Колыбельная

so just give it one more try with a lullaby and turn this up on the radio if you can hear me now i'm reachin' out to let you know that you're not alone

«Семерка» проезжается по дороге, на которой раздолбанный, но все-таки асфальт плавно перетекает в сухую песчаную тропку. Колеса резко вкатываются в колею; их здесь две — поменьше, под размер легковушки, и большая — должно быть, от грузовика или трактора. Арсений прислушивается к тому, как жигуленок качается, будто на непослушных волнах, но упорно ползет вперед по единственной полосе. Должно быть, если кто-то поедет навстречу, одному из них придется съезжать в заросшее поле. Эта мысль пугает, но отвлекает от остального: весь Арсов мир сосредотачивается в косоватой дороге, которая петляет между ровными зарослями колосьев и огромных желтых подсолнухов. Арсению жарко. Он привычно тянется туда, где должен быть кондиционер, но пальцы упираются в старую, кассетную еще магнитолу, и прикуриватель с небольшой кнопкой, которая еще до касания трещит и распахивает пепельницу. Оказывается, заказанная химчистка салона была не такой уж и полной: на Арсения вылетает облако доисторического пепла, и он, откашлявшись, едва не съезжает с проверенной колеи. В распахнутых окнах свистит ветер, а поверх раскаленного кожаного сиденья Арсений надевает чехол, похожий на орудие пытки: плотно стянутые деревянные бусины, от которых на бедрах остаются крохотные синяки, но легче не становится ни капли. Арсению жарко, мокро и липко, он ощущает себя растаявшим эскимо; по бокам стекают капли пота, затылок скользит по подголовнику. В рот он ебал это путешествие. Смешно: неужели он думал, что проехать почти всю страну поперек на раздолбанной машине будет легко и мило? Да, он думал. И, доставая из гаража потрепанного жизнью жигуленка, за которым папа, к слову, просил присматривать, Арсений улыбался любовно — будто одна эта поездка сможет вернуть беззаботное детство, где солнце казалось ярче, трава — зеленее, где разбитое сердце могло быть лишь по причине «в ларьке нет любимого мороженого», а проблемы исчерпывались летним списком чтения. Читать Арсений любит — и первую поездку к морю запоминает именно такой, с потертым томиком «Незнайки» под мышкой и сном на заднем сиденье. Но теперь за рулем приходится сидеть самому и романтичная дорога превращается в испытание на прочность. Особенно если каждый взгляд на мотели сопровождается внутренним ворчанием: ты теперь безработный, Арсений, только закрыл долги, Арсений, ты и так слишком много тратишь, Арсений. Теперь, спустя время, кажется, будто больше всего жаль не сотен тысяч рублей, по большой любви осевших в чужом кармане, а щемящей сердце нежности и веры в людей, что вспыхивала внутри яркой искрой, стоило лишь посмотреть на Руслана. Белый не заслуживал ничего из того, что Арсений ему давал. Но возвращать ничего не собирался. Дорога, превратившаяся было в чистое поле, вновь обретает понятные очертания, и вести становится проще. Арсений расслабляется, тянется к телефону, который выполняет теперь функцию колонки; правда, Арсений какого-то черта не думает, что интернет в пути может пропадать, и вынужден гонять по кругу скачанные тридцать песен — плюс одна причина поехать крышечкой. Он почти готов согласиться на радио, которого тоже остается три станции, одна другой хуже, но мобильная связь восстает из пепла слабеньким «H», и Арсений тормозит, чтобы на крохотном пятачке цивилизации загрузить хоть несколько новых треков. По трассе с инфернальным грохотом проносится грузовик — современный родственник «Камаза»; водитель косится на Арса с сомнением, будто уточняя, не нужна ли помощь, и Арсений машет ладонью — все, мол, окей. Проходится по обочине, разминая уставшие ноги; стопа, всю ночь вжимаемая в педаль газа, покалывает и ноет, и у Арса едва получается удержаться на ногах, когда он, брезгливо вздохнув, все-таки отходит облегчиться в кусты. В детской еще памяти не сохраняется ни удушающая жара, ни дорожная пыль, комьями оседающая в волосах, ни то, как отчаянно воняют бензином придорожные бабушкинские пирожки. Первую поездку на море Арсений проводит в обнимку со сборником детских кроссвордов и головоломок, вторую, постарше, уже с плеером, который перебивает старческую родительскую музыку, а третью — за рулем. Один. Под сердцем неприятно скребутся сладкие Руслановы речи — подзаработаем, мол, поедем на настоящее море; не дешевый и выцветший русский юг, а что-то красивое — Бали или Мальдивы, нужно только еще подождать и трудиться. Арсений верит, хотя позднее понимает, что оснований было не больше, чем если бы он ждал деда Мороза. Арсений встряхивает головой, достает из бардачка банку энергетика — тот противно нагревается, становится похожим на липнущую к горлу газировку, но бодрит; или это лишь иллюзия бодрости, но последняя пара сотен километров уже не ложится жгутом на шею. Арсений распахивает окна, прокручивая скрипучую ручку, и, накинув панаму, гонит жигуленок по местам своего детства. Воздух пахнет йодом и морем, и дышать становится легче. Провинциальный городок на берегу выглядит ровно таким же, каким Арсений его запомнил — подсознание работает лучше всякой карты, заботливо вытряхивая из своих глубин дорогу к нужному дому. У Арсения в бардачке — ворох открыток, что отправляли им Шастуны; шаблонные картонки с морскими пейзажами пахнут детством, абрикосами и чем-то еще солнечным и легким. Арсений помнит, каким чудом было доставать эти весточки из почтового ящика, когда за окном бушевал грязно-дождливый ноябрь: открытки будто возвращали его туда, в вечно мелкое море, тут и там испещренное яркими надувными горками. Они ездили к Шастунам дважды — и случайно найденная семья, у которой можно арендовать часть дома, стала почти родной. Ну, или Арсению так казалось; он помнит только, как баба Надя любовно гладила его по волосам и впихивала в крохотные ладошки горсть свежих ягод, как дед, безымянный веснушчатый дед, вечно копался в саду, что-то сажая, собирая и подвязывая непослушные ветви. Арсений, возвращаясь, привык называть дом своим летним, даже дулся на маму — какого черта они сначала поехали одни, якобы на разведку? Арсений мог бы побывать на море хоть на разок больше. Чудна работа человеческого сознания: давние затершиеся воспоминания вдруг кажутся живее и ближе всей прочей жизни. Даром что Арсений не был здесь лет двадцать — они с Шастунами переписывались сначала живыми письмами, после — по электронной почте, и баба Надя, бодрая старушка, освоившая все современные технологии разом, ощущалась едва ли не роднее той, Омской, хотя не виделись они целую вечность. А после, когда старшие Шастуны ушли на покой, открыточную эстафету подхватила их дочь — статная стареющая женщина, которую Арсений помнил мельком, еще молодой и бодрой, с ярко-красной помадой и синими пятнами теней. Они обменивались корреспонденцией вплоть до нового года; Арсения настойчиво звали в гости, обещали показать кошку Кильку и пса Матроса, крохотного чихуеныша с душой овчарки. Арсения хвалили за повышение с помощника помощника до старшего помощника помощника, хотя толку в том было немного, и он держался за эти письма, как за спасательный круг, особенно когда мама в очередной раз проезжалась по побитым нервам — мол, пора бы найти что-то серьезное, знаешь, настоящую работу. Арсений представлял себя на заводе — и, фыркнув, покупал очередные офисные брюки, чтобы втиснуться в надоевший дресс-код. Он вкатывается по дороге вверх, и жигуленок протестующе скрипит уставшими колесами, когда огромная собака неизвестной науке породы