Баллада о любви

(“Баллада о любви” В. Высоцкий)

Свежий ветер избранных пьянил, с ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, значит, и не жил, и не дышал! Костя появляется в участке с опозданием на рекордные три часа двадцать минут. Но и выглядит тот хуже собаки побитой и Федя мысленно себя успокаивает – не горячись, мол, пусть сначала объяснится. Гром коротко кивает ему через весь зал и сразу смотрит так вопрошающе, дескать, зайти можно, поговорить надо – и Прокопенко головой машет – к себе зовет. В кабинете сыро, с окна дует, давно бы надо было ремонт сделать, да кто ж выделит средства, чтобы милиции помочь. Сейчас время такое, Федор Иванович, сам понимаешь, дорогой, мы не ко двору, - сказал как-то начальник. Федя и сам понимал, да только слова эти больно в сердце отзывались до сих пор. Как не злиться, когда ты всю жизнь посвятил этой работе, а государство о тебе позаботиться не хочет. Но и тут Федя себя всегда одергивал – чего ожидать от власти, где каждый пытается откусить кусок пожирнее. — Дай хоть я на твои звезды посмотрю, раз обмывать не приглашаешь, - Костя не церемонится, «добрый день, товарищ подполковник» не говорит, но от его слов все равно теплеет на душе. Подходит Гром близко, даже чересчур, но Федя не против – руку протянутую жмет, ощущая знакомый запах одеколона и дождя. Он бы мог сказать, что соскучился по этому за то время, пока Костя был на больничном, да только как-то это не по мужски. — Ну, красота, что еще сказать, - хмыкает тот довольно и вдруг жмурится будто кот, которому досталась двойная порция сметаны; Феде нравится этот лукавый прищур на вечно хмуром лице. – Как прикажите к вам обращаться? Товарищ подполковник? Или может товарищ начальник? Федя даже глаза закатывает от довольного смеха друга. Что за язва! А ведь при первой встрече производил впечатление настоящего отшельника, в отделении до сих пор его мутной, вечно задумчивой (будто что-то замышляющей) рожей стажеров пугают. А он, оказывается, подкалывать умеет и улыбается как все люди – широко растянув уголки губ, оголив ряд ровных зубов. Если бы Федю попросили охарактеризовать Костю одним словом, он бы долго не мешкал – хамелеон и все тут. — Клоун ты, Гром, - ответную улыбку скрыть не удалось, но для важности нужно было сделать вид, что начальство недовольно. – Для всех подчиненных я товарищ подполковник. А для друзей я тот же Федя, что и до новых звёзд на погонах. Костя довольно оскалился, пришлось даже руку ему на плечо положить (и сжать немного, ощущая, как под слоями одежды напрягаются тугие мышцы), чтобы подтвердить свои слова. Они останутся друзьями несмотря ни на что. Как последние три года до этого, так и в будущем – их не отнять друг у друга. — Она сказала, что у Игоря есть склонности к языкам. Говорит, быстро схватывает. Предложила позаниматься с ним дополнительно и настойчиво попросила подумать об этом. Говорит, вы с Игорем обсудите, - Костя сидел напротив, положив кепку на колено и накрыв рукой. Вид у него был загруженный, от былой веселости не осталось следа. — Это ведь хорошо? – уточнил Федя. Костя неоднозначно пожал плечами. — Конечно, я поговорю с Игорем, но с его неусидчивостью, сомневаюсь, что из этого что-то дельное получится. — Но парень-то он способный, - Федя не удержался от улыбки – Игоря он любил как собственного сына и всеми его достижениями – будь то победа в уличной драке или пятерка в дневнике – гордился, как отец родной. Костя понимающе кивнул, словно думал о том же. Игорь был его гордостью, его безграничной любовью и верностью. После того, как они остались вдвоем (куда и почему ушла жена Кости, Федя не знает и по ныне, но логично считает, что раз об этом тема не поднимается, значит не стоит и пытаться), Игорь стал светом в окне для Константина. И иногда (не слишком часто) Федя отчаянно завидовал их такой крепкой связи. Его собственный отец умер, когда Федя учился в академии – их отношения были далеко не такими, как у Громов, но это не делало его любовь к отцу менее крепкой. — Наверное, сначала с Игорем переговорю, - сказал Костя погодя. – Пусть сам решает. Если захочет учить язык углубленно я возражать не стану. Федя губы растянул в улыбке. Вот он какой на самом деле Константин Гром – с сыном на равных, как со взрослым, доверяя и принимая его решения. Федя каждый раз восхищался. — Кость, ну, сам-то ты как? — А? – Гром словно и не слышал вопроса – задумчивый, где-то