Железо внутри, железо снаружи

— Жон… Может, наконец, представишь своих спутников? Арк’тур стоял неподвижно, его осанка была пугающе безупречной – наследие бесконечных маршей и десятилетий, проведенных в доспехах, которые теперь сменились этой юной, непривычно легкой плотью. — Я привел тех, кто составляет мой нынешний актив. Те, с кем я делю поле боя. — голос кузнеца войны прозвучал низко, с рокочущими стальными нотками. — Пирра Никос – мой тактический партнер. — Арк’тур плавным, выверенным движением руки указал на своих спутников, стоявших чуть позади, словно почетный караул. — Нора Валькери и Лай Рен – они осуществляют артиллерийскую поддержку и прикрытие в ближнем бою. — Мэм, знакомство с вами – честь для меня. — мечница на мгновение смешалась, встреча с матерью Жона вышла не такой, как она ожидала. — Пирра… Я могу тебя так называть? — матриарх семьи Арк приветливо улыбнулась. — Да, мэм. — Хватит этих формальностей! Вы все из команды моего сына, и поэтому зовите меня Джунипер. — Удобно ли будет так к вам обращаться? — осторожно спросил Рен, он ясно ощутил напряженность между гигантом и его матерью. — Вы же ветеран, а мы всего лишь студенты академии. — Чушь! — рубанув воздух ладонью, решительно заявила Джунипер. — Академия осталась в столице, а у нас в Анселе все по-простому… — Круть! Я ж говорила, что мама Грозного Лидера реально своя тетка! — Грозный Лидер… Так вы прозвали Жона? — Только Нора. — Рен постарался оттереть Валькирию подальше от Джунипер, но у него ничего не вышло. — Пожалуйста, не принимайте ее слова всерьез. — Реннии! Это чего началось?! Грозный Лидер – это Грозный Лидер! Он же вон какой здоровенный и башковитый! А на испытаниях он сколько гримм в одиночку покрошил? А как на тренировках он всех развалил? Чего там еще было… — Я рада, что Жон произвел такое хорошее впечатление… — начала было Джунипер, но Валькирию было уже не остановить. — А! Вспомнила! По нему почти все девки сохнут! Даже такая клевая баба как Гу… — Не слушайте ее. — Рен одним движением зажал рот Норе и был вынужден стоически терпеть ее попытки укусить его за пальцы. — Понимаете… Полет до Анселя был долгим, вот ее и укачало. Поэтому она, немного не в себе, но это быстро пройдет. — Ой! Тогда нам лучше пройти на свежий воздух. — забеспокоилась Джунипер, принявшись охлопывать себя по карманам. — У меня тут где-то были леденцы…

***

Дом семьи Арк в Анселе стоял на небольшом возвышении, словно старый часовой, охраняющий покой окраины. Это массивное, основательное здание в несколько этажей, чьи беленые стены за десятилетия приобрели мягкий оттенок слоновой кости, местами тронутый серыми тенями от дикого винограда. Высокая двускатная крыша, покрытая тяжелой черепицей цвета темного сланца, остро вонзается в густеющую синеву неба, а широкие окна с массивными рамами из темного дерева смотрят на мир с древним достоинством. Фасад украшен выступающими балками – дань старой архитектуре Ремнанта, – которые придают дому вид уютной, но неприступной крепости. К тяжелой дубовой двери ведет широкое крыльцо с перилами, на которых видны едва заметные зазубрины – следы детских игр и первых тренировок со щитом. Окрестности дома дышат покоем угасающего дня. Старый сад, окружающий поместье, постепенно погружается в вязкие сумерки; яблони с узловатыми ветвями застыли, точно безмолвные свидетели смены эпох. Ухоженные дорожки из битого камня ведут к невысокой ограде, за которой расстилаются пологие холмы, покрытые высокой травой, уже начавшей серебриться от первой росы. Внизу, в чаше долины, зажигаются редкие огоньки Анселя – крохотные искры жизни в преддверии наступающей тьмы, которая в этих краях всегда таит в себе угрозу гримм. Воздух вокруг дома Арков напоен сложным, многослойным ароматом, в котором нет места городской суете. В нем доминирует терпкий, густой запах сосновой смолы и влажной земли, поднимающийся от близлежащего леса. Сквозь эту лесную прохладу пробивается уютный, домашний дух: едва уловимый аромат сушеной лаванды, что пучками висит под навесом крыльца, и горьковатый запах древесного угля из камина. Когда ветер меняет направление, он приносит с собой тонкую ноту цветущего вереска и железный, едва заметный привкус остывающего металла – запах старой стали, который, кажется, навсегда въелся в сами камни этого фамильного гнезда. — Вот это да… — Пирра была впечатлена, до этого момента все виденное ей в Анселе показалось донельзя унылым. Однако дом семейства Арк был другим, настоящей крепостью старой и уважаемой семьи охотников. Им нужно было гордиться. В него хотелось возвращаться. Мечница против воли оглянулась на Жона и захолодела изнутри. Гигант за всю дорогу не проронил ни слова, а сейчас на его лице застыло странное выражение. Он не испытывал радости возвращения. Неразделенная тоска и старая злость. Легионер стоял на границе тени и света, скрестив руки на груди. Взгляд Жона, тяжелый и лишенный искры человеческого тепла, медленно ощупывал фасад дома Арков. Для него, рожденного в горниле бесконечной войны и веками возводившего бастионы из железа и камня, это жилище было воплощением нелепости. Он видел не “семейное гнездо”, а хаотичное нагромождение уязвимостей: слишком широкие окна – идеальные точки входа для штурмовых групп, деревянные перекрытия – потенциальные ловушки в случае пожара, и декоративные башенки, не несущие никакой фортификационной пользы. Поздний закат заливал окрестности багрянцем, напоминающим Арк’туру о зареве над разрушенными городами, но он не находил в этом эстетики – лишь напоминание о том, как легко горит этот мир. Уголки губ железного воина едва заметно дернулись вниз, когда тот посмотрел на ухоженный сад. Там, где смертные видели красоту цветов, кузнец войны видел нерасчищенные сектора обстрела и рыхлую почву, непригодную для установки тяжелых орудий. Кузнец войны с неудовольствием отметил крошечный сбой в системе охлаждения реактора доспеха. Ничего критичного, но это уже вторая неполадка с тех пор, как он сошел с аппарели Буллхеда. Арк’тур начал подозревать, что