проскакивает по пешеходному, задевая хвостом капот. Арсений вздрагивает: чертовски плохо было бы начать восстановление с песьего трупа. Не по-божески это. Не то чтобы он, конечно, верил. Теперь, когда путь почти подходит к концу, Арсений выныривает из озера тоски, усталости и жалости к себе, и оценивает затею не трезвым, но почти осмысленным взглядом. Он — на другом конце страны, вырванный из любимого города, приехал бродить по следам детских воспоминаний, только бы обрести покой. Логично? Не то чтобы. С другой стороны, в Питере его не держит ничего: съемная квартира, провонявшая Русланом, сдана владельцу, работа оставлена позади. И если там вот-вот вступит в свои права липкая морозная осень, то здесь, на юге, можно еще с полтора месяца купаться и пить пиво, растянувшись в пластиковом шезлонге. Даже если он не найдет Шастунов, черт с ним — пережить зиму тем проще, чем ближе к югам. Арсений расслабленно вываливает локоть в распахнутое окно, выруливает на знакомую улицу, в глубине души приготовившись ко всему: что не будет дома, или не будет семьи, или еще что-то случится такое, из-за чего торжественное воссоединение обернется прахом. Может, его вовсе не хотят видеть — но, господи, кто будет тратить десятилетие на переписку, если совсем не скучает? Едкой кошкой скребется в мыслях тот факт, что письма уже пару месяцев как лежат без ответа, да и открытки приходить перестали. Арсений списывает все на отвратительную работу почты — даже электронной, да, наверняка она глючит несколько месяцев кряду, а мессенджеры жадно забирают сообщения себе. Но десять-то лет! В конце концов, он всегда может снять комнату в другом доме — и все равно будут море, солнце и падающие под ноги абрикосы. Но глупо ведь не попробовать? Чужой дом кажется родным до хруста в сердце. Арсений удивляется даже, в каких деталях его сохраняет память: тут и ярко-синяя обшивка стен, хоть и перекрашенная сто раз с момента, когда Арсений бывал здесь в детстве, и смешной петушок на крыше, и лебеди из покрышек, расставленные по клумбам. Лебеди наверняка те же самые — в потертых фигурах птицы угадываются с трудом, а красные клювы, сделанные из стаканчиков, выцветают до грязно-серого. Арсений запоздало вспоминает, что стоянки не предусмотрено — только косое подобие гаража, но то — на участке, а сейчас он может разве что бросить машину на узкой улице, где по одной полосе умудряются разъезжаться в две стороны сразу; чудеса южных автодорог. — Подожди, жигуленок, — улыбается, дружески похлопывая по капоту. Арсению точно нужны друзья — иначе он к черту поедет крышечкой. «Нужно было завести кошку», — отстраненно думает он, но тут же оспаривает: и как бы он ее потащил? На какой юг? Где нашел бы жилье? А если и нашел бы, то небезопасное — попробуй объясни бабушке-огороднице, что кошке лучше посидеть дома, где до нее не дотянутся ни клещи, ни злые дворовые собаки. Псы здесь гуляют вальяжно, свободно, то и дело переругиваются друг с другом за внимание, еду или вон то дерево; городской кошке такое — смерть. Все-таки хорошо, что не завел. Хватит того, что он топчется под шастуновскими окнами, немытый и нечесаный, будто домовой из советских мультиков, и как-то с собачьей скромностью скребется в ржавую калитку. Открывается соседняя дверь, и рациональная часть Арсения ликует: все понятно, дом — пуст. В пользу этого говорят и недружелюбно зашторенные окна, и тишина в эфире; он ведь догадывался, но не хотел помнить, что старые люди болеют или, господи, умирают, или мало ли что еще. Арсений выбирает не думать о плохом. А теперь пугающая реальность настигает его в лице старушки, которая, ехидно улыбаясь, подходит, шаркая тростью. «Померла твоя бабка», — готовится услышать Арсений. — Погодь, щас дошкрябает калека, — говорит старушка вместо этого, — не уходи только. — Не собирался, — бормочет Арсений удивленно, хотя с чего бы; в небольших городках соседи обыкновенно знают друг про друга каждую мелочь. — Спасибо. Почему-то хочется сбежать. Безумие затеи докатывается запоздалым эхом — хотя, если подумать, ничего страшного не происходит. Технически. Подумаешь, ищет, где снять жилье; хотя дом, в прошлые годы увешанный табличками с предложениями аренды, теперь сияет покоцанными голыми стенами, но Арсений с детства помнит, что за спрос не бьют в нос — жаль, его сейчас бьет больнее и глубже, в самое сердце. Кажется, за то время, что за дверью раздаются глухие шаркающие шаги, арсеньевское детство трещит по швам и падает к ногам распотрошенной мягкой игрушкой. Один из полезных навыков во взрослой жизни — умение разочаровываться: в людях, в работе, в местах. Еще удобнее — не очаровываться сразу, приписывая объекту те свойства, что не были заявлены официально. Но сейчас Арсений чувствует, что за его плечом вскидывает голову маленький Арс — выглядывает доверчиво, с жадным любопытством разглядывая места, где был счастлив. Или гнусная ностальгия искажает воспоминания, умножая реально существующую радость на сорок два. Он готов уйти — честно, почти готов, но подошвы врастают в потертое дерево крыльца, и Арсений не слышит даже, как за спиной кто-то ворчливо гудит на его косую парковку. А после — шаги становятся громче, дверь скрипит так знакомо, но как-то пронзительнее, чем прежде, и, распахнувшись, являет миру нечто, по уши укутанное в розовый пушистый халат. Нечто принюхивается, точно настороженный зверек, выглядывает из-под пушистого капюшона, наклоняет голову, отчего широко расставленные уши качаются тоже, и, чихнув в изгиб локтя, гнусаво спрашивает: — Что-то нужно? — Я… — Арсений пялится на парня с плохо скрываемым интересом. — Я ищу семью Шастун. Пару лет назад я снимал у них комнату, и сейчас хотел бы отдохнуть снова. Он сознательно скрадывает полтора десятилетия до в разы меньшего срока, чтобы не показаться совсем уж придурком. Пара лет — нормальное время, чтобы вернуться? Жаль, Арсений не знает, кто перед ним, как давно тот здесь находится и кем приходится знакомым Арсению людям. Было бы проще. — Ну, я — Шастун, — пожимает плечами обитатель халата, — младший. Я бы даже сказал, самый младший. Но я ничего не сдаю. Арсению развернуться бы и уйти, но что-то заставляет его прислониться к дверному косяку — будто маленький Арс в поясницу толкает, едва не заваливая на незнакомого пацана. Все вокруг пахнет морем и сладкой ватой, хотя до пляжа — Арсений помнит — несколько километров пешком под горку, и он, осмелев, улыбается заискивающе: — Совсем? — Лицо собеседника не вспыхивает энтузиазмом, так что он добавляет: — Мы с тетей Розой были в хороших отношениях. — А чего были-то, она не померла еще, просто в санаторий уехала… — Шастун-самый-младший теряется будто. — Снять, говоришь, хочешь? Арсений кивает. — Надолго? Покачивает головой, избегая конкретных цифр — не говорить же, что сам не знает. — Деньги есть? Кивает снова — довольный, что парень, видно, сомневается, и, когда тот кивает, мол, проходи, Арсений впархивает в знакомый тесный коридорчик с давно забытым энтузиазмом. — Деньги мне нужны, — говорит Шастун, плюхаясь на одинокую табуретку, — а кому не нужны? Ну, давай обсудим. Собеседование оказывается недолгим: Арсений выплевывает наобум цену, и пацан, представившийся Антохой, не возражает — спрашивает только, будут ли гости, шумные тусовки, вонючее курево, не слушает ли Арсений попсу девяностых. Арс осторожно отвечает, что нет, на что Антон пожимает плечами и выдает: — Жаль. Иногда хочется с кем-то душевно так поорать. — Мне тоже, — пожимает плечами Арсений. — Ты же не про музыку? Арс фыркает, оборачивается, отчего мягкий чемодан