в своих мыслях витает. — Спрашиваю, как твое самочувствие? Лучше? — Мне и до того, как начальство на больничный отправило, было неплохо, - Федя ответу не удивился, только головой покачал, мол, что взять с него. — В тебе пуля была. — Не первый раз, - отмахнулся Гром. А лучше бы, чтобы никогда и не было, - подумал про себя Федор, но говорить не стал. За те три года, что они знакомы с Костей он успел отлично уяснить, что Гром чертова неуправляемая машина, которая танком будет переть, лишь бы добиться своего и поймать преступника. И это, в общем-то, хорошо, если бы только ради этого Костя не лез на рожон и под пули. Федя и сам такой был, только вот после недавних событий остепенился как-то, за голову решил взяться. Жизнь-то одна, размышлял он, и иногда ей дорожить нужно, особенно, когда есть для кого. — Спасибо, что напомнил, - Федя давно мечтал сказать это и, наконец, наступил момент. – Еще одна такая выходка и тебя отстранят от дел. Будешь сидеть, бумажки перебирать и кофе мне делать. У Кости ни один мускул на лице не дрогнул. Наверное, не первый раз такое слышит, подумал Федя. А у самого аж скулы сводило, так хотелось рассмеяться. — Без меня раскрываемость упадет и к начальству на ковер, как к себе домой будешь ходить. Федя это знал. А еще он знал, что Костя чертов позер. — Я свое слово сказал, дружище. Гром оскалился, как пес цепной. От такой его дикой реакции все тело Феди отозвалось странным импульсом – вроде бы страх, а вроде бы и восхищение. Бесстрашный майор Гром – гроза преступников Питера. Но было в этом еще что-то, чему Федя объяснения найти не мог, поэтому ответил по старинке, как в те времена, когда они еще были напарниками. — Клыки спрячь, мы в одной стае. И этого оказалось достаточно для вечного хаотика Кости. Растянув губы в довольной улыбке, закинул на голову любимую кепку и встал, задвинув стул. — Приходи сегодня на ужин. Хоть обмоем твои звезды. — Игорю колы взять, а тебе шавермы? — Обижаете, гражданин начальник, ради такого дела я картошечки с лучком пожарю, пальчики оближите. Федя не смог сдержать улыбки. Когда за Громом закрылась дверь, а на столе, словно из ниоткуда нарисовалась гора папок с отчетами, Прокопенко решил все таки купить шавермы – Игорька порадовать. Но планам новоиспеченного подполковника не суждено было исполниться. В шесть тридцать вечера поступил звонок об очередном происшествии, и они с Костей выехали на место. Обычно подполковник не ездит на вызовы, но этот случай был исключением из правил по ряду причин. Так сложилось, что еще до того, как Костя словил пулю, а Федя получил свои звезды, они оба работали над общим делом, которое объединилось путем проб и ошибок, после долгих обсуждений. Все началось двадцать пятого июня, когда в отделение поступил звонок. Из трубки доносился растерянный женский голос. Валентина Семеновна сообщила, что рядом со своим домом обнаружила два трупа. К моменту, когда приехал наряд (во главе с майором Прокопенко Федором Ивановичем) на месте уже работала скорая. Собственно, работать было не с кем – на земле действительно лежало два тела – мужчина и женщина. Как выяснилось в ходе следствия убитыми (а потерпевшие были именно убиты – заколоты ножом) оказалась супружеская пара Катерина Михайловна и Павел Сергеевич Ильины. Первой (и главной) версией убийства решили считать воровство: младшая дочка Елена Павловна Ильина сообщила, что в тот день мама надела золотые серьги с изумрудами, золотую цепочку с крестиком и обручальное кольцо, тоже золотое. У мужчины отсутствовали наручные часы в серебряной оправе – подарок коллег, кошелек и старинные запонки – семейная реликвия. В ходе расследования Федор понял, что зашел в тупик. В тот вечер они с Костей оба задержались в отделении и, когда вышли на перекур, слово за слово, поняли, что их дела взаимосвязаны. За два месяца до убийства Ильиных, по Питеру прокатилась волна дерзких ограблений: прямо посреди дня вор набрасывался на жертву в неприметном месте (чаще в подворотне или в глуши парка) и, приставив к спине оружие, требовал, чтобы та отдала все ценности. Пока потрясенные, напуганные дулом (как они думали) пистолета, что дышало им в спину, отдавали все, что у них было, вор надевал на их голову полиэтиленовый пакет, велел считать до ста, а сам убегал. За два месяца таких происшествий случилось, по меньшей мере, восемнадцать и ни в одном вор не применил оружия – жертвы добровольно