сам Ансель дурно влияет на его снаряжение. Возвращение домой для астартес четвертого никогда не было ничем хорошим. Смертные семьи вознесенных отсекались навсегда. Так было правильно. В самом невероятном случае эти слабые и никчемные существа вызовут только стыд одним своим существованием. Легион давал все, что было нужно. Для легионера Четвертого, Железного Воина, смысл жизни в эпоху Великого Крестового Похода не имел ничего общего с поэтикой “освобождения человечества” или сиянием имперских истин. Жизнь представлялась ему бесконечным уравнением, написанным кровью на чертежах мироздания, где единственной константой была эффективность. Смысл существования заключался в преодолении. Там, где другие легионы искали славы или искупления, четвертый видел лишь геометрию войны. Его жизнь была посвящена превращению хаоса необузданных миров в упорядоченную структуру Империума. Смысл находился в каждом забитом свайном столбе, в каждой идеально рассчитанной траектории снаряда. Осада как истина. Для Арк’тура жизнь была чередой преград. Смысл заключался в том, чтобы найти слабое звено в любой броне – будь то стена крепости или воля врага – и сокрушить ее методичным, неумолимым давлением. Смертные чувства – гордость, сострадание, страх – воспринимались как системные ошибки, мешающие расчету. Кузнец войны понимал, что он – лишь инструмент в руках своего генетического отца и Императора. Он принимал свою смертность как математическую необходимость. Если для взятия высоты требовалось десять тысяч жизней, он отдавал их без колебаний, но и без пафоса. Утешением было знание того, что на месте разрушенного варварства он возведет бастионы, которые простоят вечность. Жить значило строить то, что невозможно разрушить. — Надеюсь, вам понравится у нас в гостях. — сказала Джунипер, не спеша направляясь к крыльцу. — Мэм… То есть Джунипер… — Пирра переглянулась с Реном. — Нам не хотелось бы вас стеснять, поэтому мы снимем номера в гостинице и… — Не желаю даже слышать такие глупости! Дом у нас большой, всем хватит места. — Мы согласны! — Нора уверенно решила за всех. — Я вот спросить хотела… А Грозный Лидер получается у нас вроде как аристократ? — В некотором смысле. — Джунипер развеселили слова Валькирии. — Жон решил продолжить нашу династию, которой уже очень много лет. — Ух ты! Реально принц… А сколько лет вы ломаете лица гримм? — Много… Слушая этот разговор, железный воин неожиданно вспомнил о своем первом впечатлении. Сквозь линзы своего восприятия, отточенного веками осад и зачисток в составе четвертого легиона, кузнец войны взирал на суету будущих охотников с ледяным, почти физически ощутимым презрением. То, что окружающие называли “стилем” и “мастерством”, в его разуме классифицировалось как критическая девиация и оперативная непригодность. Каждый вычурный кувырок, каждая секунда, потраченная на пафосное позирование перед камерами или сверстниками, были для него плевком в лицо самой логике войны. В мире, где за пределами стен рыщет бесконечная тьма, превращать выживание вида в ярмарку тщеславия казалось ему высшей формой коллективного самоубийства. Он смотрел на их оружие – эти хрупкие, переусложненные механизмы, созданные скорее для украшения витрин, чем для долгой траншейной войны – и видел в них лишь неминуемую поломку в первом же серьезном столкновении. Для Арк’тура, привыкшего оперировать дивизиями и подавлять целые звездные системы неумолимым огнем артиллерии, сама идея “героя” была признаком системного краха. Герой – это брешь в строю, это тот, кто ставит свое эго выше приказа, а свою славу – выше эффективности эшелонированной обороны. Охотники напоминали ему избалованных детей, играющих со спичками на складе с прометием; они упивались своей исключительностью, не понимая, что в настоящей войне индивидуальность – это лишняя переменная, ведущая к поражению. Жон чувствовал почти непреодолимое желание содрать с них эти нелепые, яркие одежды и загнать в серый бетон казарм, где вместо “проявления личности” они научились бы держать дистанцию в строю и копать рвы полного профиля. Их аура, которой они так гордились, для него была лишь временным костылем, создающим иллюзию безопасности и отучающим смертных от истинной дисциплины металла и камня. Эти люди не защищали мир, они просто развлекали его, пока тьма медленно сжимала кольцо вокруг их крохотного, залитого огнями праздника. Однако теперь Арк’тур – один из них. Он поступил в академию Бикон и открыл ауру. Он вынужден вживаться и соответствовать новой реальности. Некоторые его первоначальные суждения об охотниках были ошибочными, и это стоило признать. Все же у них присутствовала кое-какая организация; она не выдерживала никакой критики, но она была. Хоть они все еще и оставались сборищем недисциплинированных гладиаторов, чей подход к боевым действиям граничил с преступной халатностью. Их вооружение. Избыточность механизмов. Отсутствие стандартизации. Эстетика против функции. Кузнец войны привык к логистике легиона. Мысль о том, что каждый боец использует свой уникальный калибр и тип боеприпасов, вызывала у него приступ холодного бешенства. Это логистический кошмар, делающий невозможной длительную войну на истощение. Яркие цвета и вычурные формы оружия он воспринимал как девиантное поведение. Оружие должно быть массовым, надежным и смертоносным, а не “выражать личность” владельца. Аура решала задачи повышения живучести вооружения охотников. Она же позволяла им преодолевать многие проблемы. Однако этого было мало. В итоге охотники не были ни воинами, ни полноценными солдатами. — Брат. — тихо прошептала Корал, но Арк’тур услышал ее. Звук голоса смертной поднял глухую волну неприятия внутри разума легионера. Двери дома отворились, и на пороге показались “сестры” железного война. Здесь были все, кроме Сафрон. Корал и Сейбл, Джейд и Хейзел, Эмбер и Лаванда. Их вид некстати вызвал кое-что из глубин памяти Арк’тура: время, проведенное под одной крышей, и их попытки сблизиться. — Жон, хочешь, пойдем погуляем? — Нет. — Жон, я нашла