с потертыми колесиками спотыкается на пороге, падает, и из приоткрытого переднего кармана высыпаются наспех напиханная мелочь и остатки косметики — какие-то маски, увлажняющий крем и позорная гигиеничка с розовым котенком. Он смотрит на тюбик с ушками, который укатывается прямо к ногам Антона — и вздыхает. — Не про нее, — признается Арсений, подползая к чужим ногам и выхватывая помаду в тот же момент, когда Антон, наклонившись, пытается загрести ее ладонью; рука у него большая, неуклюжая, похожая на саперную лопату. Арсения руки нового соседа волнуют меньше всего. Они неуклюже раскланиваются, когда Шастун кивает в сторону запертой двери в конце коридора, и Арсений расплывается в улыбке неожиданного узнавания. Цель, которую он, было, теряет, заново расцветает в сознании — он не приехал, а вернулся, и это два принципиально разных глагола. Вернулся туда, где, возможно, был счастлив, как никогда прежде; даром что это было в настолько далеком детстве, что уже и не считается вовсе. Арсений лишь ненадолго выходит, чтобы припарковать жигуленка под куцым навесом, а вернувшись — плюхается на знакомый матрас, бьется головой о ту же перекладину в изголовье, что и прежде, когда врывался в родительскую спальню с радостным воплем «ура, на море!». Арсений складывает вещи в пыльный комод, на котором стоят те же дешевые искусственные розы. Измученные временем колесики чемодана ворчливо скрипят, когда он горой сваливает остатки вещей на советский ковер. — Эй, ты! — невежливо доносится из-за двери, когда Арсений тщетно пытается разобрать одежду. Сейчас в нем не узнать вечно собранного, прилизанного, опрятного молодого мужчину, чью любовь к чистоте и порядку иногда называют чрезмерной. Называли, кажется, в прошлой жизни. У Арсения бардак в шмотках, и он даже не уверен, что берет все необходимое, и в голове у него бардак. Он поправляет мятую, пропахшую дорожным потом футболку, смотрит на вошедшего снизу вверх. — Мы когда-нибудь поговорим, глядя глаза в глаза? — смеется Антон, но как-то добродушно, так что даже обидеться не выходит. — Прости, у меня отвратная память на имена… — Арсений. — Да, Арсений… — По Шастуну видно, что он не издевается — действительно не помнит; очаровательно. — Завтракать будешь? — Может, обедать? Он вскидывает голову от горы футболок, половину из которых надо бы выкинуть; но чтобы выкинуть, нужно разобрать, а там накатывают воспоминания — и Арсений, ощущая себя капризной школьницей, вздыхает над уродливой майкой из Анапы, которую они с Русом купили в коротком совместном отпуске, находит футболку, украденную у него же после первого неуклюжего секса, и сдается. Хватит с него. Мало того, что вся квартира насквозь воняет устаревшей уже памятью; хватит того, что приходится бежать на другой конец страны, только бы найти душевный покой. Наверное, когда одежда снова станет для него только тряпками — красивыми и не очень, душевные раны можно будет считать затянувшимися. — Когда встал, тогда и завтрак, — легко говорит Антон. Арсений думает, что не знает о нем ничего — даже банальной чуши, мол, где учился, где работает. Работает ли? Чем увлекается? Как живет? Какие ждет сериалы и какие книги купил, но так и не прочитал? Хоть что-то — учитывая, что жить им предстоит вместе; как арендодателю и съемщику, но тем не менее. Уже заметно, что Антон плевать хотел на границы. — Сколько? — спрашивает Арсений, бережно выстраивая стену обратно. — Что — сколько? — Сколько стоит завтрак? — уточняет, наспех комкая пару трусов и убирая в футболочную кучу. — Ты дурак? — просто спрашивает Шастун; когда он наклоняет голову, копна кудрей покачивается и волнами застилает глаза. — Ты только приехал, не жрал наверняка ничего, а я буду считать себестоимость яичницы? Вы там в большом городе совсем крышечкой едете? — Откуда… — Регион на номерах видно. Так че, хавать идешь? Арсений окидывает взглядом одежду — поверх кучи ненужным уже трофеем лежит Русланова толстовка. Вздыхает — и поднимается, будто назло пиная толстовку ногой. — Ну давай, — говорит нерешительно, хотя Антон, очевидно, не видит ничего такого, а значит, не стоит и переживать. Они устраиваются на кухне — тоже знакомой до последней выцветшей желтоватой плитки; Арсению кажется, что этот дом законсервировали в момент, когда мама вывела его отсюда много лет назад, и с тех пор он стоит, одинокий и недвижимый. Арсений видел не так уж много, но — не меняется техника, и цветастый диван с замшевыми подушками так и стоит под окном, за которым раскидывается заброшенный сад. Виноградная лоза стекает по навесу, под ним — пластиковый стол, в центре которого, Арсений помнит, была наклейка «Балтика 3». Антон ставит на стол широкую тарелку, в центре которой — разваливающаяся подгоревшая яичница, украшенная вялым листиком укропа и парой помидорных долек. Арсений берется за вилку с энтузиазмом пса, которого месяц кормили сеном. Пожалуй, рано еще говорить о возвращении аппетита, но от простенького Антонового обеда не тошнит хотя бы — а на нервах Арсению доводилось блевать элитными обедами из «Вкусвилла». Да, в своих успехах он откатывается на уровень трехлетки. — Теперь шаришь, что платить за такое — ту мач? — фыркает Шастун, лишь на секунду опередив арсеньевскую шутку на ту же тему. — Это не я сказал, — смеется Арс; он, пожалуй, действительно рад. Потому что, пошути он о чужих кулинарных талантах, поставил бы под сомнение возможность проживания в этом доме. Он теперь знает, как легко вылететь к черту, когда становишься неудобным. И если Руслан — по любви — терпел его долго, то едва знакомый мальчишка выкинет и не поморщится, не вспомнит даже о каких-то там деньгах. Они и не друзья, чтобы переходить на такой уровень общения. Арсений свои границы до потолка возводит. — Да тут и слепой заметит, — легко отмахивается Антон; Арсений некстати думает, что Рус за любой упрек не кричал, но обиженно поджимал губы, качал головой и физически источал разочарование. — Может, с вином пойдет лучше? — Неловко тебя объедать. — Обпивать, — хихикает Антон, но все-таки достает бутылку, — и это свое, южное, у соседей купленное, так что забей. Я все равно один не пью, это уже алкоголизм. И ты только с дороги… — За рулем четыре дня трезвым? — добивает Арсений. — Ну, если ты не против… — Я очень сильно за. Улыбка сама расплывается по лицу. Кажется, Антон по жизни занимается ничем — хотя это слишком громкий вывод для одного выходного, и осуждение в арсеньевской голове гремит чужим голосом. Так или иначе, Антон выглядит расслабленным, у него жизнь будто на меньшей скорости проходит — он спокойно убирает посуду, оставляет в раковине то, что, как он говорит, лень помыть, и наспех проходится тряпкой по плите, так что это не помогает в уборке, но тот остается доволен. И, так же лениво протерев стол, подхватывает самодельное вино и выходит во двор. Арсений на мгновение зависает — изображение человека, сидящего на скамейке в одной футболке, плывет под веками, пока он не вспоминает, что живет теперь в вечном лете; ну, может, с небольшим перерывом на золотую осень. Он вываливается во двор тоже, плюхается рядом, затягивает разговор; небо затягивается сумерками, бледнеет и выцветает, по капле выдавливает крохотные, едва заметные звезды. Сама собой появляется мысль о том, как приятно не знать, сколько времени на часах; Арсений не помнит день недели, и, если бы мог, потерял бы собственное имя — чтобы осталось только вечное лето, побитые краешки кружек, в которые Антон щедро плещет ароматный напиток, и неспешная беседа, текущая черт знает вообще куда. Антон простой — или