соглашались отдать все, что тот попросит. Поэтому убийство Ильиных не стали рассматривать, как еще один «улов» питерского вора. Тем не менее, некоторые улики (в том числе и отпечатки пальцев на сумке Катерины Михайловны, совпавшие с отпечатками на пакетах жертв ограблений) указывали на то, что работал один и тот же человек. Выводы были неутешительными. Если вор перешагнул черту и пошел на убийство, значит, теперь стоило ожидать новых преступлений. И убийств. В тот вечер Федя с Костей задержались до глубокой ночи. На месте уже работала скорая, но ее быстро заменил криминалист – Анна Сергеевна Шаповалова. В этот раз бывший вор, ныне – трижды убийца, оставил после себя много следов. Скорее всего, его спугнули, и он не успел убрать за собой. Такими выводами поделился Гром. Накануне прошел дождь, рядом с телом осталось много следов, в том числе следы крови. — Не могу ничего обещать до вскрытия и результатов экспертизы, но следы крови явно принадлежат убийце, - у Анны Сергеевны был пятнадцатилетний опыт работы, а еще чертовски красивые зеленые глаза и густые рыжие волосы, которые, в купе с ее любовью к работе с трупами, вызывали массу шуток о ведьмах. – Посмотрите на их характер и расстояние от жертвы. Вот эти брызги – кровь убитого, а вот здесь – капли, - взгляните, это уже убийца. Кажется, он успел пораниться. — Или покойный успел нанести ему ранения, - предположение Кости было вполне резонно, Федя подумал о том же. Анна Сергеевна привычно пожала плечами. — Этого я вам сказать не смогу. Вывод только один: на теле вашего преступника непременно будут свежие раны. Возвращаться в отделение не было желания, но еще раз перечитать дела потерпевших стоило. Костя зевнул в кулак, пока служебная машина везла его домой. Федя сидел на заднем сидении, пытаясь разобрать записи в деле. За окном машины был Питер, а он, как известно, никогда не спал. Белая ночь освещала город, разбавляя сизый домок промокших улиц. Петербург стоял серым и холодным истуканом посреди огромного болота, что разрослось до невероятных размеров. Пару сотен лет назад в его видах и горизонтах не было намека, даже малейшего штриха, на грядущее величие и монументальность. История – дело рук человеческих. Гром вышел в квартале от дома, а Федя с водителем поехали дальше. В своей старой родной квартирке в Купчино ничего не менялось уже годами. Не включая свет, Федор стянул туфли и прошел на кухню. Сквозь незашторенное окно комнату заливал холодный свет питерской ночи. На календаре уже был октябрь, а в квартире стояла духота. Федя открыл форточку. На секунду замешкавшись, когда внизу между домов мелькнула тень, он вспомнил лицо сегодняшней жертвы: стеклянные глаза смотрели осуждающе, словно говоря, что, если бы он поторопился, этого убийства бы не случилось. — Надо подумать, - собственный сиплый шепот разлетелся по пустой квартире, зазвенев, словно разбитая ваза. Федя оглянулся. Ему вдруг отчетливо показалось, что чего-то не хватает. Ему не хватало людей рядом. — Зачем мне люди, - сказал он сам себе и тут же фыркнул, словно пристыженный кот. – А я им зачем? Кому «им»? Федя сам не знал, но внутреннее чутье подсказывало, что нужно искать ответ. Как всегда говорил Костя – нужно думать. Напоминание о Громе отозвалось странным тянущим чувством в груди. Иногда ему казалось, что их дружбе с Костей давно пришел конец, а то, что происходит сейчас – ложные попытки наладить контакт. Это как у старого радиоприемника: если прокрутить чуть дальше пойдут помехи и волна пропадет, а если попробуешь вернуть – треск радиоволн будет мешать звуку. У Феди был такой в детстве: он цеплял его на раму велосипеда и катался по двору. Музыка перекрикивала галдящих детей на горке и голоса стариков, что играли в домино на скамейке у парадной. Федя тогда забывал обо всем на свете, он мог стать на время кем угодно; тогда-то и появилась наивная мечта, что однажды он станет сильным и храбрым милиционером, который будет раскидывать бандитов в разные стороны и очистит город от воров и хулиганов. Но стоило маленькому Феде открыть глаза, как реальность врывалась в мысли и музыка из радиоприемника уже не была такой громкой. Так и с Костей, который вроде бы оставался его товарищем и другом, с которым они иногда пили пиво после работы, а временами – незнакомым и далеким путешественником из другого мира. Когда это началось? Когда радиоприемник перестал ловить нужную волну и стал выдавать