"Т" Значит "Твёрдо"

Океан лежал перед ними. Горизонт терялся в туманной дали, серые волны глухо били в скалы метрах в тридцати под ногами. У моря стало ещё и сыро. Горный хребет тянулся почти до самого берега, не давая повернуть налево. Один раз от ухабистой дороги отделилась своротка. Посланный в разведку разъезд на амфах вскоре вернулся и доложил, что да, там туннель, но он наглухо завален. Пришлось идти дальше, по совсем уж голимому просёлку. Дорога оказалась наезженной, похоже, что это был единственный путь на запад, и дороженьку артефы накатали прилично. Кроме следов квадриков попадались и более широкие колеи от колёсной техники. — Блин, сколько мы мучились, а они переправляются свободно! — возмущался Протасов. — Может, морем? — предположил Ольшин. После обеда Влад сел за механика, а Мелешко с наслаждением растянулся на командирской койке. Вот тут Стахов оценил ещё одну неприятность новой модели — руль для одетого в застёгнутый бушлат человека был великоват, почти в живот упирался. «Надо запросить на складе старые колонки», — решил он. — «Семёрки списывают пачками, у них баранка ухватистей». — Может, морем, может, небом, может, к звёздам поплывём, — переиначил Влад строку из детской песенки. — Артефы, ребята, слава небу, не организованный народец. Так что версию о ховерах можно отбросить. Разве что какой-нибудь частник жилу нащупал. Откуда он стартует, интересно? В приличном порту место назначения по курсометру проверить могут. — Женщина говорила, что Соль нашёл напарника в Дюнах, — сухо напомнил Неметшин. Он молчал почти три часа, косо поглядывая на коротко стриженный затылок Влада. Голова от таких взглядов прямо чесалась, но обер-ротмистр терпел и крутил баранку. — А, ну да, — гауссман взмахнул рукой. — В Дюнах порядку не больше нашего. — Пожалуй, меньше, — возразил Влад. — Жизни там почти нет, разве что на побережье чуть теплится, вряд ли восьмая и девятая от посёлков удаляются сильно. Если живоглот шарится где-то в глубине холмов, так это трабл того, кто туда полапатил. Главное — на посёлок не пускать. — Живоглот? — спросил спейсер. — Что-то типа урбура, — пояснил Влад. — Видел только ролик, как он переползает из дюны в дюну. Бр-р-р, — он поёжился. — Мерзкое создание. Больше на жирную гусеницу похож. Размером с десяток вот таких машин. Ещё у них там какие-то кошачьи водятся, но они у воды живут, рыбу едят. И солёную морскую воду пить могут. — Движение на четырнадцать, — Протасов поднял дрон повыше. — Даю кадр. Влад скосил глаза на голку справа от себя. — Бегунок. Корешки роет, походу. Витя, подними машинку, у него уши больно хороши и за мелкотой погонять любит. Огромный ящер с длинной пятнистой шеей разгребал снег и землю в небольшом распадке на горах. Туша колыхалась при каждом движении чудища. Дронер повиновался. — Трудно убить такого? — спросил Руслан. — Не очень. У него не чешуя, а мягкая шкура. Разве что здоровый и шея гибкая. Ну и жира к зиме накопил много. От них польза есть, между прочим, они олешков здорово жрут. Нупырей тоже любят, а вот лисами почему-то брезгуют. — Может, потому что лисы искусственные? — предположил Витя. Он наклонился вперёд, проверяя заряд сменного БПЛА. — Я возвращаюсь, Владислав Георгиевич, надо сменить машину. Заряд плохо держит. Влад пожал плечами: — Они, вообще-то, био. Не биороботы, как тот же полип. Вот ведь понаделали дерьма, баски! Кстати, камрады, олешков нет, а для них тут почва-то самое оно. — Сплюньте, ваше благородие, — буркнул Ольшин. — Машина тормозит впереди. На «кроке» Иона мигнули стоп-сигналы. Колонна изогнулась влево, и горная цепь оборвалась, как ножом срезали. Вот так они и вышли на высокие скалы у берега, где колеи поворачивали на запад, вдоль скального обрыва. Было уже темно, колонна остановилась. Начали подтягиваться задние. — Вставать по шесть в ряд! — распорядился Влад, заценив ширину полки. — Готовим лагерь! Замечен бегун. Сортиры делаем в серёдке. Машины собирались в прямоугольники, останавливались так, чтобы можно было распахнуть дверцы соседних и не задеть друг друга. В середине фаланг оставляли пространство под уборную. Находчивый Лашевский растянул над отхожим местом здоровенный кусок армированной плёнки. Народ потянулся размять ноги, несмотря на мороз, сырость и мириады брызг, взлетавших над обрывом каждый раз, когда тяжёлая волна ударяла в скалы.

