, даже неловко от его странных вопросов. Моро снова опускается на постель. Иллуми устраивается поудобнее, ерзает на простынях, сводит колени, но Хисока притягивает его к себе, устраивается между ног, наваливается. Дарит Иллуми новый поцелуй, более страстный, напористый, желанный. Хисока сам краснеет, а его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Он не может не переживать, когда в его руках первая любовь. Первый, кого он полюбил. И теперь он должен подарить ему самый достойный “поцелуй”. Снег за окном продолжает валить бесцветной стеной, деля с ними двоими момент откровения. — Мне страшно, — Иллуми нарушает тишину первым, она угнетала его. — Не бойся, я натренирован, — Хисока довольно улыбается во все тридцать два, не замечая удивленно-возмущенный взгляд со стороны. — Ты что?! — Иллуми упирается рыжему в грудь ногой, отодвигая его от себя и не позволяя более приблизиться. Хисока осознает, что ляпнул, хотя в его голове утешение должно было звучать как утешение, а не как предательство. Черт. Он полностью облажался. — Я не это имел ввиду! — А что тогда? Скажешь, на помидорах тренировался? Прости, я не хочу этого знать. Хисока смеется, перехватывая ногу Иллуми. Он оставляет нежный поцелуй на щиколотке, вглядывается влюбленно и поглаживает чужое бедро, успокаивая. — Я имел ввиду, много читал и смотрел, тебе не о чем беспокоиться, — но Хисока понимает, сильно нервничает, пожалуй, Иллуми есть о чем беспокоиться. Иллуми прищуривается с подозрением, но верит. Он верит Хисоке, не получается иначе. Рыжий припадает губами к чужой шее, оставляет щекотливые поцелуи на коже, из-за чего Золдик извивается и ерзает под ним. Его обжигало. И проблемы отошли далеко, точно их никогда не существовало. У Моро руки трясутся, пока запускает их под пижамную рубашку Иллуми, оглаживает чужую спину и плечи, пересчитывает позвонки, сжимает кожу, и слышит судорожный вздох, хотя у него самого внутри все колеблется. Иллуми запускает пальцы Хисоке в волосы, перебирает пряди, тянет, тяжело вздыхает и понятия не имеет, куда девать руки. Он не сомневается, Моро будет целовать его правильно, нужно, и хочется раствориться в таком “нужно”. Иллуми нужен Хисока, а он ему. И сейчас, и завтра, и на всю оставшуюся жизнь. Друг для друга. Рыжий стягивает надоевшую шелковую пижаму Иллуми, будто она — ненужная старая тряпка, мешающая ему прикоснуться к самому нежному. И каково же удивление, когда под “старой ненужной тряпкой” не оказывается нижнего белья. А Иллуми ему про халат говорил... В такую-то погоду можно и отморозить необходимое. Хисока ухмыляется, разглядывая перед собой шедевр тысячи божеств. Иллуми весь загорается ярким пламенем. Когда-то кто-то… видел его обнаженным. Уму непостижимо. Он снова пытается подтянуть колени к себе, одолеваемый страхом и стеснением, но руки Хисоки не позволяют ему этого сделать, и смотрит он на развернувшуюся перед ним картину так же, как смотрел бы на великие творения Микеланджело. Иллуми закусывает губу, смотря пару секунд на обнаглевшее лицо Моро. Хочется его потянуть за пояс халата, тоже оставить без “защиты”, но Иллуми знает, нагое тело “Аполлона” смутит его больше, поэтому он не рискует. Поцелуи Соки везде. И на щеках, и на шее, на руках, на груди. Алые засосы крыльями бабочек раскрывались на бледной коже. Самые нежные прикосновения — внизу живота и на внутренней стороне бедер. Больше всего горят укусы оставленные на нежной коже в районе паха. И желанные стоны отвлекали Иллуми от всякого смущения, позволяя познать близость с одним единственным значимым человеком. Брюнет возбужден. Бедром он осознает и чужое возбуждение разделяющее их только тонкой тканью. Лицо Золдика не красное, а почти бордовое. Ему невероятно стыдно, но хуже становится, когда он воспылает желанием. Двигает бедрами, выгибается в спине, трется о Хисоку, прося от ласк перейти к чему-то большему. Хисока рассматривает очень жадно, подобно изголодавшемуся