помехи? Федя устало завалился на стул у окна. На столе перед ним стоял стакан с водой, между пальцев – зажата сигарета Он старался не курить дома: мама не терпела запах сигарет в квартире, поэтому они с отцом постоянно бегали на балкон. Но вот отца давно уже нет, в том году было пять лет, как не стало мамы, а он по-прежнему боится, что она зайдет на кухню и будет смотреть осуждающе (иногда могла и полотенцем по шее надавать). И все-таки он продолжал курить в приоткрытое окно и вспоминать. Вспоминать, когда их дружба с Костей (их радиоволна) оборвалась и стала ловить помехи. В общем-то, и вспоминать ничего не нужно было. Федя понял, что что-то пошло не так, после того, как втроем – вместе с Костей и Игорьком – побывали на даче у Громов этим летом. Они решили открыть летний сезон шашлыками, июньским солнцем и походом на речку. Игорь нарадоваться не мог, все бегал и прыгал вокруг, словно жук непоседливый – то ящерицу найдет, то котенка откуда-то притащит, то зеленых абрикос сорвет у соседки. А им двоим тишь да гладь, а главное – никаких отчетов и выездов на происшествие. В воскресенье вечером, когда совсем стемнело и жара спала, а Игорь, набегавшись за день, уснул в дальней спальне, они сели за столом под пышной яблоней и долго говорили. Говорили обо всем – о жизни, планах на недалекое будущее, о чем-то тайном, рабочих моментах и личных переживаниях. А между тем вишневая наливка, которую Костя нашел в погребе, сладко била по вискам и путала слова. Они смеялись, как школьники. Федя не запомнил тот вечер, только ощущения – смех, тепло ладоней, когда они решили узнать, кто выиграет в армрестлинге, и легкость во всем теле от ощущения полного покоя и умиротворения. Федя бы мог сказать, что это был лучший вечер за последние пару лет, но на утро он ничего не мог вспомнить, и только больная голова напоминала о количестве выпитого. После того случая радиоприемник перестал ловить нужную волну. Костя замкнулся, стал нелюдимым, в то время как Федя терялся в догадках. Может, в тот вечер Гром сказал что-то такое, о чем потом пожалел? Может быть, они говорили о его жене, о прошлом, когда их семья была полной? Или Федя ненароком обидел словом? Федя потушил окурок в старом блюдце. Часы над дверью показывали почти четыре утра, а он еще даже не ложился. Со стола на него смотрели папки с отчетами по ограблениям. В голове предательски звенело. Федя зевнул и притянул к себе бумаги. Сон пришел, когда стали развеиваться первые питерские сумерки. Перед тем, как уснуть, он подумал, что эта ситуация с «питерским вором» зашла в тупик. В городе стало опасно. *** Это случилось в пятницу. Синоптики обещали резкое похолодание, шквальный ветер до двадцати пяти метров в секунду и грозу. Федя не любил дождь, холодную осень и морозную зиму, но сидя в большой гостиной в квартире Громов этим привычкам легко можно было изменить. Вчера произошло еще одно ограбление итогом которого стал труп молодого мужчины, найденный в парке. Ситуация становилась сложнее изо дня в день. Начальство требовало отчетов и версий, а лучше – питерского вора в наручниках и немедленно. Так сегодня утром и заявил генерал, когда Федя переступил порог его кабинета. Вечерело. На кухонном столе у окна, выходящего во двор дома, разбросанной кипой валялись папки с отчетами, результаты экспертизы по последнему трупу, исписанные листы и горы фотографий с мест происшествий. Голова медленно пухла от навалившейся информации и безнадежной ярости, что планомерно закипала, словно чайник на плите. Костя сидел у окна, поставив локоть на подоконник, невидящим взглядом уставившись в стену напротив. Он уже десять минут не двигался и ничего не говорил, но Федя видел как слабо, едва заметно шевелятся его губы, проговаривая что-то беззвучно. На том же подоконнике стояла пепельница, доверху заполненная окурками, и, хотя они старались никогда не курить в доме Грома – чтобы не подавать плохой пример Игорю – сегодня этот правило полетели следом за привычками. К черту. На несколько долгих минут Федя конкретно завис, засмотревшись на то, как шевелятся губы товарища. Было что-то цепляющее и одновременно красивое в том, как тонкая полоска губ движется под полоской усов, а кончик языка иногда обводит зубы по краю. Наверное, стоило отвезти взгляд, но Федя вдруг так сильно задумался об уликах по предпоследнему делу и попытался сопоставить их с трупом, что обнаружили вчера, что просто не