***

— Баллов пять на море, — заметил Ион. Они с Владом стояли у обрыва. — Сильная штука вода, — восхищённо протянул Стахов. — А что это за «баллов пять»? — Есть такие баллы, которыми шторм меряют. От нуля — это штиль, до двенадцати — это штормище такой, что суперлайн сесть не рискнёт. — Слушай, Ионушка, а «Сюркуф», не знаешь, что за супер такой? — Дикарь ты всё-таки. «Сюр» — это такой летающий бордель, по сути. Тридцать три удовольствия, не считая извращений. Ходит между Элегией и Перой в основном. Между Перой и Террой. Бывает на Стрее, это частично руситы, частично вольные графы, кусочек азорский есть. Вот к азорам он и чалится. Есть тур на Вийенну, только не знаю к кому. — Девять палуб — это не супер. — Девять — класса «А-пять звёзд»! — ухмыльнулся террианец. — Самый смак, где всё дозволено, кроме увечий и убийства. А так у него под сорок палуб. От «А» до «Е», колонистских, дешёвых. Восемь тыщ рыл на борт берёт. — Ёлкина мамаша… — протянул Влад. — Десантный транспорт максимум на шесть тысяч рассчитан. — Да, кораблик ничего себе, — кивнул Ион. — Гордость «РС ГМБХ», это немецкие верфи на Марсе. Лет тридцать уже спейс буровит. — Он приземляется? Такая махина? — Все пассенджеры приземляются. Это монстры обычно через терминал на орбите грузятся. И контейнеровозы с хребтовой балкой. А восемь тыщ шаттлами перевалить — вспотеешь. Да и богатеи недовольны будут. Знаешь, сколько билетик на «ашную» палубу стоит? От двух тысяч начинается. — Красиво жить не запретишь, — зевнул Влад. — На Элегию, видишь ли ходит. И как дозволили? — Так он не славянский, азорский. Азорфранс с элегианами не ссорилась. — А экипаж, значит, славянский. — Скорее, интернэйшнл. В спейсе же смотрят на флаг корабля, а не в идкарту. Астрокард — это такой идентик у них — обычно забит отметками о бортовом гражданстве. Каком угодно. И никто ничего спейсману не скажет. Межнациональное право. Экипаж гражданского судна — вне политики. — Головняк для контров. Ион пожал плечами. — Пойдём к машинам, что-то зябну. У спейсманов своя гордость, Влад. Они стараются не провоцировать власти. А то накосячит один, а солоно придётся всем. Офицеры двинулись к лагерю. — Ты не заболел ли, Ионушка? — Да нет, сенс. Что-то тянет просто в груди, как будто что-то должно случиться, и не ведаю — к добру или к худу. — Поднимем беспилотники на ночь, пусть в авторежиме стерегут. — Это не вокруг, — Аташев поёжился. — Это как бы вообще. — Всё равно поднимем. На всякий пожарный.

***

29 января 2389-го года Ночь прошла на удивление спокойно. Несколько раз БПЛА фиксировали движение, но на порядочном расстоянии. А вот под утро в хвосте грянули несколько выстрелов. Через пару минут Лань, то есть Бекасова, на раздражённый запрос Стахова сообщила, что у колонны крутились двое штымпелей, часовые открыли предупредительный огонь, и те смылись, правда недалеко, дрон их видит — сидят себе за уступом у дороги на версту южнее. Признаков беспокойства не проявляют, оба вооружены. — Лань, притащите их мне, будьте любезны, — зевнул Стахов. — Есть. Четыре амфа умчались назад, откуда только вчера приехали. Но неизвестные оказались проворнее — едва заслышав вой движков, они моментально ввинтились в расселину скалы, прикрытую кустами. Девчонки-драгуны сунулись было за ними, но оказались в низкой пещере, откуда вело четыре хода. Бекасова сообщила об этом командиру, и Влад велел вернуть разъезд — пещеры не та штука, куда стоит лезть малыми силами. Капрал, что командовала группой, высказала соображение, что пещера природная, следов работы горной техники нет. На карте это укрытие не значилось. После короткого совещания ограничились тем, что расселину заминировали. Если шпионы вернутся, их ждёт сюрприз. Витя нанёс вход на карту. — Они тут ходят, как из спальни на горшок! — возмущался Лашевский. — Ничего, Король, постепенно и мы освоимся, — утешил его Дарин. Утро опять выдалось холодное, сырое. Колонна пошла вдоль берега в обход гор. Полка оказалась неровной, трясло изрядно, зато