зверю. Иллуми старается не смотреть ему в глаза, взгляд очень смущает, но в то же время и нравится. В доме Хисоки его всегда любили, сам Хисока. А сегодня… еще больше, еще желаннее. Моро, несмотря на всю свою нетерпеливость, очень осторожен, но так хочется.. взять. Тело сводит. Он много читал, но когда оказываешься лицом к лицу с тем, в отношении кого нужно совершить столь нежное, сакральное и волнующее, хочется сделать правильно. Но получится ли у него… Руки Хисоки прохладные, мягкие, кожа под ними плавится. Иллуми сгорает в лучах упоения. Волосы растрепаны, но слишком изящно разметались на постели. Губы искусаны, красны, словно он вкусил спелых летних ягод. Золдик ощущает между ног охлаждающую влагу и пальцы Хисоки там, где представить невозможно. — Я буду аккуратно целовать тебя, хорошо? Иллуми кивает головой. Хисока опускается к его груди, оставляя неощутимые поцелуи на коже, а первый палец аккуратно входит, вызывая неприятное чувство дискомфорта. Хисока поднимается поцелуями выше, к подбородку: мажет губами по линии челюсти и касается искусанных губ, заглушает немного болезненные вздохи. Он останавливается, позволяет привыкнуть. Медлит и делает осторожно, а потому когда добавляет второй и третий палец, Иллуми думается, проходит целая вечность. Вечность познания новой стороны жизни. — Ты будешь целовать меня глубже? — Иллуми шепчет, не смотря на Хисоку, его положение, видится дико неловким. — Да, и много-много. — Сними свою тряпку, — Золдик наконец-то решается и просит, вызывает у рыжего тихий смешок. — А я думал, ты стесняешься видеть. — Помолчи! Иллуми хватает пояс халата, развязывая тот. Ткань падает у Хисоки с плеч, изящно стекая по его рельефному телу, и Иллуми безостановочно разглядывает его. — Нравится? — Отстань, — Золдик закусывает губу, наконец отводя взгляд, но на долю секунды. Он кладет руку Хисоке на грудь, чуть царапает короткими ногтями, ведет вниз, невесомо прикасаясь кончиками пальцев к прессу, и проводит по низу живота, Хисока издает низкий удовлетворенный стон. Моро улыбается нежно. Он любит Иллуми, так никто никого не любил, но сегодня ночью, всю свою безмерную любовь он надеется превратить в безграничную нежность и касаться, как ему вряд ли еще удастся. Рука в руке. Тело к телу. Размеренные движения бедер. Он входит медленно, сжимая чужие пальцы, отвлекая от боли. Поцелуи снова на губах, шее, на которые Иллуми старается обратить внимание. Золдик вскрикивает, жмурится, на глазах проступают слезы, но Хисока аккуратно слизывает их. Моро не двигается, прекращает эту пытку, хотя ему не лучше. Он дышит тяжело и ему чувствуется, в сию секунду он кончит на этом. Кто бы сомневался. Его аж дрожь берет, и он сжимает пальцы вокруг талии Иллуми сильно, остаются следы. В жизни он не мог испытать ничего подобного, слияние в одно целое с тем, кто дороже всего для тебя — бесконечно, а потому дрожь пробирает его до костей, но дрожит только его сердце. Плавно, с каждым новым толчком он набирает темп. Разум затягивает пелена, он слышит сладкий запах цветочных духов, которые он любит с их первой встречи. — Хисока… — он слышит жалобный стон, и оживляется, ощущая жар тела, которое сжимает его внутри себя. Золдик учащенно дышит, извивается, дарит свои протяжные стоны, смешивающиеся с томными вздохами самого Моро. Выгнутая дугой линия позвоночника, по которой проходятся пальцы свободной руки, словно вновь и вновь обжигая кожу. Совсем короткие, невинные и прерывистые стоны, которые Хисока продолжает ловить своими губами, немного нарушали тихую атмосферу ночи, но для него был единственный сладостный звон в ушах. Ночь единственная. Иллуми кажется, любой миг оттягивается по десять лет, ему хотелось, чтоб утро не наступало никогда. И вовсе не потому, что ему тягостно думать о проблемах. Он забыл на время. На тот короткий миг, пока он с Хисокой. Вот почему Моро является его безопасным местом. Рядом с ним остальное прекращает