кажется таковым, а еще — открытый. На фоне Руслана, который в последнее время только отмахивался и просил личного пространства, он кажется еще светлее, чертова принцесса-единорог, за которую нужно держаться. У Арсения стандарты низкие: его слушают и не гонят, и он плавится, как оставленное на солнце масло. За каких-то полтора часа Арсений узнает, что Антон не работает — временно, потому что переехал в дом родственников, чтобы присмотреть, пока тетя Роза лечится; что Антон окончил факультет рекламы, который считает бесполезным, и имеет диплом дрессировщика. О последнем приходится переспрашивать — в Арсовы представления о жизни данный факт ложится с большим трудом. — Дрессировщика, — повторяет тот терпеливо. — Сразу после школы хотел собаку, ля маман сказала, типа, иди учись, чтобы с ней справиться. Я учился-учился, там даже щенка-оборванца дали, чтобы отрабатывать навыки, а потом… — Он заболел и умер? — спрашивает Арсений, будто если озвучить плохую новость первым, она перестанет иметь силу. — Сама тактичность, — замечает Антон без всякой агрессии, весело даже: он что, всегда такой? — Нет, просто насмотрелся на собак вблизи и передумал. Соседских раз в неделю чесать круто, своих — не. Тут как с детьми. И ноль драмы по этому поводу. — У тебя как будто вообще ноль драмы по жизни, — осторожно замечает Арс. — Все так. Антон плещет вино с таким энтузиазмом, что оно заливает и кружки, и выемку на столе, где когда-то был логотип. Арсений ежится, прижимает колени к груди, стискиваясь в подмерзший комок; голые пятки проезжаются по скамейке, угрожая подцепить занозу. Антон смотрит на него секунду, две, а после — молча скрывается в доме, а возвращается, перепрыгивая через порожек, с огромной кофтой. Какая же она большая — просто черная дыра из флиса. Антон накидывает ее на Арсовы плечи неуклюже, будто пытаясь поймать его в рыболовные сети, и Арсений даже руки в рукава не просовывает — его и так с головой накрывает. Он укутывается в сплошной кокон, тонет в горьком аромате сигарет — и это не приторно-нежный аромат, а что-то по-деревенски и по-мужски тяжелое. Те, кто курят такое, скуривают все до фильтра. А еще толстовка пахнет рыбой, по бокам колется то ли кошачьей, то ли собачьей шерстью, а рукава заляпаны похожими на кровь пятнами. Будто вся жизнь в этой тряпке скрывается. Арсений думает, что по ней можно судьбу прочесть, как по ладони. Арсению в этой жизни оказывается неожиданно уютно. — Спасибо, — улыбается неуклюже, и кто бы знал, каких усилий ему стоит не оттолкнуть неуклюжую неуместную заботу. Антон понимает и это. — Ты не думай, южане все такие, — говорит с теплой-теплой улыбкой. — Мы последние трусы стащим, если это кому-то поможет, и ничего не попросим взамен. Просто так принято. Кто-то говорит, что это менталитет, мол, в курортных городах принято ублажать туристов, но… — Ублажать? — Арсений смеется. — Не хочу обидеть, но южане и хамить умеют лучше всех, так что уши в трубочку сворачиваются. Он вспоминает, как ходили с родителями на море, и женщина, продающая вареную кукурузу, отчего-то назначила их кровными, боже, врагами — ежедневные стычки были настолько острыми, что пришлось поменять пляж. Арсений тогда не улавливает сути конфликта, но помнит ворох злобных криков, которыми провожала их вредная тетка; спасибо, что кукурузой вслед не запустила. — Это правда. Но это потому что мы в целом открытые, не прячем эмоции. Подковерные интриги — не сюда. — Антон медлит. — Кальяна не хватает, — вздыхает тихо и тут же снова перескакивает с темы на тему: — Тебе, это, если надо будет что, обращайся. Я всегда рад показать, поговорить… Может, ты уже понял, но мне тут в целом слегка тоскливо. Малознакомые собеседники своего возраста — роскошь в маленьких городах. — А тебе сколько? Арсений почему-то цепляется лишь за это — очень уж пафосно звучит фраза про возраст, учитывая, что разницы между ними лет десять. — Двадцать шесть, — улыбается Антон, в сотый раз поправляя кудри. — Ничего себе, — не сдерживается Арс. — Да, знаю, выгляжу на шесть. Арсению хочется пошутить, но слова почему-то встают поперек горла; его будто на куски переламывают, и, хоть оно к лучшему, сейчас дышать тяжело от строительной пыли. Он физически чувствует, как тяжелеет тело — то ли от тоски, то ли от алкоголя, и не хочется (или не можется?) выдавить из себя ни звука. Поэтому он только головой качает, не особо рассчитывая на понимание, а Антон внезапно жмет плечами и меняет тему. — Я когда сюда приехал, — говорит, — сначала подумал, что нахожусь в полной жопе. В смысле, я ж только в детстве бывал, и то, хотел смыться побыстрее. Пляжный отдых — прям не мое. — А что твое? — спрашивает Арсений, наклонив голову вбок. — Игры. Не, не смотри так, это не только для детей история, — оправдывается Антон, и так и тянет сказать, что он, мол, и не думает осуждать. — Я одно время даже хотел профессионально играть, но сначала не было техники, а потом уже как-то не солидно. Да и учеба. Я же должен получить диплом, как без диплома. — Пригодилось? — Нет, — фыркает Антон, шумно отхлебывая вино, — но, как водится, было надо. А когда доучился, то уже ни друзей, ни менталки нормальной не было. Пошел работать, а там просто срыв на срыве. Я рыдал как девчонка даже от того, что ручка упала. Весь офис возненавидел. А тут оказалось, что за домом смотреть надо, а больше некому, а я не хотел, но все равно не знал, чего хочу от жизни, так что ссориться с семьей было еще хуже. Вот такая я тряпка, плыву по течению… Арсению становится жарко — то ли от пуховой почти толстовки, то ли от нахлынувших эмоций; будто кровь вскипает, торопливо бежит по венам, впервые за долгое время позволяя почувствовать себя живым. Смешно даже — сколько закрывался, учился уживаться со сложным характером Руслана, который нужно понимать, принимать, не возражать… А теперь смотрит на едва знакомого пацаненка, который голову посыпает пеплом — и хочется защищать. Хотя бы от самого себя. — Ничего ты не трус, — говорит Арсений, с шумом опуская кружку на стол, — ты долго держался. Вообще, в современном мире все сложнее искать себя, когда потоков информации так много, и дети нового поколения… — У нас разница лет пять. Антон смеется — и вновь переключается в режим придворного шута; Арсений, привыкший к перепадам настроения от худшего к более худшему, напрягается, сжимаясь в комок. Как часто он был бессилен против чужих эмоций, которые выплескивались на него штормовой волной? Пальцы сами скользят по внутренним стенкам рукавов, комкают и сжимают до побелевших костяшек — нервно и страшно. И взгляд падает исподлобья — выжидающий, осторожный. — Я что-то не то сказал? — хмурится Антон. — Возраст — больная тема? — Сложно объяснить, что именно — больная тема. — Ну… — В воздухе повисает неловкая тишина, и Арсений сам себя готов сожрать за то, как отчаянно он все портит; может, прав был Руслан, обвиняющий его примерно во всем. — Не хочу лезть, куда не звали, но если че, нам же жить вместе, так что говори, если я обосрусь. За собой какашки убирать надо. Арсений хрипло смеется. — Это если ты не кот, тогда за тобой другие убирать будут. — Я определенно не кот. Разговор плавно перетекает на другие темы — Антон рассказывает что-то про преподов в универе, про защиту диплома, на которой у него порвались штаны, и про работу, в которой он, несмотря на все нервы, все-таки находит что-то хорошее. Арсений слушает — про коллегу Наденьку, которая материлась красивее всякого гопника и в курилке сидела не иначе как с «Беломором», и про начальника, вечно угощавшего всех апельсинами, и про