The beginning of a new

Рождество приобретало особую атмосферу, когда снегом было покрыто все вокруг, а городские огоньки радостно отражались на белой глади. Разве могло быть что-то уютнее нежели всей семьей валяться в сугробах, перекидываться снежками, а потом отогреваться дома у камина. Вряд ли. Но почему-то именно в этом году, ньюпортская погода решила сыграть злую шутку и никакого снега не было и в помине. Начало декабря выдалось холодным, суровым. Снегопады не прекращались ни на секунду, создавая завораживающую, ледяную красоту вокруг. Но теперь, в разгар самого главного праздника, голые деревья удручали своей ущербностью, сырой асфальт сплошь и рядом покрыт лужами, а газоны неухоженно заброшены. Иллуми наблюдал эту обстановку в окно уже дней пять и не мог понять, какого черта, его любимый праздник превратился в слякотную дрянь. Хотя праздники в первую очередь в душе, и атмосферу можно создать при любой погоде. — Иллу, — Киллуа дергает старшего брата за край домашней футболки, заставляя отвлечься от готовки и обратить на себя внимание, ему, безусловно, удается, — а Санта принесет снег сегодня? — Не знаю, хотелось бы, конечно, — он думает, было бы здорово, если бы Санта существовал. — Так, кто здесь отвлекает мою луну от дел, — Хисока появляется в кухне внезапно, с самой счастливой улыбкой на лице, он одаривает Иллуми нежным поцелуем в щеку и треплет Киллуа по непослушным волосам, — печешь рождественский пирог? — Почему ты называешь брата луной, Хисока? — Киллуа удивляется этому званию. — Я — его солнце, яркое и горячее, а он — сдержанный и чарующий, луна, — Моро влюбленными глазами наблюдает за каждым действием своего парня, но тот подобно мраморной скульптуре, движется плавно и холодно, не замечая ничего вокруг, — Килл, ты оставил Гона одного в комнате? — Я больше не могу с ним играть! — ребенок возмущается и бьет ручками по столу, заставляя всех перевести на себя взгляд. — Почему же? — Иллуми с удивлением и неподдельным интересом втягивается в разговор. — Он опять выиграл меня во всех заездах! — Разве ты не профессионал? — Иллуми впервые слышит, чтоб Киллуа проигрывал в видеоиграх или уступал свое место. — Он забрал мои победы. — Хочешь помогу тебе его обогнать? — Хисока предлагает свою помощь и голубые глаза ребенка загораются с новой силой и надеждой на приближающийся выигрыш. Киллуа удовлетворенно качает головой и хватает Моро за руку как своего самого любимого супер-героя. — Тогда беги к Гону, я сейчас приду. Рыжий отправляет младшего в комнату объявлять реванш, а сам подходит к Иллуми, который продолжал возиться у плиты и духовки. Он обнимает его со спины, прижимая к себе крепче, оставляет несколько поцелуев на щеках и шее, заставляя брюнета судорожно выдохнуть и опустить форму с пирогом на столешницу. — Хисока, не сейчас… — М, и почему же? — он чувствует жар чужого тела или жар разогретой духовки, не знает, но хочется стоять так немного. — Ты пообещал Киллуа пойти и победить. — Иллуми, ты так жесток ко мне, — тихо бормочет он, — подари мне один невесомый рождественский чмок, пожалуйста! — буквально умоляет. Золдик закатывает глаза, сжаливается над несчастным, разворачивается к Хисоке лицом и оставляет невинный поцелуй на левой щеке, еще один приходится в уголок губ, но Моро-то знает, это никакой не рождественский подарок. Он вжимает Иллуми в столешницу, завладевает жаром его губ, дарит настойчивый и страстный поцелуй, подхватывает под бедра, усаживая прямо в остатки муки. Рождественского пирога они, наверное, сегодня не увидят, если он так и продолжит стоять без внимания, а вот стиркой придется заниматься глобально. Но рыжего это волновало меньше всего, пока ноги Иллуми, невольно обхватив его бедра, прижимали к себе сильнее, будто они пытались овладеть друг другом здесь и сейчас. — Хисока, прекрати, — Иллуми отстраняет его от себя, чуть прищуривается, смотрит недовольно с подозрением, — ты собираешься на Рождество есть лапшу быстрого приготовления? — Если с тобой, то я вообще готов голодать, — Моро снова прижимается к нему, проводит языком по краснеющим влажным губам Иллуми. Зачем им какой-то пирог, когда здесь и так главная вселенская прелесть. Иллуми хитер. Он поддается Хисоке