ветер тут снёс весь снег. Машины шли осторожно, прижимаясь к склону — наледь, чёрт её дери. Скорость опять упала. Ближе к рассвету головной «уник» резко задрал нос и с головы передали — шоссе! На насыпи. — Ага, — заметил Протасов. — Шоссе шло через туннель и выходило с этой стороны. Кстати, на вашей карте гор нет. — Ну нет и нет, — пожал плечами Влад. — Может, горы уже были не турзоной, вот их и не стали наносить. — Зырь! — крикнул Ольшин, указывая вправо. Влад повернул голову в сторону лобового стекла. Шоссе шло посередине стремительно расширяющейся скальной полки, хребет уходил влево, а полка вела в обширную прибрежную долину. И вот в этой долине, еле заметные в сумерках зимнего утра, поднимались призматические белые башни. — На дальномере? — прохрипел Влад. — За пределом, — отозвался Сергей. — Они просто огромные. — Валет — Ворону. — Валет. — Ион, кинь по курсу беспилотник — что за громады такие? — Сам дивлюсь, друже. Бес на удалении один-пять тыщ, а до них не дошёл. — Это город, — Виктор завис в своём монике. — Старинный высотный город. На берегу затопленные корабли. Влад переключился на картинку своего беса: вдоль береговой линии лежали три судна. Одно выперло из воды шпангоуты левого борта меж клоками оборванного железа. От надстройки на корме остался только решётчатый скелет. Дальше в прибое торчала верхняя палуба пассажирского лайнера, ушедшего в песок или ил, и последним был какой-то небольшой кораблик, лежащий носом в песке пляжа. Он сохранился лучше всех — видно было раскрытый нос, образованный оторвавшимися от носовых шпангоутов не то досками, не то пластиковыми полосами. Высокая рубка, две мачты с развитыми грузовыми стрелами, непонятная приспособа на корме погрузилась в воду и так обросла ракушками, что её предназначение смог определить только Витя, родившийся и выросший у моря: — Контейнеровоз, паром и сейнер. — Почему паром, а не лайнер? — спросил Неметшин. — Кому сейчас нужен морской медленный лайнер? — усмехнулся Виктор. — Они разве что на Терре есть, господин лейтенант. Ховером швыдче. А у этого, видите, надстройка сзади как бы с округлым вырезом? Это автопассажирский паром. Надо же, за сотню годов и не так чтобы изменились. — Вырез зачем? — Там портал для машин, рога прикрывают от шторма и ветра при выгрузке. Они стыкуются с рогами терминала и внутри них сходят на берег безлошадные. Наверх легухи ставят, а вниз — траки и камионы. — Всё-таки ховер быстрее, — усомнился Руслан. — Самый большой хов берёт семьсот тонн, господин лейтенант. А этот и тридцать тыщ может. Контшип вообще здоровый был, тыщ на сто. Уматывали они, что ли? А почему вдоль берега? Блин, не поймёшь. Руслан поднял палец: — Перехват. Сто двенадцать и восемь. Говорят немецкою. Я её не знаю. — Вектор? — спросил Влад. — Вест, это в море. — Рурский патруль или судно. Спейсер продолжал ласкать сенсоры: — Сто семьдесят. Опять коммуникаторы. Вывожу на громкую. — …ниды, как есть, Ромк, я такого не зырял. — Да нешто рванули? — отвечал хриплый бас. — Зуб даю, Ромк. А Данс еле жив, его Голец в Щеку притаранил, мессовал Борюсе, но тот через пять дней только будет. — Кто у них аксает? — Какой-то Сасов или Сахов из Велеса. — Булдыри вы кудасовы! — рявкнул бас. — Сасов… — передразнил он. — Стахов это, с форта Ведис. Его в Камке как облупленного хурят. Тварь бешеная. Мотай давай оттель и подальше. Не то самому в дупу бабаху сунут, на Крому стартанёшь. — Ой ты! — в динамике взвыл на запуске мотор. — Респехт, Ром, снимаюсь. Динамик замолчал, только свистел и хрипел эфир. — Так, — Влад облизнул губу. — Не знаю, кто этот осведомлённый хрен, а вот Ром — это Ромуальд Бродников, хуторской старшина Камостровского уезда. Ишь ты, тихоня, — улыбнулся обер-ротмистр. — Никогда бы не подумал, что он артеф. — Вас это забавляет? — поднял бровь Неметшин. — Немного, лейтенант. Просто Бродников всегда был незаметным таким шпунтелем. Бочком, шепотком. Никто даже толком не знал, что он ведит. А когда повесили прежнего ведуна и старшину, неожиданно