свое существование за считанные секунды. Они наслаждались душами друг друга. Сладостная страсть, окутывающая их с головой, была столь приятна и мучительна, ему хотелось снова и снова. Они оба увлечены. Они оба желают друг друга. И в этом мгновении рождалась целая вечность. Они бы не хотели, чтобы она прекращалась. Хисока знает, у него с Иллуми множество вечностей. Губы сливаются в трепетном поцелуе, прерывая два громких стона обоих от наступившей разрядки. И Иллуми, крупно дрожа, телом прижимался к Хисоке, и тот никогда не собирался выпускать его из своих объятий надолго. Снегопад прекращается. Иллуми лежит бесчисленное множество секунд, укутавшись в одеяло. Его страхи ушли на второй план. Одеяло Хисоки окутывало его с головой, он не спал, но все же, мысли были далеко за гранью происходящего. В том мире, где они с Хисокой вместе и не расстанутся никогда. Моро приходит с кухни, ставя на тумбочку кружку с фруктовым чаем, сам укладывается рядом с Иллуми, забираясь под одеяло. Они смущены. Хисока прижимает Иллуми к себе, но почему-то каждое прикосновение кажется ему неправильным, недостаточно нежным и восхищенным. Иллуми стыдится своей открытости, наготы и бесстыдства, происходившего минутами ранее. Хисока целовал его по-взрослому. Краска заливает лицо. — Расскажешь, что случилось? — рыжий целует плечи Золдика, не упуская из вида, как он вздрагивает на вопросе, но он выудит из него информацию любыми способами. — Родители… — Иллуми осекается и замолкает на пару секунд. Моро усмехается. Он никогда не видел родителей Иллуми, но Золдик каждый раз выглядел безжизненным, когда речь была о них. Неудивительно, если в они снова учудили что-то неприятное. И он не простит никого, кто причинит его парню хоть каплю боли. — Они..? — Хисока подталкивает Иллуми к продолжению. — Сказали, нам нужно переехать из-за их работы. В комнате повисает гробовая тишина. Не этого Моро ожидал услышать. Ему на долю секунду кажется, он спит, и лишь мираж его потаенных страхов раздается отголоском в голове. Но это далеко не сон. Действительно проблема. Теперь объясняет почему Иллуми прибежал сюда среди ночи и набросился на него будто в последний раз. Думал, у него не будет больше возможности. Видимо, отъезд к родителям Хисоке придется отложить на пару дней. В то же время Хисоку не задевает. Не пугает. Он не выражает недовольства, и выражение лица его на заявление не реагирует, он и глазом не ведет. Иллуми пугает отсутствие реакции, но Хисока садится, выпрямляется, анализирует сказанное, а потом нарушает молчание громкой усмешкой. — Что смешного, придурок? Я плакал несколько часов. Моро отвешивает себе мысленную пощечину. Он не должен был так реагировать, виноват. — Прости меня, любовь моей жизни, — он двигается к Иллуми, наклоняется, поглаживает его по спине и начинает оставлять бесчисленные поцелуи на его шее, поверх тех, которые сделал, — тебя напугала эта ситуация, да? Иллуми упирается ладонью ему в лоб, отодвигая от себя: — Тебя, хочешь сказать, не пугает? Золдик злится, Хисока совсем не переживает за их расставание? Ему наплевать на их разлуку? Он закусывает губу, беспокоясь, что он — единственный, кому не все равно на произошедшее. Неужели он единственный кому эти отношения, настолько дороги, и расстаться надолго с любимым человеком — страшнее смерти? Он в это не поверит. — Не пугает. — Почему? Иллуми больно слышать подобное. — Ты мой, Луми, — Хисока обнимает его сильнее, горячим дыханием обжигая кожу щеки, оставляет поцелуй на губах, — и ты никуда не поедешь. У Золдика случается ступор и диссонанс на несколько секунд. Почему Хисока так реагирует, словно Иллуми не может решить задачку по математике за пятый класс, а он гений цифр собирается разобраться с ней по щелчку пальцев. — По-твоему, все решается через “ты никуда не поедешь”? Хисока тихо хихикает. Он нежится с Иллуми, чувствует цветочный аромат его волос, оставляет поцелуй на них. Он так же