собаку, прикормленную охраной, так что в офисе всегда воняло псиной и оседала на креслах шерсть. Арсений думает: это нужно ведь столько вокруг себя замечать. Сам он уходит на глубину собственного мозга так прочно, что путается даже в именах. И жизнь в большом городе другая — шумная, наполненная событиями, впечатлениями, людьми. Большими городами Арсений по-снобски считает Москву и Питер; Антон, услышав об этом, смеется и качает головой. С Антоном оказывается легко. Он каким-то образом чужие эмоции замечает — спрашивает, что идет не так, когда Арсений, казалось бы, едва уловимо хмурит брови, и в этом внимании узнается его собственное, Арса, внимание к Руслану. Желание угодить, понравиться, быть ближе, и все это помножено на хаотичность и непредсказуемость. Но если с Русом у них — годы отношений, в которых Арсения все сильнее к земле давит, то Антон, кажется, сам по себе такой. Слово «эмпатия», выуженное из многочисленных книг по психологии, само всплывает на поверхность мыслей. Арсению ни в чем разбираться не хочется. Внутри приятно потягивает хмельное ощущение не счастья, но робкой радости — он смотрит на небо, не затянутое вечерним смогом, на Антона, который что-то говорит и говорит, и впервые за долгое время от чужой болтовни не хочется отключаться. Арсений не загадывает далеко — этот навык выветривается из него в момент, когда Руслан присылает выписку с безграничной суммой долгов. Арсения тогда тянет спросить: а это точно не номер телефона? И теперь он хоть и свободен юридически, да что-то внутри тянет — профессиональная нереализованность, помноженная на «господи, я в другом городе». Но — черт с ним; работу можно найти удаленно, и, если захочется, переехать. Как только накопится хоть немного сил, наладится сон, захочется есть, а не пихать в себя куски насухую и через силу. У Арсения есть… сколько? Месяц или два, прежде чем нужно будет думать о будущем. Драгоценное время. Тем более комнату ему сдают за бесценок — «чтобы не было скучно». Арсений думает, что ему и самому с Антоном не скучно; хотя, конечно, нельзя делать выводы после пары часов знакомства. Он однажды уже решил, что влюблен, и убедил себя в этом так прочно, что потерял месяцы и годы — даже когда все вокруг было увешано красными флагами, как на главных площадях Турции. Они расходятся не под утро, но позже, чем планировалось — должно быть, только самим Арсением. Когда он встает из-за стола, Антон, протрезвевший к тому моменту почти полностью, подает ему руку и подхватывает, когда приходит осознание, что ноги онемели совсем. Арсений едва доползает до спальни, откуда, подумав, все-таки выходит в ванную — насвистывает что-то себе под нос, пока Антон в своей комнате шебуршит, как нервная мышка. Только на пороге он вспоминает о том, что не купил даже гребаного шампуня, а полотенце у него одно, нестиранное после поездки. «Молодец», — ворчит на себя Арсений, вглядываясь в крохотное треснувшее зеркало. Вот о чем нужно было думать, а не сидеть в саду, рассуждая о жизни в лучших традициях кухонной болтовни. Но вот он здесь, голова потихоньку потрескивает от надвигающейся мигрени, и остается только крикнуть: — Анто-о-о-он! Чертовски нагло для человека, который просто арендует крохотную часть дома. — Ась? — по-свойски кричит тот из комнаты. — Я возьму твой шампунь? — Бери, конечно! — еще громче орет тот. — Если столичной цаце подойдет мой «три в одном». Арсений запоздало думает, что это ложь; шампунь — не три, а тридцать три в одном. Буквально — и кондиционер, и ополаскиватель, и гель, и, кажется, еще стиральный порошок. Арсений не удивился бы, если бы его можно было заливать в посудомоечную машину. Но пахнет жидкое нечто медом, приятно пенится на руках, и Арсений садится на не прогревшуюся еще плитку, позволяя душевой лейке выплевывать воду на тело. Лейка там, сверху, пыхтит и кряхтит, и непонятно, что вообще может сломаться в простейшем механизме, но звучит все так, будто стена вот-вот упадет Арсению на голову. Он пытается не обращать внимания — везет, что усталость все-таки берет верх, и получается лишь сидеть, намыливаясь и позволяя воде тут же смывать с себя пену, и тихо мурчать что-то себе под нос. В голову лезут старые песни — Трофим и какая-нибудь Кадышева; что-то такое они и слушали с мамой, лежа на траве и наблюдая за мерным сиянием звезд. Арсений смеется в мыльные ладони — так и тянет вывалиться снова во двор, упасть — и смотреть в небо; скоро как раз должен случиться рассвет. Только сил у Арсения нет ни капли. Он выходит из ванной, насухо вытеревшись двумя полотенцами — колючими, от которых болезненно горит кожа. Натягивать носки оказывается неприятно, так что приходится шлепать по влажной плитке вокруг душа, после — по холодному кухонному полу, греметь стаканами, наливая воду. Техника не меняется тоже — только Арсений не тянется до верхнего угла холодильника, а спокойно тянет за ручку, и ему не нужно больше вставать на табуретку, чтоб повернуть кран. — Попросил бы, — тихо-тихо говорит подкравшийся со спины Антон. Арсений вздрагивает; стакан катится по раковине и гремит. — Да чего дергать лишний раз, — отмахивается, вновь набирая воду, но ладонь застывает на подходе. — Но раз ты встал, я включу чайник? — Включил бы, — тем же тоном повторяет Антон. — Мы здесь вместе живем, ты можешь не… — Я уважаю чужой сон. — Я не просыпаюсь от чайника. — Я помню этот чайник! Смеются они одновременно. Арсений все-таки щелкает выключателем — и чайник бурчит, подрагивает и едва не плюется водой, как старый демон. Шумно. Дребезжание неуловимо напоминает что-то из детства — наверное, как кипятились стеклянные банки, вокруг которых нужно было ходить на цыпочках, и как весь дом пах специями для заготовок. Арсений помнит вкус варенья — его увозили банками, просто девать было некуда. — Ты знаешь этот дом лучше, чем я, — фыркает Шастун, когда Арсова рука, секунду пошарив в крохотном ящике, выуживает чайную ложку. — Давай сварим варенье, — в ту же секунду говорит Арсений. Они смотрят друг на друга так удивленно, что у обоих глаза становятся с две планеты. — Что? — Абрикосовое. Это звучит по-детски беспомощно — так дети просят деда Мороза не уходить, не зная, что это просто наряженный аниматор. Он и сам не понимает, какого черта, во-первых, спрашивает, во-вторых — почему у Антона. Они все еще только соседи — не приятели и не друзья. — Ладно, я просто хочу варенье, и… типа, я возьму у тебя чайник, ладно? — Ситуация будто становится еще глупее. — И банки. Я верну! — Да на рынке можно… — начинает Антон голосом взрослого, который лучше знает, но, вычитав что-то на Арсовом лице, в конце концов пожимает плечами: — Окей, мы сварим варенье. Арсения так и подбивает спросить, мол, правда? — но это настолько по-детски, что почти детский сад, так что он сдерживается, только нервно прикусывает губу. Горький опыт учит, что доверять чужим обещаниям — лажа, а обещания, данные после полуночи, лажа вдвойне. Но Арсению не нужно подтверждение — сейчас хватает призрачной надежды на это «сварим», а там, может, он и сам не захочет возиться; он, в конце концов, взрослый мужчина и может купить то, что нужно, а не вычищать часами перезрелые абрикосы. — Спасибо, — говорит он вместо всего этого, липким сахарным комом оседающего на языке. — Ты спать уже? Антон кивает, наливает еще стакан воды, прежде чем, неуклюже кивнув, скрыться дальше по коридору. Закипающий чайник плюется каплями, за окном стрекочут насекомые, которым Арсений не знает названия, а ноги мерзнут от лижущего пятки сквозняка. Он наливает в тот же стакан кипятка, пытается найти