навстречу, обмякает в его руках. Он нежен и чувствителен, издает совсем тихие вздохи. Усыпляет бдительность. Хисока расслабляется в этом чувственном поцелуе, отдается во власть Золдика, тот сразу кусает его за нижнюю губу, вызывая у рыжего болезненное “Ауч!” — Сказал же тебе, совсем обнаглел? — Хисока! — со стороны лестницы доносится звонкий детский крик и Моро понимает, что уже достаточно задержался. — Если ты думаешь, что ночью я от тебя отстану, ты сильно ошибаешься, — он шепчет тихо, чтоб только Иллуми мог расслышать, но того подобные заявления никак не пугали. Теперь-то Иллуми мог спокойно заниматься праздничным ужином. Хисока еще обязательно вернется минут через двадцать и поможет ему с праздничными приготовлениями. Они жили вместе уже дней десять, но каждый ощущал, будто вся их “семейная жизнь” длится не менее десяти лет. Все было как и должно было быть. Школа, дела по дому, развлечение ребенка, точно они с Хисокой юные родители, скромный, но уютный семейный ужин, а поздней ночью теплые поцелуи и объятия. Но ощущалось так странно. Иллуми забывает всю свою прошлую жизнь. Он и подумать не мог, что переехав летом в Ньюпорт, ни с того ни с сего останется тут жить. Еще и без родителей. Еще и с ребенком на руках. Он улыбается сам себе, ситуация выглядит комично, но как-то немного грустно, словно бы его разом вырвали из-под родительского крыла и пустили в свободный полет. Все оно именно так и было. Он не знает, сколько это еще будет продолжаться. Многие подростки его возраста получают от родителей одобрение на самостоятельную жизнь в отдельном доме, но здесь все ощущается несколько иначе. Это не его дом, а Хисоки. Встречаются они очень мало, чтобы поистине сблизиться и связаться крепко-накрепко. Иллуми все время чувствует себя так, словно упустил какую-то главу своей жизни. Не было сомнений в том, как он любит Хисоку сильно и бесповоротно, но где же этот конфетно-букетный длиною в год? Где узнавание тайн друг о друге? Где первая близость, к которой нужно идти мучительно долго? Кажется странным, они перескочили несколько этапов и пришли к моменту счастливой жизни. И хоть у них была первая влюбленность, нежный трепет, неожиданные подарки и чувственные свидания, все бежало куда-то сломя голову. Вселенная неслась во времени, и время это, не заметив Иллуми, кидало его из крайностей в крайности. Еще два месяца назад он не мог стерпеть флирт от Моро. Три недели назад он не думал ни о близости, ни о жизни вместе, просто любил. А теперь стоит на кухне с праздничным пирогом и похож на хозяина этого дома. Наверное, это сон. Родители уехали в середине декабря не в лучшем расположении духа. Отец все еще был в гневе и не разговаривал с Иллуми по сей день. Казалось и мать он перестал замечать, постоянно находясь в какому-то удрученном, скверном настроении. Он сказал, Иллуми не получит более ни цента из его кошелька и ни о какой помощи с родительской стороны не может быть и речи. Хотели самостоятельную жизнь? Пожалуйста. Иллуми это мало трогало и волновало, ему вообще-то было все равно. Он понять не мог, поступил ли он правильно в тот день или же допустил огромную ошибку. Родители наверняка уже отошли от своих недовольств и вовсю работали. Им бы стоило съездить в кругосветное путешествие или что-то вроде того. Но должен ли он, Иллуми, находиться прямо здесь и прямо сейчас… Эти мысли уже убивали его изнутри. — Лу-лу, — тяжелая рука Хисоки, вырывает его из размышлений и он вглядывается ему в глаза несколько расфокусированным взглядом, — все в порядке? Я тебя уже минуты три зову. — А? Ты же ушел к детям. — Прошло уже двадцать минут, я вернулся помогать с ужином, и почему ты не поставил пирог? Иллуми тяжело вздыхает, тут же обнимая Хисоку крепко-крепко, тот удивиться не успевает: — Моя душа в порядке? Ты переутомился, приляжешь? — Моро аккуратно поглаживает хрупкую спину, смотрит ласково и улыбается нежно. — Я хочу всегда быть с тобой. Иллуми утыкается лицом в чужое плечо. Он часто думал, что все не так, как должно быть. Он переживал. Но стоит ему увидеть Хисоку, коснуться его, обнять, и все тревоги и проблемы отходили на второй план, он понимал, здесь — место, где он хочет быть, человек, с которым он хочет быть, которого