котенка, пойдем посмотрим? Он, наверное, кушать хочет… — Я занят. — Братик, я тебя нарисовала! Тебе нравится? — Нет. — Жон! Жон… Нам страшно, а папы и мамы нет дома… Пожалуйста, посиди с нами… — Нет. — Жон! Ты… Как ты мог?! Она же плачет из-за тебя! Зачем… Почему ты… — Мне нет дела до ее слез. Легионер не понимал, почему они так себя вели. Он относился к этим существам с терпением и почти добротой. В ответ же он получил отвратительное поведение и черную неблагодарность. С другой стороны, сложно было ожидать чего-то другого. Смертные хотели большего. Это раздражало. Семейство Арк с упорством, достойным лучшего применения, добивалась странного. Он помнил их лица над своей колыбелью – семь кругов навязчивого внимания. Младенцем он не отзывался на их лепет. Пока они пытались вызвать у него улыбку, он анализировал структурную целостность стен их дома, находя их примитивными и уязвимыми. Для него они были лишь смертными – хрупкими, эфемерными созданиями, чьи жизни пролетают подобно искре от точила. Их попытки “наладить контакт” он воспринимал как затяжную осаду, бессмысленную и утомительную. В детстве Сафрон часто пыталась вовлечь его в общие игры, хватая за ладони своими мягкими, безмозолистыми руками. Жон помнил то чувство брезгливости: плоть смертных всегда казалась ему слишком слабой, слишком... ненадежной. Он вырывал руку и уходил в гараж, к металлолому, где среди запаха горелого праха и ржавчины чувствовал себя в относительной безопасности от их удушающей заботы. Корал и Сейбл приносили ему сладости, пытаясь подкупить его молчание, но он смотрел на дары как на некачественный паек, не видя смысла в наслаждении вкусом, когда разум должен быть занят расчетами баллистических траекторий. Они никогда не сдавались. Даже когда он стал подростком и окончательно отгородился от них стеной ледяного безразличия, они продолжали свои атаки. Сафрон пыталась обсуждать с ним историю, не подозревая, что он видел падение империй, по сравнению с которыми все королевство Вейл – лишь кучка хижин. Каждое их “Жон, пойдем с нами”, каждое “Братик, посмотри на это” было для него шумом, трением песка в работающем механизме. Арк’тур вспомнил их разочарованные взгляды, когда он молча уходил в свою комнату, игнорируя праздничный торт или предложение посмотреть вместе фильм. Для наблюдателя со стороны это выглядело как жестокость холодного сердца, но для Жона это было сохранением оперативной чистоты. Он презирал их за то, что они были мягкими. Он презирал их за то, что они рождались, жили и умирали в неведении о настоящих ужасах космоса. И больше всего он презирал тот факт, что заперт в этом пасторальном аду среди существ, чьим единственным достижением была их невыносимая, слепая доброта. Все это поддерживала Джунипер, единственная, к кому железный воин испытывал нечто вроде благодарности. Она служила связью между легионером и остальными смертными. Кроме “сестер” и Джунипер был еще и Николас. Кузнец войны никогда не называл его отцом. Самое большое кощунство и оскорбление. Само присутствие Николаса Арка вызывало у Арк’тура не просто гнев, а глубокое, физическое отвращение – такое чувство испытывает мастер при виде безнадежно испорченного чертежа или трещины в фундаменте цитадели. Для возрожденного кузнеца войны само существование Николаса Арка было системной ошибкой, плевком в лицо самой идеи отцовства. В его памяти, запечатанной глубоко под слоями новой плоти, жил образ истинного Творца – Петрурабо. Железный Владыка был колоссом, чей разум охватывал архитектуру звездных систем, чья воля воздвигала непреступные цитадели и чья суровость была справедлива, как законы физики. По сравнению с этим титаном мысли и войны, Николас казался кузнецу войны жалким насекомым, копошащимся в грязи примитивного мира. Каждый раз, когда Николас разглагольствовал о защите слабых или семейной чести, легионер чувствовал позыв к рвоте. Для него это было высшим оскорблением: человек, не способный рассчитать баллистику простейшего орудия или укрепить периметр без лишних сантиментов, смел носить титул “отца” и главы дома. Николас был воплощением мягкотелости, позором, который своим присутствием осквернял саму память о Повелителе Железа. Николас отвечал ему такой же абсолютной, ледяной взаимностью. С того самого момента, как он впервые взял на руки новорожденного Жона, он не почувствовал тепла. Вместо младенца на него смотрело Нечто – существо с глазами древнего стратега, в которых не было ни любви, ни нужды в защите, а лишь холодная, расчетливая оценка. Николас инстинктивно понял: это не его сын. Это был захватчик, паразит в теле ребенка, который отвергал любую попытку сближения еще до того, как научился говорить. Он никогда не называл Жона сыном, и в этом было их единственное, невысказанное соглашение. Между ними не было ссор, не было криков – была лишь вечная позиционная война. Арк’тур двинулся в сторону входа в дом, за ним последовали сокомандники. — Брат. — уже громче повторила Корал. — Мы тебя не ждали, но ты вернулся… И вернулся не один… Эмбер и Лаванда, самые младшие, дернулись навстречу кузнецу войны, но замерли, завидев его привычно неприветливое выражение лица. — У меня есть задание от директора академии… — Всем привет! — Валькирия полностью проигнорировала возникшую неловкость и, обогнав железного воина, облапила Корал и стоявшую рядом Сейбл. — Меня зовут Нора, а это Рен! Да у вас тут близнецы есть! Ни фига себе! Грозный Лидер, ты почему не рассказывал, что у тебя столько куколок-сестер? Пиррочка, видала как… — Это же Пирра Никос! — Джейд и Хейзел радостно метнулись к чемпионке. Близнецы едва сдерживались, чтобы не начать рвать мечницу на сувениры, они заговорили одновременно, постоянно перебивая друг друга. — Мы твои самые-самые большие фанатки! Видели все твои бои! У нас даже лимитки всего твоего мерча есть! Можно автограф?! — Эммм… Пожалуйста… — ошеломленно проговорила Пирра, принимая блокнот и ручку. — Вам один на двоих? — Да! Ни у кого такого не будет! — Хорошо… Как вас зовут? — Джейд и Хейзел!