чай, но сдается и просто засыпает сахар. Сладкая вода кажется лучше дорогих столичных коктейлей. — А… по какой причине ты выбрал именно эту машину? — спрашивает Антон, и Арсений вздрагивает, высовываясь из салона. — Пугаешь, — смеется не то чтобы серьезно, хотя до того, вздрогнув, бьется затылком о потолок; Антон смотрит виновато, и в это верится почему-то. — Я не выбирал, она мне, можно сказать, по наследству досталась. — Соболезную. — Не настолько, — качает он головой, — но сочувствовать все равно есть чему. Не в общепринятом, конечно, смысле. Антон смотрит на него так пристально, будто вгрызается в самое нутро, и это непривычно тоже. Арсений чувствует себя интересным — или, скорее, что Антону интересно все в мире. Они не то чтобы долго знакомы и глубоко проникают в души друг друга, но тот смотрит с живым любопытством даже тиктоки с кроликами, которые присылает то ли подруга, то ли сестра. И на жигуленка Антон косится так же. — Мир сходит с ума в той его части, где поводом для сочувствия становится только чья-то смерть, — наконец выдает Антон, в очередной раз удивляя, но он тут же веселеет и добавляет смешливо: — Я, может, о том, что ты приехал на этом… Откуда там? — Питер. — Из другой вселенной, — заключает авторитетно. — На жигуле. Господи, как сильно ты отчаялся? Арсений смеется. Довольно сильно. — Я называю его жигуленком, и он не так плох, как может показаться на первый взгляд. — Надеюсь, потому что на первый взгляд он ужасен. Арсения будто в прошлое откидывает — он вспоминает, как впервые показал машину Руслану; тогда он еще не ездил на жигуленке, так, брал иногда, чтобы свозить на очередной ремонт какой-нибудь древней детальки, но Рус не упускал случая его поддеть. Не Арсения — жигуленка. Будто эта машина одним существованием оскорбляла его эстетические чувства. Арсений пробовал даже шутить, мол, у тебя что, инженеры советского автопрома котенка украли? — но Руслан закатывал глаза так сильно, что не было видно зрачков, и это выглядело слишком серьезно, чтоб продолжать. Глупо ссориться с любимым человеком из-за машины — и Арс никогда не ссорился. Антон говорит мягче, и те же самые слова звучат от него настолько иначе, что Арсений сомневается в претензиях к Белому. Кто знает, может, у него просто интонации такие, ну, как бывает «такое лицо», принимаемое каждым вторым за злое. Может, он не имел в виду ничего оскорбительного, а Арсений цеплялся и докапывался — из-за каких-то, блять, жигулей. Может, Руслан и к родителям его не имел претензий, просто спрашивал таким тоном, будто говна поел. Арсений и сам так о своей семье говорит, но он — Шрек, и это его болото, только он может его оскорблять. — Попробуй как-нибудь прокатиться, — улыбается он, встряхивая головой, чтобы скинуть пелену воспоминаний, — может, тебе зайдет. Он внутри еще и больше, чем снаружи, клянусь. — Оптическая иллюзия? Как замок у той старухи из «Карлик Нос»? Арсений проглатывает шутку про то же самое. — Впервые вижу человека, который тоже смотрел этот мультик. — Можем как-нибудь пересмотреть. — Антон улыбается; кажется, у них уже слишком много общих планов. — Если не боишься, потому что я в детстве обоссаться был готов от того, какая там бабка мерзкая. — Как-нибудь. — Арсений перешагивает через себя, чтобы невзначай ответить: — После того, как ты прокатишься на жигуленке. Куда-нибудь ближе, чем в Питер. Антон молчит совсем недолго. — А куда тебе надо? Арсений не молчит ни секунды. — На море как-нибудь собирался. Не знаешь, где это? — Здесь? Почти везде. В глубине души Арсений рассчитывает, что они поедут куда-нибудь в выходные; в одни из, когда у Антона найдется время. Перед этой мыслью он цепляется вдруг за факт, что не помнит текущий день недели — знает только, что будни, а значит, шансов у него нет. Колесо сансары в его жизни делает оборот в тот миг, когда он сознательно меняет вечно занятых родителей на такого же Руслана; тот приходит домой заебанным и планомерно передает Арсению нервную усталость, обещает и забывает про обещания, а после — забывает громкие слова, взамен выдавая что-то вроде «не нужно на меня давить». И Арсений привыкает — не давит настолько, что не спрашивает вообще, только бы не задеть, и это оказывается худшим (и лучшим) решением. Черт знает, думает тогда Арсений, зачем нужны отношения, в которых двое самостоятельные настолько, что двух слов за день не скажут — неделями нет сил, или, как принято говорить, ресурса, так что каждый замыкается в собственной скорлупе. Арсению в своей тепло и светло, но несколько одиноко; спасибо, эту дыру уверенно затыкают друзья. Те самые, что, через одного, до сих пор не знают, куда Арсения занесло. Антон улыбается косо и облокачивается на капот. — Может, это нагло, но… ты вот прям щас свободен? — Когда? — глупо переспрашивает Арсений. — Сейчас. Я, правда, не знаю, есть ли у тебя дела, но если есть, то я не обидчивый, — пожимает плечами и вскидывает ладони в извиняющемся жесте. — Я… — Арсений мнется; с какой стати, будто у него хоть на когда-нибудь есть планы. — Я безработный и довольно печальный, так что море, наверное, лучший выход. — Море — всегда лучший выход, — важно кивает Антон. — Через сколько встречаемся у твоей колымаги? — У лучшей машины в мире, ты хотел сказать. Арсений любовно гладит ладошкой выгоревший железный бок, качает головой — что тут скажешь? Он и сам знает, что жигуленок — старая развалюха, но его нежность к данному автотранспорту, бывшая еще месяц назад в минусе, к концу поездки зашкаливает настолько, что ломает мимимиметр. Необъяснимо — внутри нет даже кондиционера, пепельница раскрывается, стоит хлопнуть по приборной панели, а руль крутится с таким усилием, что сами собой качаются мышцы. Арсений приходит к выводу, что, должно быть, ему просто важно ощущать что-то свое — пусть не стопроцентно, пусть худенькое и откровенно уродливое, неработающее, поломанное; что с того? Он и сам разваливается на части, мозг иногда поскрипывает от лишних мыслей, но если Арсений находит силы полюбить старого жигуленка, то кто-то, может, сумеет полюбить самого Арсения. — Я пока трусы поищу, пока вы под капот долбитесь, — неэлегантно отмахивается Антон и скрывается в доме, перепрыгивая на крыльце через две ступеньки. — А сейчас ты без них? — кричит Арсений вслед, но ответа уже не получает. Он и сам понятия не имеет, где его вещи: плавки точно валяются где-то в пакете с бельем, но половину оттуда, к Арсовому стыду, нужно отправить в стирку, а вот полотенце — недоступная уже роскошь. Приходится просить у Антона, прикрываясь тихим «вы же арендодатель». Антон за обращение на «вы» легонько отвешивает ему подзатыльник и, показав язык, предлагает пробежаться до машины наперегонки. Арсению тепло — и физически, потому что он, вопреки прогнозам, здравому смыслу и ожиданиям организма, приезжает из почти-зимы в почти-лето, и морально. Где-то внутри, под самым сердцем, дыра еще не затягивается, но уже, как в комиксе, издает прикольный свист, когда Арсений несется, задыхаясь, по засыпанному галькой двору. Камушки под ногами мелкие, больно царапающие пятки, а педали у жигуленка скрипучие и тугие. Арсений выезжает со двора, едва Антон захлопывает дверь, и тут же морщится от зарождающихся мозолей. Все вокруг пахнет детством. Он думает, что, может, и к машине так прикипает, потому что во флер провинциального южного городка жигуленок вписывается идеально: здесь на обочинах новенькие иномарки соседствуют с побитыми жизнью «Волгами» и «Москвичами», и, кажется, стоит лишь повернуть за угол — наткнешься на уличных продавцов кваса, железные