хочет любить. И больше никогда сомнения не могли застать его врасплох. Пока Хисока обнимает его, любовь всей его жизни, и пока в его объятиях самое безопасное место, все будет в порядке. — Ты и так будешь со мной, — Хисока отводит Иллуми в гостиную прилечь, бледность его лица и переживания в глазах читались слишком явно, — я сам закончу с ужином, прекрати себя изматывать. Кстати, твои родители приедут? Иллуми отрицательно качает головой. Конечно же, они не приедут. Только говорить умеют и кормить обещаниями, а до дела доходит, так ничего. — Они не сказали причины, сказали не смогут. Хисока хмурится. Так странно. Вроде они сами своих детей оставлять не хотели, а теперь не собираются навещать? Иллуми не был удивлен. Он считал, что так лучше. Хоть хмурое лицо отца не испортит никому настроения. Хисока чувствует эту необъяснимую печаль в чужих глазах, но Иллуми скорее больше не хотел видеть родителей, нежели ждал их приезда на праздники. — Мама сказала, что прилетит на следующие выходные, — Иллуми уставляется на Хисоку, — мы же сможем принять ее? — Конечно же, не спрашивай о таких вещах, просто отдохни немного, — Хисока укрывает Иллуми пледом и целует в лоб. В последние дни из-за всякой суматохи он очень утомился, поэтому быстро проваливается в сон. Иллуми просыпается спустя несколько часов от затекшей шеи. Он не успевает толком приоткрыть глаза, как перед ним беснуется Киллуа, бесстыдно запрыгивает на спящего брата, не позволяя тому отдохнуть. Гон веселится вместе с ним, кружа по всей гостиной, а весь дом наполняется ароматом свежего праздничного пирога. — Почему беситесь? — Иллуми! Мама Гона разрешила ему задержаться и он останется у меня на ночь! — Хисока-то вам разрешил, мелкотня? — Луми ухмыляется, смотря на переглядывающихся детей, у него не было сомнений в одобрительном ответе. Дети кивают головами и набрасываются на еще сонного и разнеженного Иллуми. — Так, так, так, — Хисока входит в гостиную, смотря на эту “семейную идиллию”, для него не было искусства краше этого, — набросились на моего принца гоблины! — Хисока, ты сам гоблин! — подскакивает Киллуа. — Самый огромный гоблин! — Гон запрыгивает ему на руки, громко смеясь и продолжая повторять такое веселое для него “гоблин, гоблин”. — Ты испек пирог, Хисока? Моро кивает головой. — Помнится мне, в прошлый раз, ты спалил нашу пиццу, — Иллуми хихикает. — Мы оба ее спалили, — рыжий наклоняется к Иллуми, оставляя нежный поцелуй у того на губах и вызывая у детей непонимающие взгляды, — я сделал лучший пирог для тебя. — Не бери на себя много, твоей задачей было поставить его в духовку. Хисока цокает языком, закатывая глаза. Иллуми всегда такой вредный спросонья, слов нет. На улице постепенно темнеет, и все дома в Ньюпорте загораются разноцветными огнями, погружая город в такую уютную семейную атмосферу. Хисока сам накрывает праздничный стол, запретив Иллуми перенапрягаться еще хоть минуту, и, кажется, ему нравится быть организатором застолья. Гон аккуратно помогает ему раскладывать столовые приборы и салфетки, и Иллуми подмечает, что это довольно необычная дружба, Хисока для детей — старший брат. Киллуа как-то вдумчиво глядит в окно, в самую высь на темное небо, где по очереди загораются яркие далекие звезды. И непонятно было, это он гипнотизирует небо или оно его. — Килл, давай за стол, — Иллуми зовет его с кухни, но младший и глазом не ведет. Ответа не следует, поэтому Иллуми зовет его еще раз: — Килл, прирос? Иллуми подходит к нему, просверливая спину брата взглядом, но не отрывает от этого “увлекательного” занятия. Проходит несколько мучительно долгих минут в молчании, прежде, чем Киллуа вздрагивает и смотрит на брата счастливыми глазами, вызывая непонимание на лице Иллуми. — Брат! Снег пошел! — Где?! — Гон подбегает к окну, смотря в бескрайнее темное небо, с которого необычно большими хлопьями валил снег, и хоть первые снежинки еще не достигли земли, все в эту минуту ощутили некоторый укол красоты от долгожданного зрелища. И тогда белоснежная завеса скрыла все вокруг. — Завтра утром мы будем валяться в снегу! — Ура! Дети обнялись от такой неожиданной для них радости, Иллуми был счастлив за них, и лишь Хисока ухмыльнулся своим мыслям о том, что утром