придавал значению всему происходящему. В прозрачной пелене почти развеявшегося сигаретного дыма стояла тотальная тишина. Только старенькие часы на холодильнике привычно отсчитывали секунды. Как вдруг хлопнула дверь. Федя рассеяно моргнул, посмотрел в сторону коридора, потом на Костю, потом снова в коридор. Никто не выходил. — Кто-то пришел? – уточнил он. Странный вопрос, стоило бы встать и проверить самому – мало ли что могло случиться, но Федя продолжил сидеть. Костя мотнул головой, ровный ряд белых зубов слегка прикусил нижнюю губу. Гром устало вздохнул и, словно выйдя из оцепенения, потер глаза. Он выглядел сонным и чертовски уставшим. — Лена Павловна, - ответил он на вопрос едва слышно. Федя не успел спросить, что за Лена Павловна, даже удивиться такому ответу не успел, как скрипнули половицы. Посреди коридора появился мягкий силуэт в светлых тенях бежевого пальто. — Мы закончили на сегодня, Константин Игоревич, - раздался женский голос. Федя готов был поклясться, что слышал его прежде. Гром медленно поднялся – было слышно, как тяжело он вздохнул сквозь плотно сжатые губы. Пройдя мимо Прокопенко, он вышел к гостье. Щелкнул выключатель и в коридоре загорелся тусклый свет лампы. Желтые лучи искусственного солнца осветили теплым маревом женскую фигуру, в которой Федя узнал Елене Павловну Ильину, дочь двух погибших, чье убийство (как они считают) связано с питерским вором. В голове всплыли обрывки недавнего разговора, когда Костя рассказывал, что теперь к ним для дополнительных занятий приходит классный руководитель Игоря – учительница английского языка. — И что скажите? Стоит оно того? – Костя говорил негромко, наверное, чтобы Игорь не услышал. Федя тоже решил не сидеть в стороне, встал, чтобы поздороваться. Елене Павловна Ильина была очаровательной блондинкой с карими глазами и красивой мягкой улыбкой. Федя даже не отрицал, что милые черты и едва ли не ангельский облик покорили его. И хотя их знакомство произошло при столь скорбных обстоятельствах, девушка не теряла самообладания, оставаясь сдержанной и сильной. Такая воля и сила характера не могли не покорить. — Добрый вечер, - он поздоровался, аккуратно выглянув из-за Костиного плеча. Елена Павловна ответила мягкой улыбкой, после чего вернулась к диалогу с Громом. Разговор проходил на пониженных тонах, и Федя все удивлялся, почему просто не пройти на кухню и там все обсудить. — Игорь очень способный мальчик. У него есть потенциал, есть необходимые навыки, он интуитивно улавливает разницу между временами и быстро усваивает правила, - Федя заметил, каким серьезным выглядело лицо Елены в этот момент, - но ему определенно не хватает усидчивости. Он умный мальчик, но заметно теряет интерес к уроку, когда не находит в себе желания заниматься. Нужно постоянно удерживать его внимание, завлекать интересными темами и заданиями, иначе он отвлекается и теряет ход мыслей. Елена Павловна замолчала, а Костя понимающе кивнул вместо ответа. Произошла заминка, во время которой тишина в квартире стала звенящей. Феде даже показалось, что он слышал, как шелестят страницы книги, которую листал в своей спальне Игорь. Он неловко переступил с ноги на ногу, подперев стену плечом, когда сквозь приоткрытую форточку на кухне раздался внезапный, пронизывающий нутро, гром. Лампочка в плафоне жалобно моргнула и потухла, холодильник пикнул сигналом отключения. Квартира на мгновение озарилась яркой вспышкой, проскользнувшей в небе молнии, после чего дом погрузился в темноту. — Обещали дождь. Костин шепот эхом ударился о бетонные стены с желтыми обоями и застыл в ушах сладкой патокой. Странно, но иногда голос у Грома в самом деле казался до того сладким и трепещущим, что хотелось буквально слизать его с губ. Каждый раз Федя одергивал себя за такие мысли, но и не считал ничего зазорного в них – в конце концов, пока что люди не научились читать мысли друг друга, а значит – никто не узнает его секрет. — Электричество отключили во всем районе? – спросила Елена Павловна. – Я купила домой свечи, но не сказала об этом бабушке. Боюсь, как бы она не сидела в темноте, дожидаясь меня. Глаза долго привыкали к темноте, поэтому бесшумное перемещение гражданки Ильиной осталось незамеченным. Она скользнула мимо Грома в сторону кухни, остановившись прямиком возле Феди. От нее пахло чем-то сладким, похожим на липовый мед. Федя сделал глубокий вдох, как можно незаметнее вдохнув необычный