бидоны с разливным молоком и бабушек с пирожками по пять копеек. Арсений скучает по тому времени с такой силой, будто помнит пятикопеечные пирожки. — Не смей это есть, — чеканит Антон, когда он, приманенный ароматом, плывет по воздуху за запахом чебурека, будто мышь — на аромат сыра. — Тоже мне, туристы. — А что… — Это все для вас, лохов, — перебивает тот, и Арсению остается лишь закатить глаза, — которые сожрут сегодня, а когда рванет, будут уже в соседнем городе. Ищи потом ту бабку с шаурмой. Они ж все на одно лицо! И спрос с них нулевой. Я тебе волосы над тазом держать не буду! — У меня не такие длинные волосы, — совершенно бессмысленно возражает Арсений, но от лотка все-таки отворачивается; женщина неопределенного возраста, осознав, раздраженно вздыхает и смотрит на Антона, как на врага народа. — А пышки можно? — Пышки — лучше. Попробуй, вон, на собаке. — Что? Арсений, кажется, действительно возвращается в детство, потому что платить приходится деньгами — настоящей наличкой, а не эфемерными цифрами на пластиковой карте. Он выгребает из карманов мелочь, чудом завалявшуюся еще, наверное, с того года, и забирает пакет с пятью огромными, пахнущими сахарной ватой плюшками. Или пышками. Возможно, даже пончиками, кто его знает — но запах приятный, будто вырванный из самого детства. — Собаке, говорю, дай. Если не откажется, то и ты ешь спокойно. — Антон, это уличная собака, — возражает Арсений, игнорируя скапливающийся внизу живота страх: огромный незнакомый пес может быть непредсказуем. — Во-первых, они все жрут, во-вторых… Я собак боюсь, Антон. Посмотри на него, он же… — Срать на тебя хотел, — пожимает плечами Антон и, не слушая возражений, проходит вперед по пляжу и смело почесывает дворнягу за ухом. — Давай свою булку. Будто завороженный, Арс протягивает — бесценное богатство! — одну из пяти сладких даже на вид плюшек. На собаку не смотрит — все его внимание отдано теперь морю, которое, шумное и необъятное, бьется волнами о пляж. Людей здесь совсем немного, в воде — и того меньше; курортный сезон завершен, а избалованные южные жители, очевидно, не спешат плавать в такой холод. Арсению плевать: у него дома из водных процедур — душ и воняющий хлоркой бассейн; он готов нырнуть даже под лед, и плевать на Антона и на собаку, и на весь мир следом. — Видишь, — говорит Антон, хотя все, что Арсений видит — девочку-первоклашку в розовом купальнике, которая, упорно вздыхая, снова и снова шагает навстречу волне, а море наотмашь бьет ее по лицу. — Не жрет пес твою отраву. Тест не пройден. Арсений поддевает висящий на локте пакет и достает следующую плюшку, чтобы из чистого упрямства откусить так много, что ком из теста встает поперек горла. — Ну давай, давай. Не ты первый, не ты последний, — фыркает Антон и, вырвавшись вперед, мчится к воде. Арсению приходится его догонять. Антон в пляжных декорациях выглядит так откровенно дома, что становится завидно; Арс даже в Питере не ощущал себя настолько своим, как пацан, что на ходу стягивает, наступая на пятки, кеды, и смело шагает в воду. Арсений не такой — он еще мнется у воды, и плавки кажутся теперь неуместными: уже ведь не лето, кто-то даже кутается в толстовки, хотя по Арсовым меркам солнце печет так, что становится тяжело дышать. На контрасте он ощущает себя северянином — и пресловутое «что подумают люди» надоедливым насекомым гудит над ухом, пока он не отмахивается и не скидывает обувь тоже. Два шага вперед — и вот уже волны бьются по краю шортов, джинсовая ткань неприятно холодит бедра, но Арсений упорно стоит, задумчиво глядя в бесконечный горизонт. — Ты вот настолько не думаешь наперед? — фыркает Антон, и Арсений закатывает глаза: тот тоже в шортах, правда, тряпичных, но мокрых уже насквозь. — Но… — начинает неуклюже. Антон пожимает плечами — и, господи, ныряет. Арсению приходится проморгаться, чтобы сообразить, что он уже не стоит поодаль, не смотрит смешливо, а скрывается где-то в волнах. Мозг панически напоминает про телефон в кармане, про оставленные на берегу вещи, про здравый смысл, мешающий кинуться следом. Или рассудок уже отключается, и остаются только переживания за класс водонепроницаемости мобильника? Черт его знает. Думать долго не получается: Антон выныривает рядом и неуклюже вскидывает фонтан брызг. В ушах приятно звенит тишина: будто отключается фоновая тревога, остается позади работа, необходимость добывать деньги (как же нелепо устроен мир!) и даже тот факт, что друзья у него с Русом были одни на двоих, и их тоже нужно делить. В последнюю встречу Арсений замечает, как отстраняется Бебур, как неловко вдруг становится шутить о чем-то с Мариной — но все это остается в прошлой жизни, а теперь есть пахнущие пышками руки, и пакет, который Арсений наспех бросает на берегу, чтобы теперь тревожно оглядываться на недоеденный обедоужин, и то, как неизбежно немеют пальцы ног. — Холодно, — жалуется, поджав губы. — Это если стоять на месте. — Телефон, — коротко поясняет Арсений. — Его на берегу не бросишь, это тебе не булки пятирублевые. — Зря, мобилу твою собаки не подъедят. Арсению хочется возразить, но, обернувшись, он замечает, как огромная бурая псина взрывает носом его пышки. В голове — почему-то голосом Белого — слышится обидное «сам виноват», Антон под боком ржет и, взрезав воду руками, брызгает снова; непроизвольно, но неприятно. Правда, под осуждающим взглядом скукоживается и предлагает первым: — Ладно, пойдем уже. И они идут. Выходят на берег, и все внутри Арсения заходится в разочаровании. Он думал, что вот они приедут, и все будет весело и светло — как в детстве, а получается скорее неловко, как во время первого секса. Камушки царапают стопы, все затекает, непонятно, когда должно стать хорошо, и разговаривать с партнером стремно — вдруг откажется? Арсений, вздохнув, плюет на идею спасти хотя бы остатки пышек, только семенит за Антоном, пока тот не возвращается к жигуленку. — Плавать не будем? — спрашивает тоном обманутого ребенка. — Мне холодновато, но если хочешь… Хуже первого секса — только неслучившийся первый секс, когда вы уже сидите в трусах, измазанные слюной друг друга, и вдруг становится ясно, что трахаться не тянет. Арсений скорее из тех, кто продолжит, чтобы отмучиться побыстрее и никого не разочаровать. Антон, видно, из тех, кто плюнет и пойдет играть в приставку, а по пути пошутит, что в «Фифе» ебутся не хуже. — Одному не то, — говорит Арсений, и, боже, ментально ощущает себя на шесть, — но я не заставляю, если что. Потом как-нибудь. Вместе. — Весной, — улыбается Антон. У Арсения не находится слов на то, чтобы возразить. — Зачем вообще нужен холод, — вместо этого ворчит он, поджимая губы. Вопрос — снова — на уровне шестилетки. Как глупо. Море и этот чертов курорт делают с ним что-то такое, возвращают на ранние этапы развития, вытаскивая на свет и наивность, и прилипчивость, и непонимание, как жить дальше. Вроде взрослый ответственный человек, в последние месяцы тащит все за двоих — а теперь садится на водительское место и пыхтит от обиды на самого себя: додумался же бросить плюшки на берегу. Горячие, сладкие, вкусные. В животе противно урчит, напоминая о данной ошибке. — Холод нужен, чтоб потом кайфануть от тепла. — Антон усаживается рядом, вытягивает ноги в открытую дверь. — Не замечал, что, например, десять градусов осенью и весной совсем разные? Осенью ты уже в рейтузах, а весной — в футболке, а че, почти лето уже. Вот тут то же самое. Любое падение — для того, чтоб в полной мере насладиться полетом. — Ауф, — смеется Арсений. — Извини, это чисто пацанские паблики. Поднимаясь, не