***

Гостиная в доме Арков была соткана из мягкого света и ароматов домашнего уюта, которые, казалось, копились здесь десятилетиями. Стены, оклеенные обоями теплого песочного оттенка, были почти полностью скрыты за бесчисленными свидетельствами семейного тепла: детскими рисунками в аккуратных рамках, резными полками с коллекциями расписных тарелок и целыми галереями фотографий, на которых семеро сестер Жона смеялись, взрослели и обнимали друг друга. Воздух был наполнен густым, умиротворяющим запахом яблочного пирога с корицей и восковых свечей, чей трепетный огонь отражался в до блеска начищенном столовом серебре. В углу, у широкого окна с зашторенными кремовыми гардинами, пристроилось старое пианино, покрытое бежевым чехлом, а в углу комнаты пылал большой камин. Его ровное, золотистое пламя весело облизывало березовые поленья, отбрасывая блики на пушистый ковер, по которому было так приятно ходить босиком. Глубокие кресла с наброшенными на них вязаными пледами так и манили утонуть в их объятиях после долгого дня, обещая покой и забвение любых тревог. Все здесь – от мягких подушек с вышивкой до негромкого тиканья старинных напольных часов – шептало о безопасности и неразрывных узах крови. Сюда хотелось возвращаться вновь и вновь. Настоящая уютная гавань, надежно укрывающая от беспокойных штормов внешнего мира. Однако. Пирра предполагала, что все, скорее всего, будет не просто, но не настолько. Атмосфера за обеденным столом угнетала. Стук вилок и ложек в полном молчании. Тишина давила на разум с ужасающей силой. В большой столовой, где некогда звучал смех семерых сестер, теперь господствовал холод. На одной стороне стола сидели члены команды JNPR. Нора, обычно фонтанирующая энергией, сейчас сосредоточенно и почти беззвучно ковыряла вилкой жаркое. Пирра сидела идеально прямо, ее плечи были напряжены; как профессиональный боец, она кожей чувствовала исходящую от Жона угрозу – не ярость, но ледяную, расчетливую мощь, которой не должно было быть у семнадцатилетнего юноши. Рен хранил непроницаемое спокойствие, но его пальцы едва заметно подрагивали на салфетке. По другую сторону расположились Джунипер и ее дочери. Отсутствовали Николас, который отправился на очередное задание, и Сафрон, а также самые младшие Эмбер и Лаванда, отправленные спать, так как время было позднее. — Жон, предай соль. — попросила Сейбл, не глядя на брата. — Возьми сама. — бросил гигант, не отрывая взгляда от свитка, на который только что пришло сообщение. Подобные отношения между родственниками оказались неприятным сюрпризом для мечницы. Если ранее она лишь предполагала о несколько натянутых семейных связях, то теперь они стали неприятно очевидными. Еще более удивительным было то, что Жон лучше относился к первоначально посторонним людям чем к собственной семье. Знакомство с гигантом и все первые взаимодействия прошли с известными проблемами. Чего стоила только одна его попытка ввести режим тотальной муштры и уставщины. Однако по не до конца ясным причинам Жон несколько смягчился и перестал давить с такой упрямой силой. Другие студенты держались на почтительном расстоянии и предпочитали не попадаться на пути. Жон никогда не был душой компании. Всегда занят. Всегда работает или тренируется. Гигант воплощал собой неумолимую стихию, готовую обрушиться на избранную цель. Пирра восприняла его суровую натуру. Она привыкала к новому укладу. Рен пытался делать то же самое, но у него плохо получалось, а Нора принимала всех, кто ей нравился, без лишних вопросов. Мечница продолжала держаться, ей дали столь многое. Она стремительно совершенствовала свои навыки и видела невероятные чудеса. Жон не только требовал, но и предоставлял возможности. Быть рядом с таким разносторонне развитым гением и вкушать плоды его талантов… За это имело смысл стойко переносить все тяготы учебы под началом Жона. Однако теперь гигант открывался с новой, неприглядной стороны. Реальность Анселя ударила по ней холодным, выверенным лезвием. Сидя за обеденным столом, Пирра чувствовала, как ее собственная эмпатия, обычно помогавшая ей понимать людей, натыкается на невидимую, но непроницаемую стену, воздвигнутую лидером JNPR. В каждом жесте Жона, в каждом его скупом слове она видела не просто отстраненность, а пугающую автономность существа, которому не нужны корни. Для Пирры, привыкшей к обожанию фанатов и давлению ожиданий, Жон всегда был загадкой, но здесь эта загадка превратилась в бездну. Она видела, как его сестры – красивые, полные жизни девушки – смотрят на него с надеждой, которая мгновенно превращается в пепел под его ледяным взором. Это не было обычной семейной ссорой или затянувшейся обидой; Пирра с ужасом осознавала, что Жон смотрит на свою мать так же, как на отчетные карты в тактическом планшете – как на объект, требующий классификации, но не вызывающий отклика. Сердце Пирры сжималось от парадокса: человек, за которым она была готова идти на край света, чью решимость она