аромат духов. Но в темноте коридора взгляд Кости ощутимо полоснул по его лицу, словно удар кнутом. Темные глаза неодобрительно сузились, Федя подумал, что должен обязательно объяснить все товарищу. Но после. Прежде чем мысль окончательно сформировалась в голове, Федя необдуманно положил на плечо Елены Павловны ладонь, привлекая внимание. Девушка вздрогнула и повернула голову в его сторону. Он постарался улыбнуться как можно мягче, удивленный собственной настойчивостью. — Я бы хотел провести вас домой, - он абсолютно уверен, что услышал, как удивленно выгибается бровь Грома. – На улице темно и еще этот дождь. Возникшая тишина показалась еще более неловкой, чем прежде. Федя заранее приготовился получить отказ и намек на то, что ему не стоит распускать руки с приличными девушками. Видит бог, он привык к несколько другой категории женщин: ухоженных – да, но простых и незамысловатых до зубного скрежета. Последний его роман был с симпатичной девушкой по имени Валентина и продлился пару месяцев. Федя даже не скрывал очевидных причин, что толкнули его искать отношений – некоторые потребности нашего тело очень сложно сдерживать, а, если все время подавлять их, можно нажить целый вагон проблем и подорванную психику. В тот раз не срослось, и хотя девушка была вполне привлекательной, а их секс удачным, он не ощущал удовлетворения. В конце концов, сославшись на загруженный график и «брак» с собственной работой, он разорвал отношения с Валентиной. Это случилось аккурат перед поездкой на дачу к Громам. А после тех злополучных выходных у Феди совсем не оставалось свободного времени, которое бы захотелось тратить на отношения вместо крепкого двухчасового сна между дежурствами или вызовом на происшествие. С момента знакомства с Еленой Павловной ситуация в корне изменилась. И хотя Федя не искал встреч намеренно, удивленно подмечал, что их столкновения происходят сами собой и с каждым разом все чаще. Если бы он верил в судьбу и знаки свыше, то решил бы, что это он и есть. Молчание тем временем затягивалось. С каждой секундой держать руку на женском плече становилось все более неловко. И вот когда Федя окончательно решил, что его непременно пошлют в далекое путешествие, маленькие губки Елены Павловны ответили одобрительной улыбкой. — Я совершенно точно не стану против этого возражать, - прозвучал ее ответ. В этот же момент с улицы раздался звучный грохот, оставшийся звоном в ушах. Елена испуганно ойкнула, а после рассмеялась тихонько и как-то растерянно. Она попросила разрешения воспользоваться ванной, но так как не было света, Костя пошел на кухню за спичками, чтобы поджечь свечу. Пару мгновений наедине показалась для Феди чем-то особенным: в темноте едва ли можно различить взгляд или увидеть как дрожат длинные ресницы, но можно уловить учащенное дыхание и насладиться этим маленьким триумфом секундной близости, когда она в полумраке коридора слегка коснулась его руки своей. Федя чувствовал себя старшеклассником, впервые оказавшимся один на один с симпатичной девушкой из параллельного класса. — Ванна прямо и направо, - сказал Костя, вернувшись с зажженной свечой в руке. Теперь, кажется, они поменялись местами. Когда Елена ушла, Федя упорно вглядывался в темные глаза товарища, которые еще недавно подсвечивались мерцающим светом от свечи. Костя стоял вполоборота к нему, спрятав руки в карманах брюк. Темные брови нахмурены и за этим жестом сложно прочитать эмоции. — Я давно думал о том, чтобы пригласить ее на свидание. Федя решил не ходить вокруг да около. Он сказал как есть, решив, что друг должен его понять, но переспросить для страховки все же стоило. — Ты не одобряешь мое поведение? — Ты здесь начальник, тебе решать, что правильно, а что нет, - прошептал Гром холодно. — А если я спрашиваю твоего совета, как друга. Костя задумался. Новая вспышка молнии, не пару мгновений озарившая светом коридор, подсветила его лицо, и Федя с удивлением обнаружил на нем отпечаток какой-то странной растерянности, почти тревоги. Сделав глубокий вдох, Костя покачал головой. — Пока она не в списках подозреваемых твои руки развязаны, - сказал он тем же отстраненным шепотом. — То есть ты не против? — Удачи, - сказал он вместо ответа. Елена Павловна вернулась довольно быстро. Федя спешно накинул куртку и, попрощавшись с Громом, открыл перед ней дверь. Костя задержался в коридоре на какое-то время. Тишина дома запускала работу