Формула наказания

      — Хочешь сесть у окна?       — Было бы неплохо.       — Можем протереть его антисептиком, у них явно должно быть что-то для…       — Все в порядке, Кен.       Дракен разглядывает руку, освобожденную от плена перчатки, аккуратно покоящуюся в его собственной ладони. В аэропорту слишком много людей, Кен ощущает напряжение, разливающееся по телу Шуджи, пытается забрать часть его страданий себе, но такое бывает только в сказках.       Они проходят регистрацию, слоняются по магазину беспошлинной торговли, чтобы просто убить время. Рюгуджи поддается на очередную провокацию и покупает красивый черный кардиган с геометрическим принтом. Ханма велит освободить новую вещь от бирки и надеть ее «вот прямо сейчас». Мысль о количестве микробов на вещи, которую до этого трогали десятки людей, его почему-то не волнует.       За почти год, что они живут вместе, Кен изменился внешне достаточно сильно. Шуджи со знанием дела перебрал весь его гардероб, оставив в нем только те вещи, которые Дракен никогда не носил, а покупал в свое время в попытке найти повод, чтобы в них облачиться. Мягкие рубашки приглушенных тонов, теплые джемперы, укороченные брюки или облегающие джинсы. Красивая верхняя одежда и обувь, чуть короче волосы, тяжелее парфюм и другая марка сигарет. Кен не отказывался от изменений, потому что понимал, что они нужны не только для того, чтобы улучшить его и без того идеальную внешность, а чтобы обрести то, чего он был долгие годы лишен — уверенность в себе.       Он стал реже надевать на работу форму. Просто потому, что вечера они с Ханмой зачастую проводили вне домашних стен. Шуджи любил хорошее кино и музыку, знал толк в увеселительных заведениях, имел знакомых, казалось бы, во всех галереях, музыкальных магазинах, барах и музеях города. Предположение, что у черствого и язвительного прокурора нет друзей, было полностью ошибочным. Кен был окружен новыми людьми, принявшими его в компанию тепло и радушно. Его одиночество осталось лишь воспоминанием, которое не хотелось возвращать в памяти ни в один момент времени.       Он замечал, как меняется Шуджи рядом с ним. Как легче ему становится бороться со своим ОКР, хотя врачи четко и ясно дали ему понять, что полностью от своей болезни он никогда не избавится. Как прокурор становится мягче, нежнее, как его язвительность превращается в простые, но колкие шутки. Как он расслабляется рядом с Кеном, оставаясь при этом самым сильным и опасным человеком для всех остальных людей. Как из домашнего обихода медленно, но верно исчезают перчатки.       В их общем доме так и не прозвучали слова любви. Не потому, что никто из них не испытывал именно это самое чувство. Не потому, что не было удобного момента для того, чтобы говорить о нем. Кен считал, что любовь — это не слова. Не слащавые признания, стихи перед сном, не ласковые прозвища и сообщения в чатах с котиками и сердечками. Любовь — это забота, ласка, внимание. Кофе утром, уже стоящий на столе, напоминание надеть теплый шарф, найденная в кармане пальто шоколадка, неожиданно приехавший домой курьер с любимой едой в те дни, когда Шуджи задерживался на работе.       Любовь — это сидящий в кресле для чтения Ханма, окутанный клетчатым пледом, крутящий чашку ароматного чая в одной руке, и листающий книжку другой. Это новый кофейный столик для дивана на их уже общем балконе, купленный на барахолке за десять долларов и приведенный в порядок вместе. Это совместное приготовление нового блюда из старой поваренной книги, найденной Шуджи в тех самых коробках из прошлой жизни Кена, которые они все-таки разобрали. Вместе. Это неожиданные объятия, осторожные поцелуи в шею, массаж висков после тяжелого рабочего дня. Возникающая из ниоткуда сладкая сочная груша — магия, ведь никто из них именно в тот день не выходил из дома в магазин. Это настроенная температура воды в душе именно для него, ведь Шуджи моется кипятком, а Кен — прохладной водой. Это мелочи, складывающиеся в общую картину, где любое действие и слово в сторону друг друга именно любовь и означают.       Они летят на море. Туда, где будет тепло, потому что это любит Ханма. Туда, где будет огненно рыжий закат, уходящий в воду, потому что это любит Рюгуджи. Туда, где они соберут новые общие воспоминания, которые точно так же, как и все остальное, будут наполнены любовью.       