Снежный пепел

— Кто здесь? — Её ноги босые и покрыты холодной жидкостью, но разглядеть не получается. Вокруг слишком темно. Девушка плутает по пустому помещению, которое разносит эхо ее тяжелого дыхания до голых стен. Чтобы вернуть обратно. Отбить её испуганный крик. Стойкое ощущение, что кто-то смотрит на нее. Чувствуется безысходность, но она не может убежать. Не знает, что делать. Некому ей помочь. Она в ловушке. Неужели так все и закончится? Так жалко, мокро и одиноко. Девушка слышит шорох и отскакивает от того места, чтобы стукнуться обо что-то твердое. Сердце оттанцовывает бешеное танго. Кажется, что еще чуть-чуть и ей больше не вернуться. В этой схватке ей придется бороться одной. И ей кажется, что она постыдно опускает голову перед своим врагом. Прогибается под его тьмой. Теперь все равно, где свет, а где тьма. Только серые оттенки. Она хватается за голову и хочет повернуться, чтобы увидеть препятствие, которое помешало ей бежать. Но оно хватает ее за руку, не давая раскрыть свою личность. — Ты уже на грани — Его голос посылает волну дрожи по ее телу. Она не понимает, кому он принадлежит. — Осталось только протянуть руку… Она видит, как клинок сверкает на уровне ее лица. Ужас охватывает тело, и девушка истошно кричит. Так ощущается боль.

***

Чьи то руки обхватили ее плечи и Гермиона, которая еще не отличала сон от реальности, начинает вырываться и кричать. Боль, которая разрядом тока проходится по ее телу, будто ушла на второй план. Сейчас она думает только о том, чтобы выжить. — Нет-нет-нет-нет-нет! — Взор застилает пелена слез, а крики заглушают чей-то хриплый голос. Этот человек справляется с хваткой и прижимает руки Грейнджер к ее груди, а после заставляет ее посмотреть ему в глаза. И она замирает. — Грейнджер, это я! Слышишь? Все хорошо — Малфой прижимает руки девушки к ее телу и тяжело дышит. Все это время он пытался пробудить Гриффиндорку от тревожного сна, а после боролся с ее демонами. — Малфой… — Тихо и невесомо. Парень еле заметно выдыхает и медленно кивает. А потом выпускает ее сжатые в тиски руки. Убирает мешающие волосы назад и облокачивается на спинку кровати. Гермионе приходится зажмуриться, чтобы прояснить зрение, и только после этого она понимает, что комната темнее, нежели ее. Все выполнено в зеленых оттенках, который кажется черным в полумраке ночи. Она в его комнате. В его кровати. Черт его побери. Грейнджер упирается руками на простыни, почти задевая тело Малфоя, и начинает отталкиваться, когда тело пронзает ослепительная боль, отчего она вскрикивает и, теряя равновесие, падает на Слизеринца. Лучше и быть не могло. Она чувствует, как её губы припечатываются к кожей его пресса и заливаться самым ярким красным оттенком, который только бывает на этой планете. Гермиона чувствует, как мышцы под её губами напрягаются, а дыхание Малфоя останавливается и невольно сама задерживает дыхание. Словно они вновь на 4 курсе. Как будто они делают что-то постыдное и оттого такое будоражившее. Но они не подростки. Не внутри. Они пожиратель и золотая девочка. Тьма и свет. И это так чертовски неправильно. Она никогда не должна была оказаться так непозволительно близко к этому человеку. Кто угодно, но не Гермиона Грейнджер. Черное всегда преобладает. Пока от былых цветов не останется и следа. Его руки касаются её плеч и он рывком отрывает её лицо от себя. Как будто она кинулась на него. Упала к его «ногам». Гриффиндорка морщится от боли, но сжимает зубы, чтобы не казаться еще