он будет славно нежиться в постели, обнимая свою единственную луну. За ужином Иллуми подмечает, что Хисока справился со всеми блюдами на ура. Это было так удивительно. Они в своем небольшом кругу читают рождественскую молитву, съедают по кусочку священного хлеба, и не успевают опомниться, дети в срочном порядке требуют свои подарки. Иллуми и Хисока приносят для них небольшие коробочки, которые сразу в нетерпении распаковываются неугомонными бесятами. — Сколько сладостей! — Киллуа размахивает руками, будто сладости — самая огромная его слабость и он ждал только их. — И у меня! Тут еще и видеоигры! — Гон обнимает Хисоку и Иллуми, Киллуа делает тоже самое и они принимаются быстро расправляться с праздничной индейкой, чем быстрее они закончат, тем быстрее отправятся играть и набивать животы сахаром. — И краски для рисования! — А Санта придет к нам? — Конечно, придет, — Иллуми улыбался, представляя, как утром малышня будет распаковывать подарки от Санты, такого количества коробок они еще точно не видели. — Это вам, — Гон из неоткуда вытаскивает самодельные открытки и протягивает старшим, мило улыбаясь, — я нарисовал для вас. — Я тоже! — Киллуа несется в комнату, и через секунду же возвращается обратно, протягивая свои картинки. — Какая красота, — Иллуми чмокает обоих за такой прелестный подарок и обещает себе потом повесить детские рисунки на самое видное место. — Вау, — Хисока рассматривает детские творения, пытаясь разгадать, что нарисовано, — Это я и мой принц? — Да! — Гон подходит к нему, объясняя, что изобразил, — это ваша свадьба, а это, — он указывает пальцем, — это Санта, он просит вас обменяться кольцами. Хисока в душе громко смеется, это самая лучшая открытка в его жизни, но почему, блин, их венчает Санта!? Дети быстро разбегаются после ужина. Им не терпится опробовать все игры, а Хисока с Иллуми еще долго сидят, обсуждая праздник, планы, свою жизнь, любовь и прелесть нахождения друг с другом. — Я могу достать омелу? — Даже не думай, у меня рот в пироге, — Иллуми хмурится, Хисока, казалось, готов все на свете отдать, чтоб целовать его и целовать. — Ты так жесток ко мне, я не смогу этого простить, ты же знаешь, от пирога только слаще? После полуночи Иллуми несколько раз проверяет комнату детей, дабы убедиться, что они спят. Они с Хисокой красиво раскладывают подарки под елкой. Тут и дополнительные подарки от них, и то, что прислали родители в качестве извинения. — Иллуми, — Хисока зовет его совсем тихо. Золдик поднимает взгляд. Свет в гостиной, кроме фонариков и елочной гирлянды не было, и каждый огонек ярким пламенем отражался в таких чистых глазах Хисоки. — М? — Могу я получить свой подарок сейчас и здесь? Иллуми чуть смущается. Он знал, ему рано или поздно придется перейти к этому сегодняшним вечером, он хотел, но это было так волнующе, точно первый раз. Он кивает головой, пододвигаясь к Хисоке. Они сидят на полу, на мягком ворсовом ковре, и Иллуми целует его, стесняясь, в уголок губ, они всегда любили. Это было чем-то сокровенным, связывающим их. Хисока оставляет пару незамысловатых поцелуев на шее. Растегивает легкую рубашку Иллуми, целуя в ключицу и немного прикусывая кость. Иллуми вздрагивает и покрывается мурашками от подобных действий. — А если дети проснутся? — Они бесновались целый день, перестань переживать. Золдик судорожно выдыхает, когда Хисока касается его шеи, продолжает целовать нежно, но настойчиво, требовательно, с ноткой собственничества. Они перебираются на диван. Когда-то они уснули на нем вдвоем. Теперь же это романтичное место было… все таким же, романтичным и трепетным. Каждый поцелуй Хисоки — первый, каждое его прикосновение — первое. И рядом с ним ничто не могло быть порочным, неправильным. Моро устраивается поудобнее, усаживая Иллуми себе на бедра. Это определенно всегда будет его любимой позой. Он одаривает Иллуми затуманенным взглядом, тот горделиво возвышается над ним, длинные шелковые волосы спадают по плечам, касаются груди. Смотреть на это. Всю оставшуюся жизнь. Иллуми припадает к чужим губам. Первый. Целует жадно, но ощущает жар в лице и догадывается, что щеки предательски краснеют. Он избавляет Хисоку от его цветастой, праздничной рубашки, отправляет ее на