боготворила, внутри своего дома казался чудовищным монолитом. Она видела, как леди Арк пытается коснуться его руки, и как Жон едва заметно, почти инстинктивно, напрягает мышцы, словно само прикосновение было для него нарушением границ суверенной крепости. В этом не было ненависти – только абсолютное, вакуумное отсутствие близости. Жон, чьи плечи едва вписывались в габариты массивного дубового стула, сидел неподвижно, напоминая не живого человека, а высеченное из гранита изваяние древнего бога войны. Его холодные глаза были устремлены в тарелку с таким безразличием, будто сама концепция семейного ужина была для него утомительной формальностью. Джейд, старшая из сестер, нервно терзала салфетку, прежде чем решилась нарушить тишину. Она взглянула на Рена, надеясь найти в его спокойном лице союзника. — Рен, верно? — начала она с вымученной улыбкой, стараясь не смотреть в сторону брата. — Жон в своих письмах... хотя, кого я обманываю, он ведь совсем не писал. Мы узнавали новости о нем только через официальные отчеты Бикона. Скажите, он и в академии ведет себя так же? Ну, знаете... вечно занят металлом и чертежами, игнорируя все остальное? — Жон – исключительный лидер, Джейд. — мягко ответил Рен, стараясь сгладить острые углы. — Его дисциплина и преданность делу поражают. Он редко тратит время на праздные разговоры, это правда. В академии его уважают именно за эту непоколебимость. — Дисциплина – это хорошо, — вмешалась Хейзел, и в ее голосе прорезалась горькая нотка. — Но мы – его семья. Мы пытались передать ему вещи, когда он уезжал, пытались приходить в кузницу, пока он рос... Он ведь вырос в этом городе, но вел себя так, будто мы – случайные прохожие. Скажите честно, он хоть раз упоминал нас? Хоть одну историю из детства? Рен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил проведенное время в мастерской, когда Нора пыталась вытянуть из Жона хоть каплю личного, а тот лишь молча чинил броню, и звук молота по наковальне был его единственным ответом. — Да ладно тебе, Джейд, не бери в голову. — Нора беззаботно махнула вилкой, но в ее голосе прорезалась странная, резкая хрипотца. — Наш босс просто не из тех, кто будет разводить шуры-муры и тереть за жизнь у камина. Он мужик серьезный, у него все по понятиям... то есть, я хотела сказать, по уставу. Пока вы тут ждали от него весточек, он пахал как проклятый. Она наклонилась вперед, и в ее взгляде мелькнула тень той девочки, что когда-то выживала в трущобах в составе банды. — Вы на него так смотрите, будто он вам чужой. Грозный Лидер просто выше всей этой канители. В Биконе, если кто-то пытался на него наехать или кинуть предъяву за его рост, он просто молча вкатывал их в бетон. Без базара, понимаете? — Нора запнулась, поймав предостерегающий взгляд Рена, и быстро сменила тон на более привычный. — Ну, в смысле, он очень дисциплинированный! И если он не писал, значит, был занят делом. Тут, в Анселе, разбойники или стая гримм – это же серьезный косяк, верно? Вот мы и пришли его зачистить. — Нора, хватит. — Рен решительно одернул подругу и бросил полный сожаления взгляд на Джейд. — Ничего страшного… Я даже рада. — Чему? — удивилась Пирра, промокнув губы салфеткой. — Тому, что у Жона появилась такая хорошая команда. — А кстати, вы бы видели его в столовой Бикона! — звонко воскликнула Нора, обращаясь к старшей сестре Жона. — Наш Грозный Лидер ест за четверых, но все равно выглядит так, будто завтра собрался в одиночку штурмовать крепость! Правда, Рен? — Правда. — Жон, хочешь еще пирога? — спросила Джунипер, она заботливо время от времени подкладывала гостям угощения. — Нет. Жон отодвинул тарелку и убрал свиток в нагрудный карман. Его движения не прошли незамеченными для Джунипер. — Куда ты? — Одно существо не проявляет должного рвения. — равнодушно ответил Жон, он привычно не проявил никаких эмоций, но затаенная угроза буквально сквозила в каждом его движении. — Скоро вернусь. Гигант резко поднялся и как-то странно посмотрел на Джунипер. Пирра вскинула голову и увидела самый краешек удивительной картины. Нечеловеческая тоска и болезненное узнавание. Отвращение и мимолетное признание. Затухающая искра, рожденная от столкновения прошлого и будущего. Сила, никогда не знавшая преград, угодившая в совершенную ловушку. Перед внутренним взором Пирры ясно пронеслись те не до конца осознанные образы, виденные ей при открытии ауры Жона. Чудовища, вылепленные из грязного пепла и окровавленной стали. Невозможные пейзажи чужих миров. Бредущие по пустошам призраки, чья прозрачная плоть издавала невыносимое дребезжание. Проклятое время не течет по прямой: оно закручивается в стоячие водовороты. Мечница понимала, что образы были восприняты не ее глазами, кто-то другой смотрел на них. Горы, что растут вниз, вгрызаясь в эфир, а впадины возвышаются над горизонтом, образуя пики из чистого отрицательного пространства. Темпоральные аномалии здесь превращают гравитацию в застывшую музыку: звук здесь можно