более маленькой в его глазах. Как же унизительно. Она не произнесла ни слова. Он тоже. Это был немой диалог, который дал каждому понять, что данная ситуация не подлежит объяснению. Обычная случайность. Признать, что что-то случилось между ними, означало разрушить принципы внутри друг друга. Безжалостно раскромсать их и переступить через осколки. Почувствовать боль своих ошибок. Гермиона не допустит этого. Но ей приходится облокотиться об спинку кровати, поэтому теперь они находятся в одинаковом положении. Только одна его нога согнута, а другая свисает с кровати, касаясь холодного пола, пока Гермиона так и сидит, подогнув ноги под себя и приняв сидячее положение. Даже страшно подумать о том, чтобы поменять позу. Боль и стыд мешают ей двигаться. И убийца рядом. Годрик. Она ведь сейчас лежит рядом с человеком, который является самым опасным преступником волшебного мира. В одной кровати. И… Резкий рывок головы и она лицезреет на своем теле огромную серую футболку. Сейчас та задернута так, что практически открывает линию её нижнего белья. И ей становится плохо третий раз за это чертово утро. — Ты переодел меня? — Впервые что-то спокойное и обыденное слетает с её уст. — Да. Коротко и ясно. Без всяких оправданий и объяснений. Как же по малфоевски. Гермиона прокручивает события вчерашнего вечера, и внутри все сжимается. Она помнит боль. Помнит холод. Помнит смирение и борьбу. А еще сильные руки. Грубый, а после встревоженный голос. Легкие касания к телу. Его глаза, в которых больше не плескалась усмешка. Но злость так и осталась. Он всегда будет жестоким? И ей захотелось увидеть на его лице что-то еще, помимо безразличия и жестокости. Без презрения. Грейнджер поворачивает голову в его сторону. Глаза Малфоя прикрыты. Одна его рука держится за переносицу, а вторая свисает с согнутого колена. В нем читается напряженность. И она понимала почему. Из-за неё. И почему то вдруг ей стало стыдно. Как будто это не он ужаснейший человек столетия. Как будто не он убивал её близких. Ей стало страшно, что сейчас она не видит в нем Темного Ворона. Она видит в нём его. Хочется закричать от безысходности. Она даже уйти отсюда не способна. Единственное место, которое хранило хотя бы видимость его личного пространства, нагло разрушено. Она нарушила даже его. И хоть это его тюрьма, Гермиона чувствует вину за это. Потому что Малфой помог ей. Ведь он мог просто оставить её умирать. К нему перестали бы приходить, потом нашли бы таких же отважных и рассудительных кандидатов. Слизеринец задышал бы. Потому что сейчас он задыхается. И прежде чем она успевает остановить себя. Прежде чем все полетит к чертям, Грейнджер говорит то, что чувствует. То, что считает правильным. — Так и бу… — Прости. Они говорят одновременно, но его огрызающийся тон обрезает её усталое «прости». И он замолкает. Открывает глаза и ударяется об нее. Его чистая серость плескается при свете дня. Она чиста и невинна. И Гермиона в восторге. — Почему именно тебе достались глаза цвета Искупления? — Девушка хмурит брови. — Из всех людей они выбрали именно тебя. Чертов шанс. Надежда. Возрождение. На миг он шокирован. Разумеется, не думаю, что кто-то смел сказать ему такое в лицо. Но после его взгляд снова обретает эту жестокость. Стена укрепляется, и он отворачивается. — Это блядская ирония жизни, Грейнджер. Ирония. Как же упрекающе и горько это звучит с его уст. Как будто он обвиняет мир за эти глаза. Что достались не тому. Но ведь жизнь не слепа, верно?