пол. Проходится губами вдоль шеи, спускается к груди, смотря на Хисоку умоляюще, чтоб тот помог ему в их второй раз. Иллуми все еще не был уверен, делает ли все правильно. Моро хитрит. Играется. Он запускает руку в шелковые волосы, пропускает сквозь пальцы, поглаживает затылок, призывая Золдика к продолжению. — Смотрю ты возбудился, — рыжий подмигивает, — это от одного поцелуя? — Не веди себя, как кретин, — Иллуми выпрямляется, ерзает на бедрах Хисоки, специально задевая такое болезненное возбуждение, мучает. Он скрещивает руки на груди и гордо задирает голову, отказываясь делать что-либо дальше. — Прости, прости меня, любовь, — Хисока смеется, приподнимается, обхватывая талию Иллуми, целует его лоб, щеки, скулы, подбородок. Оставляет великое множество знаков своей любви. Он больше не медлит, опрокидывает Золдика на диван, подминает его под себя, устраивается, наваливается. Стягивает чужие штаны, боксеры, с себя тоже. — Не снимай рубашку, — Иллуми смущенно шепчет, чувствуя жар чужого тела там, ниже. Чувствует влагу, замедленное сердцебиение и привкус крови на прокушенной губе. — Кинк на одежду? — Все, ты мне надоел! — Иллуми рыпается, извивается под Хисокой, пытаясь выбраться, хотя понимает, что это у него не выйдет, но тут же останавливается, слыша томный вздох сверху. — Лу-лу, — Хисока стонет, наклоняется к чужому уху, прикусывает мочку, его руки везде. Трогают живот, талию, оглаживают бедра, щекочут внутреннюю сторону, заставляя Иллуми возиться на этом узком диване из стороны в сторону. — Хисока, — Иллуми чуть ли не взвизгивает, когда Моро касается его аккуратно, у самого сокровенного. Все иначе, нежели в первый раз. Более чувственно, размеренно, им некуда торопиться, звезды будут в небе еще долго и ночь так нежна. — Раздвинь ноги шире, — Хисока смотрит так, будто Иллуми — все, что ему нужно в мире. — Мне некуда, ты совсем? Я не в том положении. Моро закидывает одну ногу брюнета себе на плечо. Использует смазку и работает пальцами активно и уверенно, словно уже мастером был. Иллуми выгибается в спине все время, пока они тратят на растяжку, стонет приглушенно, стараясь сдерживаться, но этим же все больше доводит своего парня до исступления. Хорошо, что Хисока сидит, иначе у него давно бы ноги подкосились. Он коротко чмокает Иллуми в губы, освобождает его от мучительной пытки пальцами. Хисока входит на треть, когда громкий стон, заполняет весь дом. Иллуми ладонями закрывает свой рот, перепугавшись собственной реакции. Рыжий умиляется с него. Он никогда не перестанет. Ведет бедрами, толкается до конца, выбивая очередной хриплый стон. Он позволяет Иллуми немного расслабится, дает привыкнуть, слышит сумасшедшее биение сердца, вызванное безграничным возбуждением и нежностью к друг другу. Хисока ускоряет темп, утопая в каждом стоне, в жаре чужого тела, в безумии, которое захлестнуло его с головой. Он сам не сдерживает удовлетворенного стона, наслаждается узостью, податливостью, любовью и бесконечно шепчет “мое”. Иллуми хватается за крепкие плечи, зубами вгрызается в чувствительную шею, старается не повышать голоса. Он вертит бедрами, точно в безумном, страстном танце, насаживается сильнее, глубже, требует большего, заставляя Хисоку срываться на бешеный темп. Они прижимаются к друг другу, загнанно дышат, пытаются целоваться, но это происходит с трудом, словно они пытаются поглотить друг друга в этой всеобъемлющей любви. Смущения больше не было. Воздух в гостиной был горячим, дышать было все тяжелее, но так хотелось утопать снова и снова в вечности. Проходит бесчисленное количество томных взглядов, несдержанных вздохов и дрожь пробирает тело несколько раз, пока они вместе ловят наслаждение. Упиваясь им сполна. Иллуми лежит у Хисоки на груди. Он не спит, но легкая дрема застилала ему глаза. Нежные пальцы гладят его кожу по шее, проходятся у лопаток, щекочут позвоночник, выдавая реакцию все еще чувствительного тела. Так бы хотелось переместиться в спальню, на кровать, но Иллуми не может пошевелить ни одной клеточкой своего измотанного тела. Он так и провалится в беспамятный сон, зная, что Хисока донесет его до спальни. Обязательно. Это было первое Рождество в его жизни. Первое, которое он запомнит навсегда.