потрогать, он ощущается как холодная, шероховатая медь, а свет течет медленно, словно густая смола, застревая в расщелинах скал и гаснув лишь спустя столетия после того, как источник тепла исчез. Мечница почувствовала нарастающую головную боль, но не подала вида. Эти видения не принадлежали ей. Она не должна была их увидеть. Они резкими толчками рвали мозг на части. Нечто, не предназначенное для человеческого разума. Врожденное упорство и стойкость позволили Пирре преодолеть неожиданный кризис, не дрогнув ни единым мускулом. Слабость стала неприемлемой, а ее демонстрация – немыслимой. Нельзя позволять Жону заметить. И все же мечница не собиралась отпускать своего партнера без боя. Она схватила проходящего рядом гиганта за руку. В этот краткий миг физического контакта Пирру захлестнула волна первобытного трепета. Кожа Жона была пугающе плотной, лишенной той податливости, что свойственна простым смертным; она казалась не покровом, а монолитным барьером, защищающим нечто невообразимо мощное. — Жон. — тихо произнесла Пирра, и ее голос на мгновение заставил его замереть. — Твоя сестра просто пытается сказать, что они скучали. Ты здесь вырос. Эти стены должны что-то значить для тебя. — Сохраняйте боевую готовность и будьте готовы к выдвижению в любой момент. — обронил гигант, продолжая шагать к выходу из комнаты. Нора, чувствуя, как атмосфера за столом густеет до состояния киселя, внезапно грохнула ладонью по столу, заставив чашки подпрыгнуть. — А я считаю, что пирог просто бомбический! — выпалила она, сверкая глазами и набивая рот огромным куском. — Серьезно, Джунипер, если Грозный Лидер решил дезертировать со сладкого фронта, то я приму этот удар на себя! Мне понадобятся силы, когда мы пойдем за той бандой, и я собираюсь превратить их в блинчики моей красоткой! А слушайте… Я рассказывала про мою прелесть? Мой Манхильд? — Нора. — Пирра поморщилась от неуместной попытки Валькирии разрядить ситуацию. — Что не так-то?! — Хватит. — Хорошо, что папы сейчас нет… — обреченно вздохнула Корал. После ее слов вновь воцарилась вязкая тишина. Пирра и Рен ощущали всю неловкость мира, рухнувшую на их плечи. — Зачем ты так? — Джунипер устало посмотрела на дочь. Этот вечер давался ей крайне тяжело, радость, смешанная с горем, отдавалась глухой болью в сердце. — О! У Грозного Лидера и его бати напряги друг с другом? — беспардонно полюбопытствовала Нора. — Нора! Сколько можно?! — Все в порядке. — Сейбл махнула рукой, едва не уронив стакан с соком. — Все-таки вы в его команде. Там вообще мрак тот еще… Братец и папка всегда друга на друга недолюбливали, и это, мягко говоря… — У меня вообще мурашки бегают, как подумаю, чтобы тут началось. — Корал передернуло от представленной картины. — Все настолько плохо? — вырвалось у Пирры, она не смогла подавить желание задать этот вопрос. Мечница прекрасно понимала, что данный вечер неприятных открытий теперь с ней надолго. — Ну… Отец всегда сторонился Жона, а тот смотрел на него… Даже не знаю, как сказать… Как на чужого… — Немедленно замолчи! — взорвалась Джунипер, сжав кулаки. Ее красивое лицо стало наливаться краской. — Как ты можешь так говорить?! Мы с твоим отцом никогда не… — Мам. — Сейбл встала из-за стола и, шагнув к матери, обняла ее. Через пару мгновений к групповому объятию присоединились Корал, Джейд и Хейзел. — Поверь, мы знаем. Никто и никогда даже и не думал об этом. — Девочки… — глаза Джунипер увлажнились, ее вспышка гнева мгновенно рассеялась. Она отчаянно любила всех своих детей и желала для них только самого лучшего. Рождение первого сына и так желанного мужем наследника было огромным счастьем, но подтвердились самые мрачные предположения. Николас сдержал данное Джунипер обещание. Он действительно старался. Он переступил через все свои убеждения. Он до боли хотел быть достойным отцом для Жона. Хотел увидеть собственное продолжение в сыне. Разделить с ним мужские увлечения. Ощутить гордость отца за своего наследника, который поведет семью в новый век. Исправить ошибки прошлого. Ничего не вышло. Джунипер не хотела признавать истину. Правда неприемлема. Жон – их сын, и ничто не изменит этот факт. Она никогда не сдастся. Не сможет остановиться и продолжит борьбу. Неважно, сколько времени это займет, не имеет значения, что скажут остальные. Джунипер вынесла кошмарное истощение и настоящую агонию родов. Она свирепо сражалась за жизнь любимого сына. Она прорвалась сквозь выжигающие изнутри сны, что едва не заставили ее здравомыслие рассыпаться осколками хрупкого стекла. Забыты последствия и слабость тела. Жон – ее сын. Это также верно, как то, что солнце встает каждое утро – даже если его не видно за облаками. Она видела небольшие, почти микроскопические подвижки. Их наличие не позволило ей опустить руки. Жон не потерян для семьи. Ничего не кончено. Любые доводы, любые слова теряли значение, они меркли перед этим. Джунипер Арк продолжит сражаться, так как она привыкла. Страстно и бескомпромиссно.