целовал его прядь, когда они были у океана по случайности, но он воспринимал, как самое настоящее свидание. Разве много было сделано им для того, чтоб они расстались навсегда? Глупости. — Иллуми, — Хисока становится серьезным за долю секунды, выглядит строго, а в голосе нотки возмущения, — что, по-твоему, для меня самое болезненное? — Боль от удара ножом в печень, полагаю… — Нет, смотреть, как ты страдаешь. Ради тебя я бы и нож в печень выдержал, если бы потребовалось, — Хисока рассматривает его открыто и искренне, он запускает руку себе в волосы, немного растрепав те, — если у тебя возникает проблема, ты сначала должен сказать мне, потому что нет ничего, с чем бы я тебе не помог. Хисока закусывает губу, подбирает правильные слова, продолжает: — Ты должен мне всецело доверять, ты думаешь, я себя отлично чувствую, когда узнаю, что вместо того, чтоб поделиться со мной ты закрылся в себе и истрепал все нервы? Иллуми получает легкий укол вины: — Я переживал… — Я знаю, — Хисока целует его руку, как часто он любил делать, выражая свое почтение Иллуми, — но отныне переживать ты должен будешь тогда, когда окажешься в безвыходной ситуации, а ей я не дам произойти в твоей жизни. Думаешь, я сколько времени добивался твоего внимания, чтобы позволить тебе из-за ерунды страдать в одиночестве? Иллуми неожиданно для себя краснеет, он не ожидал услышать такого. — Но ты понимаешь, они увезут меня… и мы никогда не встретимся… — Все можно решить. — Но я говорил с ними! — Тогда я сам поговорю завтра, — ставит перед фактом и совсем не шутит. У Иллуми от рождения больше глаза. Но они из орбит повываливаются. Что значит он поговорит? Его родители сначала шок поймают от того, как незнакомец-малолетка заявился к ним в дом, а потом швабрами погонят их обоих со двора, ну, или Иллу под замок посадят на оставшиеся две недели. — Нет, ты не можешь. — Почему же? — Ну, потому что, — Иллуми перебирает все аргументы в голове, выискивая подходящий, но Хисока прерывает его размышления. — Не нужно, я знаю твои ответы, спи, я поговорю с ними. Иллуми из себя выходит. Ну, почему у Моро все легко. Какое “поговорю”? Если он, их сын, не имеет ни капли влияния, то почему самоуверенный школьник думает, что сможет все решить. Хотя этот огонь разгорающийся в груди, давал надежду, что Хисока способен разобраться и от всего его защитить. — Послушай… — Хватит, Лулу, — Хисока валит его на подушки, целуя глубоко и жадно, Иллуми упирается ему руками в грудь, заставляя прекратить, и Моро сдается под его напором, — доверься мне, пожалуйста, — смотрит умоляюще. — Ты настолько уверен в своих силах? — Как никогда раньше. — Но ведь… — Прекрати тревожиться, прошу, я никогда тебя не оставлю, сам поеду хоть по всему миру за тобой, хорошо? — Хисока говорит убедительно, обещает, и ему нельзя не довериться. И Иллуми расслабляется. Тело болит и горит от чужих прикосновений. Он тянется к лицу Хисоки, поглаживает щеку большим пальцем и оставляет на ней мгновенный поцелуй, быстрый и мимолетный. Но в него он вкладывает всю благодарность за существование Моро. — Луми, — Хисока влюбленно рассматривает его, гордо улыбаясь. — М? — Ты будто с солнцем целовался, — тихо смеется, проводя пальцами, по шее и груди, поцелуи на которых еще обжигали кожу. Иллуми думает только, как завтра в позорном виде он явится домой. — Ты будешь моей луной? — Моро целует его в лоб. — Буду, но что это значит? — Что я буду любить тебя до тех пор, пока наша галактика существует. На Хисоку найдет романтика, потом всем городом его не успокоить, правда, чаще всего она прерывалась очередной глупой шуткой. — Но ты сегодня накинулся на меня беззащитного и невинного, — Хисока тихо смеется, — я аж опешил, ух! — Отвали! Это был твой первый и последний раз! Иллуми зарывается в одеяло с головой, больше не собираясь разговаривать. Ему нужно отдохнуть. — Ну уж нет, Лулу, подари мне еще разочек! И Хисока целовал его, казалось, до рассвета.