мозга – шестеренки завертелись, заскрипели, заглушая тупую боль в груди. Для него не впервой вот так плыть по течению, отдавая себя единственному делу, которое он умел делать и делал хорошо – работе. Проверив, что у Игоря все хорошо, и он читает Достоевского при свете зажженной свечи, Константин вернулся на кухню, где стол по-прежнему был завален рабочими документами. Вздохнув чуть устало, он подошел к стулу, на котором до этого сидел. Взгляд сам метнулся к окну, с надеждой высматривая пару, но так никого и не увидев, вернулся к делам насущным. В это же время где-то в парке на Петроградке высокая тень наблюдала за молодой парой, что целовалась под фонарем. Дверной звонок вывел из размышлений. Костя сонно потер глаза, взглянув на наручные часы. Половина двенадцатого ночи. Поздновато для гостей. Если бы это было по работе, дежурный бы звонил на стационарный, предупреждая, что сейчас заедет служебная машина. Костя насупил брови, когда раздался еще один звонок – настойчивый, долгий. Первой мыслью было открыть дверь и надавать по ушам ночному визитеру, кем бы он ни был, потому что в своей спальне спал Игорь, который уже привык к телефонным звонкам посреди ночи, но никак не к ночным гостям. Уже в коридоре Костя раздраженно прицокнул языком, когда снова позвонили в дверь. Свет все еще не дали, поэтому пришлось лезть в карман куртки за фонариком и табельным. Дверной глазок ожидаемо не помог определить, кто стоял за дверью, кроме того, что это наверняка был мужчина. Резко дернув ручку на себя, готовый к вероятному нападению, Костя никак не ожидал увидеть в ярком свете карманного фонарика лицо друга. Федя испуганно таращился на него в ответ, не смущаясь яркого света, слепящего глаза. — Твою ж мать, Федь! Ты чего так пугаешь! Костя потер лоб ладонью, словно окончательно сгоняя возникшую до того тревогу. Он прислушался к звукам в квартире: если бы даже этот шум и разбудил Игоря, тишина из комнаты говорила, что он предпочел продолжить спать. Костя хотел улыбнуться этой мысли, когда, наконец, понял, что так и не услышал ответа от Прокопенко. Посмотрев на Федю еще раз, он увидел все тот же испуганный взгляд. Стало не по себе. Шагнув навстречу, он положил ладонь на Федино плечо, сжав. — Что стряслось? – спросил Костя тихо. Прокопенко продолжал молчать. Но теперь его мутный взгляд опустился на Костины губы. Мгновение между ударами сердца растянулось на долгие часы, когда Федя стал медленно погружаться в наклон, сокращая расстояние между их лицами. В следующий момент, когда чужие сухие губы накрыли его собственные, Костя ощутил тяжелый протяжный вздох, за которым последовали крепкие объятия. Вот так просто. Было странно целовать Костю, но Федя делал это так же, как и все, за что брался – с энтузиазмом и полной самоотдачей. Сначала губы жадно сминали, проверяя границы и пределы собственных барьеров, которые можно было бы разрушить прямо здесь и сейчас. Но, не заметив преград – ни с одной из сторон, – Федя притянул чужое лицо ближе и провел языком между губ. Костя издал удивленный вздох, а затем сам подался навстречу, притягивая к себе Федю. Поцелуй стремительно углубился, стал голодным. Голова закружилась от такого давления – жесткого и почти бесконтрольного действия, когда еще минутой ранее о чем-то подобном не было и мысли. Федя первым отстранился, делая глубокие, жадные вдохи. В темноте коридора было сложно разобрать эмоции на его лице, но в одном Костя был уверен – каждый остался доволен тем откровением, которое накрыло их. — Не подумай, что я возражаю, но мне все же хочется узнать… - Костя шумно втянул носом воздух и, не договорив, снова прижался к чужим губам. Федя улыбнулся в поцелуй. Его прикосновения были собственническими, жадными. Ладони прошлись вверх-вниз вдоль Костиной спины, несильно надавливая, словно бы прощупывая плотные линии тугих мышц. — Я вспомнил, - шепнул ему в губы Федя. Косте не нужно было объяснить. Ему было достаточно двух слов и того факта, что все эти долгие месяцы, Федя не избегал его и даже не пытался делать вид, будто ничего не произошло. Он просто не помнил. И эта мысль грела сердце. *** Дождь еще не прекратился, когда Елена Павловна с Федей завернули в арку, ведущую во двор ее дома. Они, не сговариваясь, остановились. Зонтик был не нужен, и Федя убрал его в сторону. — Спасибо, что провели меня. Елена улыбалась. Ямочки на ее щеках придавали красивому, чуть строгому лицу, детской