***

Полковник Галлахер привык к дисциплине, к тяжести табельного пистолета на поясе и к предсказуемости военных будней, но то, что переступило порог его кабинета, не вписывалось в привычную геометрию человеческого бытия. Он слышал о младшем сыне Николаса Арка – говорили, парень растет не по дням, а по часам, чудо природы, истинный наследник героического рода. Но слухи были жалкой попыткой разума рационализировать когнитивный диссонанс. Когда дверь распахнулась, по комнате прошел едва уловимый сейсмический импульс. Это не был просто высокий человек. Перед полковником высилась живая гора избыточной, пугающей плоти и скрытой мощи, едва втиснутая в оболочку семнадцатилетнего юноши. Жон Арк не шел – он перемещался с грацией оползня, ведомого холодным расчетом архитектора. Его плечи казались неестественно широкими, физически вытесняя воздух из пространства кабинета, а каждый шаг отзывался в половицах стоном истерзанного дерева, словно гравитация в этой точке пространства внезапно обрела двойную силу. Галлахер ощутил инстинктивный, животный ужас – тот самый панический трепет, который испытывает человек при виде работающей турбины колоссального линкора. Лицо юноши было правильным, почти классическим, но в нем сквозила застывшая маска древнего существа, привыкшего взирать на падение крепостных стен сквозь прицел. Глаза Жона не принадлежали подростку; в их глубине, за напускной вежливостью, мерцал ледяной интеллект полководца, видевшего миры, стертые в промышленную пыль. Воздух вокруг него стал тяжелым, пропитанным призрачным запахом озона, жженого масла и застарелой крови – ароматом вечной и безжалостной войны, которой Вейл еще не знал. Полковник хотел встать, но его мышцы оцепенели, парализованные присутствием хищника, который был слишком велик, чтобы просто охотиться. Когда Жон заговорил, Галлахер ощутил вибрацию в собственных ребрах. Голос гостя не принадлежал подростку; это был скрежет литосферных плит, гул кузнечного горна, в котором переплавлялись целые цивилизации. Взгляд Арка – тяжелый, как свинец, и пронзительный, как лазерный прицел – не просто осматривал полковника, он проводил дефектоскопию его души. Галлахер почувствовал себя не офицером, а куском некачественного материала. — Вы заполнили тридцать четыре бланка, полковник. — голос Жона был лишен человеческих интонаций. — Вы потратили сорок восемь часов на согласование протоколов снабжения. Пока вы воевали с бумагой, банда совершила новое нападение. Галлахер сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. — Послушайте, Арк... Жон... существуют правила. Мы не можем просто перебросить силы без подтверждения из штаба Вейла. Ансель – сложный регион, здесь свои нюансы... — «Нюансы» меня мало интересуют. Есть задача и приказ, который необходимо выполнить. — Что вы… — У тебя, червь, был шанс, но ты оказался слишком ленив и глуп. Вместо обеспечения операции и организации оперативного штаба ты погряз в бесполезной бюрократии. Ты не способен координировать усилия армии. Разведка не ведется. Логистика недостаточна. Боевое слаживание сводной боевой группы не проводится. Разработанный план операции изначально подразумевает провал. — Он утвержден штабом генерал… — Мне все равно. Подготовка провалена. Это проблема, и у нее есть имя. Твое имя. — Вы мне угрожаете? — пискнул полковник, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Нет. — лицо гиганта оставалось непроницаемым. — Я лишь… Внезапно в кабинет ворвалась начальник разведки полка, капитан Алисия Ортега, в сопровождении трех солдат взвода охраны штаба. — Жон Арк! Немедленно покинете расположение, или мы будем вынуждены применить силу. — четко артикулируя, проговорила Алисия, ствол ее укороченного автомата смотрел на спину гиганта. — Прикажи своим псам исчезнуть. — Жон Арк едва ли обратил внимание на нацеленное на него оружие. — Я офицер армии Вейла и не позволю никому нарушать порядок! — продолжила Алисия, ее голос слегка подрагивал, но все еще оставался достаточно уверенным. — Вы незаконно проникли в расположение полка и… Более всего на свете Галлахеру хотелось приказать ей заткнуться. Эта идиотка не видела лица Жона Арка, она не осознавала всей нависшей над ними опасности. Она провоцировала совершенного убийцу. Такая храбрая и такая глупая. Однако полковник уже не мог вымолвить и слова. Могильный холод проморозил гортань и язык. — В вашем так называемом «полку» регулярно нарушается устав гарнизонной и караульной службы Вооруженных Сил Королевства Вейл. Мне не составило труда пройти, твои люди, Галлахер, заслуживают наказания. — Хватит! Жон Арк! — Алисия дала знак солдатам, и они стали осторожно окружать гиганта. — То, что твой отец Николас Арк, не дает тебе права на… Эти слова стали ошибкой, и договорить она не успела. Ужас Галлахера был почти осязаемым: он видел, как пальцы солдат ложатся на спусковые крючки, и понимал, что для существа, стоящего перед ним, эти винтовки не опаснее детских игрушек. В это мгновение Жон Арк перестал быть даже подобием человека; он превратился в осадную башню, готовую обрушиться всей своей чудовищной массой на тех, кто посмел встать на пути его воли. Последнее, что запечатлел разум полковника перед взрывом движения, – это то, как свет ламп хищно блеснул в ярко-синих глазах гиганта. Тело Алисии отлетело к стене, а ладонь Жона уже врезалась в ствол оружия, сминая сталь, словно фольгу, и одновременно впечатывая приклад в плечо бойца. Раздался сухой, мерзкий хруст: лопатка и ключица солдата превратились в крошево под давлением собственной экипировки. Жон не остановился – коротким рывком он вывернул руку бедолаги в суставе, оставляя его выть на полу с конечностью, завязанной в бесполезный узел. Через мгновение пальцы гиганта почти лениво сжимаются, превращая кости предплечья второго солдата в мешок с острыми осколками. Вместо того чтобы добить, Жон нанес молниеносный удар открытой ладонью в коленную чашечку противника — кость ушла внутрь сустава с влажным чавканьем, лишая человека возможности ходить без посторонней помощи. Третий застыл в ужасе, но гигант уже был рядом. Вместо удара он просто схватил солдата за шлем и челюсть. Одним коротким, выверенным движением он сместил шейные позвонки и выбил челюстной сустав так, что рот несчастного застыл в беззвучном, искаженном крике. Все это случилось невероятно быстро. Сверхчеловеческий шторм насилия закончился также внезапно, как и начался. Гигант застыл, оглядывая корчащиеся на полу тела. В сознании Галлахера пульсировала одна мысль: «Это невозможно». Мышцы Арка не напрягались в усилии, на его лице не отразилось ни гнева, ни азарта. Он ломал кости с тем же бесстрастным спокойствием, с каким плотник вырывает ржавые гвозди из старой доски. Жон Арк смотрел на изувеченных солдат с бесконечной отстраненностью. Не более чем насекомые под подошвой бога, он не покарал их, а всего лишь прошел мимо. Проклятые рефлексы сработали быстрее, чем полковник сумел осмыслить случившееся. Его потеющие ладони сжимали пистолет. Оружие дрожало в руках, но предохранитель снят, патрон дослан. Никчемная и смешная безделушка. Она ему не поможет. — У тебя хватило смелости обнажить оружие. — в тоне Жона Арка послышалась насмешка. — Ты глуп, но, возможно, получится найти для тебя применение. Прикажи убрать эту падаль и найди мне командиров подразделений, привлеченных к операции. — Так точно. — выдавил бледный как смерть Галлахер, он едва держался. — Отлично. Нам предстоит много работы.