***

Гермиона отсчитывала часы до появления хоть одной живой души. Магия была заблокирована, и она не имела возможности отправить хотя бы патронус профессору с известием о своем самочувствии. Слухи вновь оживут и завертятся вокруг Гриффиндорки. Гарри и Рон обязательно придут сюда. Но она с трудом двигается. Как ей объяснить лучшим друзьям, причиной чего стало такое состояние ее тела? Остается ждать Профессора МакГонагалл. Но если известие дойдет уже до нее, то девушка боится в ее голове всплывут самые ужасные сценарии ее отсутствия. И все они будут связаны с одним единственным человеком, который прямо сейчас находится в гостиной. Нужно выйти за пределы картины. Хотя бы на шаг от нее и Гермиона уже будет способна оповестить Профессора, чтобы та предприняла меры и не дала друзьям и кому похуже навестить Гриффиндорку. Она сжимает кулаки и медленно принимает сидячее положение. К сожалению, в башне не имеется ничего, что помогло бы против боли. Ведь есть магия. Забавно. Глаза ищут опору, за которую она ухватится, когда в глазах вспыхнет боль. На самом деле, ей кажется, что та слегка притупилась, но она все равно не позволяет нормально передвигаться по башне. Поэтому Гермиона все также находится в комнате Малфоя. Это ощущается волнующе. Как будто заглянуть туда, куда никому еще не удавалось заглянуть. А ты смог. Это, да простит ее Мерлин, было приятное чувство. Грейнджер встает и сразу же хватается за светильник на стене рядом с кроватью. Сжимает зубы от боли и стоит так еще пару секунд. Вся боль приходится именно на ноги. Видимо, потому что она сидела на подоконнике. Весь удар пришелся на них. Если она будет и дальше делать такие до ужаса маленькие шаги к картине, то не успеет до окончания всех уроков. Гарри и Рон придут сразу же. Гриффиндорка делает глубокий вдох и выдох. Произносит про себя последовательность противовоспалительного зелья и, затаив дыхание, стремительными шагами пересекает небольшое расстояние между кроватью и дверью. Дергает ручку двери на себя и добегает до перил, чтобы схватиться за них. На самом деле, было не так уж и больно. Боль есть, но двигаться вполне можно. Если это, конечно же, не лестница. Спиральная лестница. Время. И Гермиона делает два шага в сторону гостиной. Две ступеньки. Воодушевляется тому, что ей не так уж и больно, и благодаря этому делает уже более смелые спуски. Четыре ступеньки. Правая нога подводит ее. Испуганный вздох и Гриффиндорка летит вниз. Боль отдается в теле, но все это смешивается со страхом сломать конечности, поэтому она старается сделать хоть что-то. И ничего не получается. А потом Грейнджер чувствует, как ее подхватывают цепкие руки и прижимают к себе. Она оказывается прижата к твердой груди. Руки Малфоя обхватили ее плечи и крепко прижимают к себе, чтобы она не упала. А потом он отрывает ее шокированное лицо от себя и Гермиона видит все. Чистая злость. — Какого хуя, Грейнджер?! — Его голос стальной и властный. Таким обычно люди отдают приказы. И почему то она вдруг подумала, что именно так звучит голос Темного Ворона. Озлобленно. Грубо. Приказывающее. Поэтому Гермиона просто потеряла дар речи. Не знала, что сказать, пока он смотрел на неё вот так. Она просто висела на его руках, которые помогали ей стоять вертикально. Малфой сделал глубокий вдох и, стиснув зубы, обхватил Грейнджер одной рукой. Так, словно они были старыми приятелями. — Засунь свой жирный мозг себе в задницу и не думай. — А после он подхватывает ее на руки и несет к гостинной. О. Это… неожиданно. Из нее вырывается лишь испуганный вскрик, а после её внимание переключается на Слизеринца. Он вновь и вновь ломает принципы и убеждения, которые шли рука об руку с девушкой с тех самых пор, как в её жизни появилась магия. Появился Гарри. Каждый день Пожиратель смерти грубо давит то, что стояло прочным фундаментом в ее жизни. И она видит его ухмылку. Видит этот взгляд, полный торжествующего яда. И с каждым его шагом почему то ей не хочется кинуться прочь. Она в ужасе, безусловно. Но она в шаге от того, чтобы её тело двинулось вперед. Так по предательски. Словно это не она управляет им. Словно все это сон и можно позволить себе данную слабость. Ведь так легче, да? Потому что это Драко Малфой. Почему? Серость вперемешку с жестокостью. Почему? Безразличие и злость. Почему? Его кровать и руки на ее теле. Почему? Грейнджер никогда бы не выбрала Драко Малфоя. Потому что абсурд. Потому что это, черт возьми, неправильно. Потому что он плохой человек. Почему? Гермиона так хотела разорвать все его маски и вскрыть ядро. Словно она пытается спасти утопающего, но вся загвоздка в том, что утопающий давно утонул. Смысла пытаться нету. Тогда почему она гребет к этому безжизненному телу и тащит его на поверхность? Ей тяжело, и воздуха почти не осталось. Нужно сбросить груз, чтобы выплыть. Почувствовать воздух в легких. Вдохнуть полной грудью. Сбросить груз. Гермиона всегда была тем человеком, который верил в лучшее. Даже там, где «лучшего» нет. Там лишь боль и кровь. И Грейнджер уже по локоть в крови. Она погрязла в этом дерьме, из которого ей, видимо, уже не выбраться. Либо она всплывет вместе с грузом, доказав всем, что всегда есть шанс на спасение, что он боролся. И он смог. Она боролась. И она доказала всем, что может. Либо ей придется потонуть, так и не добравшись до поверхности. Оставшись девочкой, которая не смогла. Отверженной всеми. Ведь её не простят. Мерлин, куда она идет? Чью руку сжимает в этой непроглядной тьме? И тело охватывает холод, когда в голове всплывает лишь один человек. — Когда я говорил засунуть свой огромный мозг в задницу, я имел ввиду засунуть свой невъебенно огромный мозг себе в жопу, Грейнджер. — Его жесткий взгляд устремлен вперед. Нет права на ошибку. Права сделать лишнее движение. Высеченная фигура на самой высокой точке мира. Она уже не отмоется. Не в этой жизни. Так что же ей терять?