Шумные европейские улицы, колоритные постройки, люди, люди, люди вокруг. Но их мир — это только двое.       Они берут машину на прокат прямо в аэропорту. Осторожно продираются через улицы города, пытаясь уже сейчас запомнить его детали. Они много говорят, но не о себе, а друг о друге. О них. Об общих делах и планах на эти две недели. Об экскурсиях, местах, которые обязательно нужно посетить, о блюдах, которые стоит попробовать, о шоппинге, о подарках для их теперь уже общих друзей, о коте, оставленном на передержку отчиму Дракена, с которым у Шуджи получилось найти общий язык с первой же встречи. Замороченного на чистоте, боящегося микробов, страдающего от агрессивных мыслей по этому поводу Ханму их кот любит гораздо сильнее, чем Кена, притащившего его домой, совершенно не подумав о реакции сожителя на такую дерзость.       Они заселяются в гостиницу, тащат тяжелый чемодан по коридору. Шуджи открывает дверь в номер, но зайти не успевает — Кен останавливает его за руку.       — Ты счастлив со мной?       — Конечно. Почему ты решил задать мне этот вопрос именно сейчас, дорогой?       Кен только грустно улыбается в ответ. Он все еще сомневается, боится сделать что-то не так. Сам он счастлив настолько, что это действительно страшно. Он думает о том, что если это все когда-то закончится, что если Ханма решит, что уже достаточно времени потратил на попытки сделать из Рюгуджи «человека», что если он просто уйдет — тихо, без лишней истерики, то Кен закончится сам. От него не останется уже ничего. Ведь сейчас вся его жизнь занята чувствами к Шуджи, так и не выраженными словами. Раньше он мечтал о том, чтобы быть рядом с тем, кто примет его и поможет ему справиться со своими же собственными страхами. Теперь же самой большой его мечтой было не потерять того, кто смог это сделать.       — О, смотри, какая большая кровать.       Ханма ехидно усмехается через плечо. Закладывает руки за голову и разминает плечи. Его силуэт теряется в закатных сумерках комнаты, в мягком оранжевом свете, пробивающимся через окно. Кен знает, что если подойдет и прижмется носом к его лопаткам, если обовьет талию рукой, скажет что-нибудь, да, неважно, что, то в ответ получит только ласку, только какую-нибудь шутку, только очередное «Мой». И этого ему до конца жизни вполне себе будет достаточно.             

***

      Сегодняшний день объявлен ленивым. Это значит, что они позавтракают на веранде летнего кафе булочками с шоколадом, потому что их любит Кен, и черным кофе, потому что только такой пьет Шуджи. Они будут валяться весь день на пляже. Просить соседей по лежакам присмотреть за их вещами, чтобы искупаться вместе. Незаметно ласкать друг друга под водой, стараясь не переходить грани, за которыми невозможно уже будет остановиться. Забудут про обед. Забудут о делах и проблемах, ждущих их по возвращении домой. Не будут обсуждать ремонт в гостевой спальне, который давно планируют, но никак не могут решиться. Не будут обсуждать ничего серьезного.       А вечером выберутся в дорогой ресторан. Не потому, что это было в планах, а просто им так хочется. Они будут пить хорошее вино, воровать друг у друга кусочки еды с тарелок. Оставленные специально для этого лучшие кусочки, аккуратные, самые вкусные, приготовленные друг для друга заранее.       А потом они вернутся в свой номер, где ничего не было за эти две недели, кроме любви.       Кен выходит на балкон. Шуджи сидит в плетеном кресле и курит, читая в телефоне новости. Дракен падает на соседнее кресло, протягивает Ханме стакан виски.       — Тебе не холодно?       — Нет, мой хороший. Все супер.       — Уже чувствуется осень. Я это время года никогда не любил.       — Почему?       Шуджи двигает ближе кресло, кладет руку на спинку, протягивает Кену свою недокуренную сигарету. Кладет подбородок ему на плечо, чтобы быть еще ближе. Они привыкли быть близки. Это стало такой же необходимостью, как есть и дышать.       — Это всегда означает смерть. Умирают листья, которые еще месяц назад были зелеными и свежими, появляется туман, в который иногда даже заходить страшно. Дожди, серость. Не знаю… это грустно.       — Это все внутреннее восприятие несуществующей реальности, Кен. Если присмотреться, то все выглядит иначе.       — Как?       — Листья горят огнем: красным, желтым, охровым. Туман оседает на жухлую траву и делает ее сочнее. Дождь смывает все тревоги, ведь после него обязательно появляется солнце, холодное, не такое обжигающее, как весной и летом. Осеннее небо в погожий день вовсе не серое. Это голубой, лазурный, холодный и чистый цвет. Осеннее небо ни с чем не перепутаешь. Оно настолько глубокое, что можно утонуть. По нему даже как-то иначе плывут облака. Присмотрись… тебе понравится.       Дракен кладет голову Шуджи на плечо, запускает пальцы в расстегнутый кардиган. Вдыхает его запах — пряный, восточный, перченый. Такой, какой была осень, описанная сейчас Ханмой. Он закрывает глаза, чтобы напитать себя этим ароматом, ассоциациями, возникающими в связи с ним в голове, чтобы утонуть не в осеннем небе, а в Шуджи.       Кен чувствует, как на его колено что-то опускается. Открыв глаза, он видит маленькую ювелирную коробочку. Невероятных усилий стоит повернуть голову назад, чтобы посмотреть Ханме в глаза.       — Открой.       У Рюгуджи дрожат руки, пальцы отказываются слушаться. У него сегодня не день рождения, у них сегодня нет годовщины. Календарь отсчитал летний срок, и сегодня последний день этого лета. Сегодня та дата, которая никогда для Кена ничего не значила. Он открывает коробку.       В мягкой подушечке лежат два кольца из платины. Одно — широкое, гладкое, глянцевое. Второе — тонкая дорожка из сверкающих в последних летних солнечных лучах бриллиантов.       — Это…       — Это именно то, о чем ты подумал. Если ты скажешь сейчас: «Нет», я пойму.       Кен осторожно держит украшения в руке. Разглядывает лицо Шуджи с застывшей на нем маской нервозности и страха. Страха отказа. Ведь молчание означает, что все то, что он испытывает по отношению к Дракену — не взаимно. Что он еще не заслужил согласия на то, чтобы двигаться дальше. Даже для самоуверенного и несгибаемого Ханмы чувства способны встать во главе угла.       — Я…       — Я не обижусь, мой дорогой. Если для этого всего еще слишком рано, то мы можем подождать. Кольца — это символ. Это выражение чувств, объявление о них остальным, признательность и принадлежность друг другу.       — Но… почему?       — Почему? Потому, что я тебя люблю. Если ты сейчас просишь, почему, то я вряд ли отвечу, милый. Не знаю, когда, как и почему это произошло. Возможно, в тот день, когда я «запер» нас в лифте. Возможно, через месяц, когда ты не явился на слушания в суд, и мне пришлось тебя искать по всему городу, чтобы доставить туда. Может быть, в тот момент, когда ты первый раз отказал мне в просьбе выпить со мной кофе. Но явно не тогда, когда мы поссорились из-за отчетных документов в деле о пропавшей девушке три года назад. Не в тот день, когда ты написал на меня жалобу генеральному прокурору, потому что я якобы из вредности не дал тебе нужный ордер в деле о поджоге ювелирного магазина, не тогда, когда мы вместе работали над делом Ханагаки и уж точно не в памятный вечер, когда ты зашивал мою бровь. Потому что в эти моменты, моя любовь к тебе была уже данностью.       — Ты любишь меня…       — Это ведь не вопрос?       — Шу, ты любишь меня!       — Люблю. Я же только что именно это и сказал. Я люблю тебя, невыносимый ты мой, блистательный Кен Рюгуджи. И я предлагаю тебе обменяться этими кольцами, чтобы каждый, кто видит тебя или меня, или нас вместе, об этом знал.       — Я…       — Ты вынуждаешь меня нервничать!       — Да дай ты сказать!       Ханма удивленно хлопает глазами, но рот все же закрывает. Кен осторожно ставит коробочку на стол и берет Шуджи за лицо.       — Я все это время… весь этот год, что мы живем с тобой вместе, думал, что говорить о чувствах не обязательно. Что мы есть друг у друга, и этого вполне достаточно. Что… что мы вместе, и это и есть настоящее счастье. Я никогда и не подозревал, как мне важно будет услышать… услышать подтверждение всех действий в словах. Это ведь так просто и так сложно одновременно. Это так… страшно. Признаться.       — Я…       — Не перебивай! Я не знаю, что сделал не так… не знаю, где ошибся. Раз ты посчитал, что я могу ответить что-то, кроме: «ДА». Это только «Да», понимаешь меня? Это мое «Да» только для тебя. Я бы никому и никогда, наверно, больше бы этого не сказал. Потому, что я ждал тебя, даже когда не знал о твоем существовании. Я ждал тебя, когда впервые тебя увидел. Я ждал только одного тебя все те годы, когда мы не могли спокойно даже минуты рядом провести. Я ждал тебя всю жизнь и продолжаю ждать, хотя ты сейчас здесь, со мной. Я буду ждать тебя вечно. В следующей жизни. Я буду ждать тебя дома с работы, буду ждать тебя за дверью примерочной, пока ты выбираешь себе новую рубашку, буду ждать тебя с тележкой в мясном отделе, пока ты возишься у стеллажей со сладким, пытаясь найти там такую шоколадку, которую я еще не пробовал. Я буду ждать тебя на парковке, пока ты еще не вышел из машины. Я буду ждать тебя в постели, слушая, как ты принимаешь душ. Я буду ждать тебя там, где ты меня оставишь, надеясь, что ты обязательно вернешься. Потому, что я люблю тебя. Я люблю тебя так, как никого и никогда не смог бы полюбить. И моя любовь тоже будет ждать тебя. Даже если ты способен будешь ее забыть. Даже если ты забудешь меня… И теперь о своих чувствах я хочу говорить тебе всегда. И хочу слышать о твоей любви ко мне каждый день.       Последние слова растворяются в шумном выдохе Ханмы. Он сжимается, тает и оседает, когда руки Кена обвивают его шею. Нежность, и без того заполняющая все тело, пробивается в легкие, не давая нормально дышать. Весь их воздух состоит только из трепета, из общей веры в то, что эти слова для них двоих никогда не потеряют свою значимость. Шуджи чувствует ласковое касание губ к своей щеке. А затем Кен отстраняется и протягивает ему свою левую руку.       Отблеск колец на пальцах в соединенных руках выглядит странно и притягательно. Каждому из них хочется сказать еще так много, но слова застывают на середине пути, отказываясь быть озвученными именно в эту минуту. У них еще будет время, чтобы повторить. Чтобы описать свои эмоции другими словами. Чтобы облачить их в мантию других метафор и эпитетов.       — Шу?       — Хм?       — Как думаешь… ну… заниматься любовью после всего этого… эм… нормально? Или я заступаю на территорию опошления всех сказанных ранее слов?       — Если бы ты сказал это сейчас другими словами, то, возможно и ненормально. Типа там: «Эй, лохматый, а пойдем-ка потрахаемся от души», или «Не соблаговолите ли вы, сударь, отведать мой нефритовый жезл на вкус». Но ты назвал секс — любовью. Так что…       — Шутки шутишь, значит.       Ханма смеется Кену в висок. Подносит их руки к лицу и осторожно целует тыльную сторону его ладони. Медленно встает, подтягивая его за собой. Дракен останавливает его в проеме балконной двери. Упирается лбом в подбородок, кладет ладони на грудь.       — Ну, и чего ты застеснялся, мое сокровище?       — Ты сейчас снова предложишь повторить нашу первую близость, а я снова начну отказываться… это уже ритуал, который мне не нравится.       — Из-за этого ты будешь чувствовать себя неловко?       — Я буду чувствовать себя не на своем месте… поэтому не надо.       — У тебя странные представления об отношениях, Кен.       — У меня вполне себе понятное представление о тебе. И так было с самого первого дня.       — Только не говори мне, что я разрушил твою картину мира, мой драгоценный, или что-нибудь еще такое же пафосное!       — Ты заставил меня сомневаться в том, что я все делаю правильно.       — Ты все делаешь правильно!       — Я предлагаю добавить в формулу наказания еще один аргумент, Шу.       — Какой?       — Ты можешь делать со мной все, что угодно, пока не прозвучит стоп-слово. Но больше никогда не поставишь под сомнение выбор положения моего дракона по отношению к тебе. Это единственное условие для решения этой задачи.       — Тогда я тоже добавлю в формулу свое условие, мой любимый.       — Какое?       — «Если», Кен. Если ты когда-нибудь передумаешь, тебе достаточно будет просто посмотреть на меня так же, как в тот вечер. Я пойму все без слов. А сейчас пойдем… я не видел твоего дракона перед собой, дай подумать… четыре часа! Кошмар какой, я так и состарюсь, не познав любви!       Утром Кен проснется и с первых же секунд бодрствования окунется снова в эйфорию нежности. Выведет сонного Ханму на балкон, чтобы встретить первый осенний день вместе. Почувствует тепло груди, прислонившейся к его спине, дыхание у уха, невесомый поцелуй в мочку. Откинет голову Шуджи на плечо. Попросит его выставить руку на солнце. И запомнит навсегда их переплетенные пальцы. С широким гладким кольцом у Ханмы, и тонкой сверкающей дорожкой у него самого.       У любого преступления и наказания есть своя формула. У любви никакой формулы не существует.       У Кена было уравнение с одним неизвестным, и он, кажется, уже давно его решил.       В следующей жизни он найдет своего Шу по платиновому блику в темноте.