***

Рен устроился в беседке фруктового сада у дома Арков и с удовольствием вдохнул аромат свежей выпечки, доносившийся из кухни. Джунипер была замечательным кулинаром, а сам Ансель, при более близком рассмотрении, оказался весьма уютным городком. Первое впечатление об Анселе не могло быть хвалебным. Классический пейзаж захолустья: серые, облупившиеся фасады, разбитые дороги, в трещинах которых упрямо пробивался жесткий сорняк, и общее ощущение упадка, свойственное городам, чье золотое время осталось в учебниках истории. Издалека он казался лишь скоплением угрюмых коробок, прижавшихся к нескольким холмам, над которыми вечно висел влажный туман, пахнущий сыростью и старым камнем. Ржавые вывески скрипели на ветру, словно жалуясь на забвение, а редкие прохожие, кутающиеся в поношенные плащи, дополняли картину места, из которого хочется уехать, не оборачиваясь. Однако стоило переступить незримую черту и углубиться в лабиринт узких переулков, как Ансель начинал раскрывать свою истинную, неожиданно уютную душу. Грозный упадок оборачивался благородной патиной времени, а суровость – домашним теплом. За неказистыми дверями обнаруживались крошечные пекарни, откуда тянуло ароматом свежих булочек с корицей и яблоком, перебивающим сырость тумана. Подоконники покосившихся домов были густо уставлены горшками с яркими цветами, чьи алые лепестки казались каплями живого огня на фоне серого камня. Внутренние дворики Анселя, скрытые от ветров, жили своей тихой и гармоничной жизнью: здесь между домами были натянуты веревки с безупречно белым бельем, а в центре обязательно стояла кованая скамья или старый фонтанчик, обросший изумрудным мхом. В окнах пабов по вечерам загорались янтарные лампы, манящие усталого путника теплом камина и гулом неспешных разговоров. Этот городок был похож на старую, зачитанную до дыр книгу в неприглядном переплете, которая, вопреки первому впечатлению, хранила внутри самую добрую и уютную сказку. Неожиданно у Пирры, Норы и Рена образовалось свободное время, и они воспользовались им, чтобы поближе познакомиться с родным городом загадочного лидера их команды. Корал и Сейбл взяли на себя роль гидов; они искренне любили свой город и досконально знали его историю. Семья Арк была абсолютно не тем, что ожидал увидеть Рен. Он представлял нечто вроде семьи профессиональных военных, которые жили и даже дышали по уставу. На самом деле Джунипер и ее дочери оказались добрыми и очень душевными людьми. Они от всего сердца приняли команду JNPR в своем доме, радуясь возможности свести знакомство с новыми друзьями Жона. Жаль, сам гигант таковыми их не считал, а его отношения с семьей были, в лучшем случае, натянутыми. Здесь имело место быть жуткое несоответствие. Населяющие этот дом люди не могли воспитать такого невероятно мрачного парня, как Жон. Это попросту невозможно. Единственной зацепкой для решения данной загадки были осложнения между гигантом и Николасом. Корал еще пару раз обмолвилась об этом, и, судя по всему, проблемы у отца и сына начались очень давно, едва ли не с рождения Жона, что было крайне странно. Рен активно боролся с желанием глубже копнуть эту тему, но, к счастью, благоразумие одержало верх над любопытством. Сам Жон так и не вернулся. Гигант пару раз выходил на связь с Пиррой. Он оповестил ее, что занят проработкой будущей совместной операции с армией Вейла. От помощи Жон отказался и вновь потребовал поддерживать боеготовность. Другого от него никто не ждал, и теперь команда JNPR, оставшись без строгого пригляда, бездельничала. — Скучаешь? — в беседку зашла Сейбл и, оглядевшись, уселась рядом с Реном. — Нет… Просто задумался. — О чем? — О том, как повезло Жону с семьей. Они помолчали несколько минут, вслушиваясь в смех раздававшийся в глубине сада. Там, между яблонь, быстро мелькали силуэты. Нора самозабвенно играла с Эмбер и Лавандой. Младшие дочери семьи Арк полюбили веселую охотницу. Правда, Рену пришлось провести с Валькирией небольшую воспитательную беседу, чтобы она случайно не выдала какой-нибудь перл из своей бурной уличной юности. — Вряд ли он так считает. — задумчиво сказала Сейбл, разглядывая носки своих туфель. Но через мгновение она подняла голову, и в ее глазах мелькнула озорная искра. — Хотя… Хотя, возможно, не все так плохо, как мы думали. — О чем ты говоришь? — О вас… О тебе, о Норе и Пирре. Мы все увидели, хоть и неприятно признавать… Вся наша семья не смогла сдвинуть братца и на миллиметр, а у вас, похоже, получается хоть что-то… — Сомневаюсь в этом. — признался Рен, продолжая наблюдать за беготней Норы. — Мы для него несмышленые и изнеженные дети, которых повесили ему на шею. Теперь он вынужден возиться с нами… Учить, тренировать и воспитывать. — Ты даже не понимаешь, какой это прогресс. Да, мне обидно и больно признавать это, но у вас, посторонних для Жона людей, получилось гораздо больше, чем у нас, его семьи. Так не должно быть, но… Я полагаю, что это лучше, чем ничего. — Не стоит нас переоценивать. — Мы и не переоцениваем… Я лишь хочу попросить тебя и всех остальных из вашей команды… — О чем? — Пожалуйста, не сдавайтесь. Поступление в академию – это огромное благо для Жона. Похоже, он все-таки начал хоть как-то общаться и заводить, если не друзей, то знакомых. Это значит, что не все потеряно, и для нас все еще есть надежда.