наивности. Она вся была красивой. Очень красивой и совершенно далекой от того мира, в котором существовал сам Прокопенко, однако его тянуло к ней. Как в дешевых бульварных романах, как в романтических фильмах – ему хотелось быть с той, с которой, по всем правилам жанра, ему нельзя даже стоять рядом. Она – это что-то неземное и величественное, а он – обычный мужик с не самой плохой репутацией, но без богатой родословной и кошелька, полного денег. Однажды Федя купил для Игоря кассету со старым американским мультфильмом, где на обложке были изображены две собаки. В тот момент идея показалась отличной, ведь Игорек так любит собак. Уже после Федя узнал, что мультфильм был про двух влюбленных собак из разных слоев общества и это почти что мелодрама, только рисованная. Теперь он ясно видел Елену и себя в роли тех двух щенков – Леди и Бродяга – которые были неподходящей парой друг другу. Но ведь против чувств не может быть аргументов – они либо есть, либо их нет. В своих чувствах Федя ни секунды не сомневался, а насчет Елены Павловны мог только догадываться – по взгляду, направленному на него, по теплой улыбке и по тому, как она крепко сжимала его руку, пока они шли под дождем, укрытые одним зонтом. Именно поэтому ему не хотелось сейчас отпускать ее. Было странно действовать так аккуратно, почти с педантичной деликатностью, словно хирург на операции. Федя чуть наклонил голову набок и позволил себе ненадолго задержать взгляд на персиковых губах. Аромат духов, напоминавший сладкий мед, почти выветрился, но еще остался на воротнике ее блузки. Федя подумал еще немного, решаясь. Если не сегодня, то уже никогда. — Вы не возражаете, если я вас поцелую? - спросил, колеблясь, но с огромной надеждой в голосе. Елена словно этого и ждала. Облизнув губы, будто ощущая страшную жажду, она сама подалась к нему, привстав на носочках. Он положил свободную руку ей на талию, притягивая чуть ближе. Казалось, он уже испытывал нечто подобное, словно однажды он целовал кого-то с такой же самоотдачей и желанием. Однажды чувства захлестнули его, и он потерял голову. Федя понял. Почти сразу все понял. Понял и выронил зонт. Он положил вторую руку на светлую макушку, фиксируя и не желая отпускать. Лена обвила руками его шею. Они были так близко друг к другу, что он мог почувствовать, как колотиться в груди ее сердце. Прошло, по меньшей мере, четверть часа, пока они стояли под аркой посреди Питера, целуясь и крепко обнявшись. Потом раздались посторонние голоса и Лена отстранилась. Схватив его за руку, она словно школьница, побежала во двор и потянула его за собой. Чувство юношеской наивности и легкости окрыляло. Прощаясь у парадной, ловя губами ее едва слышные вздохи и шепот, Федя знал наперед, что дальше будет только сложнее, но он вспомнил, а значит, эмоции были одинаковые – слишком сильные, чтобы сопротивляться, слишком глубокие, чтобы просто сдаться и отступить. Спустя полчаса, стоя у порога Громовой квартиры, Федя вспоминал в голове обрывки далекого летнего вечера и чужие, жадные до ласк губы. Перед глазами стояла пелена глубокого, густого тумана. Федя не думал о том, что уже слишком поздно, и он может разбудить Игоря, не думал о том, как отреагирует на все это Костя. Но одно Федя знал наверняка – ему нужен Гром. Больше, чем он мог себе вообразить. Больше, чем просто напарник или коллега. Больше, чем близкий друг. Он нужен ему весь целиком. Дверь открылась внезапно, вырвав из размышлений. Ослепляющий свет окутал Федю и забрал в темное марево квартиры высокий силуэт. Костя что-то прохрипел рассержено, но вряд ли сердился на самом деле. Когда свет погас, а глаза привыкли к темноте, Федя, наконец, смог разглядеть острые черты лица и хмурый взгляд из-под бровей. Именно такой, как в ту ночь, когда разговоры стали честнее, а руки – жадными до ласк. Федя собирался что-то сказать, но его сил хватило только на то, чтобы прижаться к полоске плотно сжатых губ. Костя был именно таким, каким Федя и думал – смесь чего-то дикого, даже варварского, и одновременно нежного и уютного до зубного скрежета. Прошлое было не сном и даже не фантазией и прямо сейчас они это проходят снова. Вокруг них глухая ночь, Игорь спит где-то за стенкой, а они тянутся друг к другу, желая раствориться в том, что другие называют судьбой. Свежий ветер избранных пьянил, с ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, значит, и не жил, и не дышал!