проявился как прохуренный в теме кадр. Его селяне и выбрали. — Я не понимаю ваш жаргон, — раздражённо бросил Неметшин. — Придётся выучить, — дёрнул плечом Стахов. — Тут все на нём балакают. Ну, если вам угодно, бают. А также кашляют, чихают, трындят, лепят, байкарят и брякают. А, ещё мессуют. — Я, пожалуй, попрошу отставки, — сухо сказал связист. Стахов вытянул ноги, покачал головой влево-вправо и со вздохом произнёс: — Облом, господин лейтенант. Не выйдет. — Почему? — Вы когда контрактовались, на обязательный срок посмотрели? — Нигде такого нет! — А вот и есть. У нас. Пять лет. Я так кумечу, Руслан, — продолжал Влад с сожалением — что всё решалось в дикой спешке. Дакуорт что-то от меня хочет. Но такой оперативности от Серебрянского и Семёнова он не ждал. Думал побренчать со мной спокойно, а тут нас сорвали с места. Даже если вы меня за чистый коммерческий расчёт возвели в праведники, это не повод давать мне охрану и офицера связи. Я не святой и не добряк, Руслан. Я просто за несколько лет научился понимать простых людей. Научился ценить опыт и любовь к своему делу. До меня дошло, как важно обращаться с людьми любого звания, уровня, капитала, как с равными себе. И вот тогда я и скумечил — что надо сделать, чтобы для рабочих их место, обязанности, дело стали более привлекательными. Чтобы арбайта была не каторгой, а жизнью. Жизнью с перспективой развития и надеждой на будущее для себя и своих детей. И у меня на предприятиях сразу упал процент браковки. Чистая прибыль. Знаете, почему колонии деградируют? — Потому что метрополия не разрешает им производить высокотехнологичные вещи. Максимум — сборка из терранских комплектующих, — уверенно ответил Руслан. — Это следствие. Следствие поощрения применения низкоквалифицированных рабочих. Конечно, если брать уровень рабочего лет триста назад, наш будет на уровне тогдашнего хорошего инженера. Но метропольский работяга тянет на уровень технического учёного двадцать второго века. Причём учёного знающего и умелого. Теперь второй вопрос: а зачем Славяния так поступает? — Сепаратизм? — предположил Мелешко. Экипаж, оказывается, тоже слушал их во все ушки. — Молодец, Игорь! — воскликнул Влад. — Именно самодостаточных колоний Терра и боится! И не даёт нам технологии, позволяющие повысить производительность того же сельхоза! Генмодификации растений можно исследовать только на Терре, новые сплавы — из их лабов, новые конструкции машин — их КБ! Я подозреваю, что уничтожение независимых лабораторий в начале века — часть тайной сделки царя и ястребовцев. Потому метрополия почти сотню лет ни черта не делала, чтобы привести наши законы в соответствие со славскими и отменить МДК. А раз нельзя применять хайтех, то зачем колониям хайтехники? А чтобы не выучились и сами не выдумали, тишком поощряется скотское отношение к рабочим, низкое жалование и беспросветная горькая жизнь. Думаете, Лару, сеструху мою, цветами осыпали в округе? Да чуть не съели с потрохами! Вот тут лендлордство помогло. Хозяин Чащ велел. И точка! Ну-с, господин Неметшин, вот мы и пришли к выводу, что мои реформы в отдельно взятой фирме суть шаг к сепаратизму, верно? — И сам ответил, — Верно. Так что же, получается, что сэр Джон хочет отделения Рубида от Славянии? — Не знаю, — молодой человек уставился в деск. — Я не знаю. — Вот и я не знаю, Руслан. Мне не нравится играть вслепую и быть чёрным шаром на бильярде. Ему вечно кием прилетает. Будьте любезны сообщить своему куратору, или как он у вас зовётся, что его игра мне сильно не по нраву. Либо карты на стол, либо я мессую Рокотову, а кием прилетит Дакуорту по лысине. Ясно? — Хорошо, Владислав Георгиевич. Но мне надо наладить ретранслятор. — Я не спешу. Так вот, уволиться из КА у вас выйдет разве что через актировку, то есть по болезни или ранению. Перевести могу. К Дарину, скажем. Он у нас юноша порядочный. Боюсь только, что пообтесавшись в сих местах, господин ротмистр станет ничем не лучше всех нас. — Я подумаю, — буркнул лейтенант.