забывай о тех, кто с тобой ползал. — Когда ешь оливье, не забывай, кто помогал чистить горячую картошку… — Когда подметаешь шелуху от семечек, не забывай, как круто было щелкать их с пацанами! — Когда моешь жопу, не забывай о том, кто ее ебал, — добивает Антон, дергаясь в каком-то истерическом хохоте, и Арсений вторит в той же тональности. Чувство юмора у него тоже тянет на старшую группу детсада — но Антон-то куда. — Можем не уезжать, если хочешь, — говорит тот, когда тишина затягивается. — Поедим нормально, тут шаурма — во. И на воду посмотреть можно, если тебя это успокаивает. И… — Антон ведет плечом. — Все дома не сидеть. Арсений впервые думает о том, каково Антону. Не то чтобы это «впервые» делает его плохим человеком — ради бога, они знакомы сутки, но все-таки. Тот хоть и рассказывает о жизненных трудностях в стиле плохого стендапа, хорохорится и язвит, но он оказывается один, без особенных перспектив и как будто без сил. Арсений не уверен — он плох в чужих эмоциях и не ставит диагнозы, но Антон выглядит обросшим незримой броней: веселый, забавный, отчужденный. Отгороженный. Вопрос о том, что приводит Антона в данную точку, солью оседает на языке — это не Арсения дело; и вообще ничье. — Ты поэтому меня не послал нахер? — спрашивает Арсений вопреки тактичности и здравому смыслу. — Тебе… одиноко? — Сколько пафоса, — отмахивается тот. — Ага, мне тоскливо, а ты моя Шехерезада. Без твоих сказок сжил бы уже самого себя со свету. Спасибо, что появился. А теперь пойдем пожрем? Арсений кивает. — Извини, — говорит минутами позже, когда они, наспех обувшись, идут черт знает куда по пляжу; думать не хочется, так что приходится доверять — хотя бы такую мелочь, как выбор маршрута. — Я не хотел сказать, что ты великий страдалец, просто тебе, наверное, тяжело. Бывает. Иногда. Блять. — Что? — Антон смотрит будто с интересом. — Ничто из этого не делает лучше. — О, ты пытаешься сделать что-то лучше? Уважаю твои стремления. — Может, в глубине души я думаю, что согласиться жить со мной можно только из жалости или со скуки. Такая самооценка. Арсений пожимает плечами. У него нет серьезных проблем с мнением о себе, но иногда родительские претензии сплетаются с ворчанием Руса, и все это лупит по подсознанию, вынуждая считать себя каким-то уродцем, которого вообще невозможно терпеть. Правда, здравый смысл почти сразу напоминает, что Руслан как-то выдержал месяцы, высосал все соки, деньги и нервы, прежде чем отвалиться; если у Арсения что-то украли, значит, что-то у него было. Есть и сейчас — нужно только немного восстановиться. — Ты забыл еще одну важную причину, — улыбается Антон, и в глубине души Арсений ждет чего-то милого, но вместо этого слышит: — Мне нужны были деньги. — И поэтому ты занизил цену относительно других предложений. Данный факт Арсений узнает позже, когда за каким-то чертом решает загуглить доступные варианты — забавно, что делает он это поздно, но в глубине души не сомневается, что не остался бы на улице, даже если бы дом Шастунов был заколочен досками. — Арс, я местный. Я никогда не снимал тут жилье и не знаю цен. Улыбка с лица Арсения не сходит; его покачивает на волнах блаженной дереализации, когда он, смеясь и перекрикивая шум моря, спорит про ценообразование, кто из них худший сосед и кому более одиноко. Антон в пылу аргументов рассказывает, что ему вообще-то предлагали забрать в довесок кошку, но та вредная и ссыт на диваны, а Арсений — как они с бывшим хотели завести кролика, но, слава богу, не успели. После «бывшего» Арсений поспешно добавляет «партнера», и это все еще звучит плохо, но Антон не цепляется к словам, только восторженно вспоминает, как в детстве они держали кроликов в сарае. — Короче, я все лето собирал эту траву сраную, — говорит так громко, что на них оглядываются прохожие, — все руки изрезал, а потом кроликов порубили в рагу и в суп. Вот и сказочке конец. — А мне вообще-то весело было, — выдавливает Арсений, и это шутка, но все-таки не совсем. — Ты же ешь мясо, — с недоумением то ли спрашивает, то ли уточняет Антон. — Ты ешь мясо? Если что, шаурма — блюдо, ради которого кого-то убили, и вряд ли у них есть альтернативы… — Я ем, конечно, — Арсений пожимает плечами, — но это необъяснимо. Ты можешь сколько угодно жрать шашлык, но все равно умилиться при виде живой свиньи. И если ты все лето дружил со свиньей, не очень приятно обнаружить ее в тарелке. — Если ты все лето дружил со свиньей, — вздыхает Антон, — то не вини себя, но осенью посылай ее нахер. Дружить со свиньями — херовая инициатива. Если только мы, конечно, не говорим о реальной свинье. — Он задумчиво застывает. — Вот было бы классно, если бы всех ублюдышей можно было реально покрошить в суп. Арсений думает, что не стал бы крошить Руслана в суп — даже если бы у него был выбор. Пляжное кафе оказывается именно тем, что представляешь, едва заслышав данное словосочетание: три стола, у каждого из которых стоит по два кособоких стула, уличные столики под зонтиками от той же «Балтики», ткань на которых выгорает за, как думается Арсению, годы эксплуатации, и единственная стойка с кассой рядом с мангалом. Кажется, будто работает здесь один человек, хотя замечает Арсений двоих: девчонку, что носится с тряпкой, снова и снова полируя потертый мебельный пластик, и колоритного человека за стойкой. Неопределенный возраст позволяет заподозрить в нем как парня, так и мужчину, и Арсений не спешит с выводами; они ему в принципе не нужны. Живой интерес вспыхивает лишь когда и без того улыбчивый Антон превращается в рыбу-медузу и, усевшись на единственный барный стул, хлопает того по плечу с такой силой, что парень-мужчина вздрагивает и потирает место удара. — И тебе доброе утро, — фыркает, качая головой; Арсов взгляд цепляется за покачивающийся на макушке нелепый хвостик. — Что здесь происходит? — В смысле? Арсений жмется к стойке, будто пытаясь разглядеть незнакомца — тот действительно выглядит недоростком, но шутить об этом было бы плохо. Во всяком случае, не сейчас, когда они еще не знакомы. Если Арсений, конечно, что-то понимает в социальных нормах. — Во-первых, ты пришел. Во-вторых, во время, когда обычно еще дрыхнешь. В-третьих, не один. — Арсений кожей чувствует скользящий взгляд. — Сколько я помню, ты валялся в депрессии из-за необходимости жить в этой ебучей деревне, и вот… — Я не так говорил. — Ты так говорил. Антон закатывает глаза. — Ладно, может, я был слегка дезориентирован. Это не отражает моего истинного отношения. Арсений стреляет взглядом то в одного, то в другого, тщетно пытаясь разгадать, что именно происходит; внутри растекается неприятное липкое ощущение собственной неуместности. Не нужно быть Шерлоком, чтобы понять, что эти двое давно знакомы, общаются на равных, шутят какие-то свои шутки, поддевают друг друга, пока Арсений стоит, неловко шаркая носками по полу, и разглядывает Антоновы босые до сих пор ступни. — Это Арс, — говорит Антон, будто внезапно вспомнив, и так же неуклюже хлопает Арсения по плечу, будто они тоже стали друзьями. — Мы живем вместе. В смысле, он у меня остановился. Вот, привел в лучшее заведение в городе. — Льстишь, — фыркает тот. — Сережа, кстати. — Арсений пожимает протянутую через стол руку. — И давно ты оставил объявление на Авито? — Не оставлял. Он буквально оказался под моим окном, побитый жизнью, как бездомный котенок. Антон смеется, косит на Арса, — не перегнул ли? — и в этом ощущается такая бережность, что хочется плакать. Не из-за взгляда, конечно, а потому что о нем подумали; как же это жалко. Еще более жалко, чем сравнение с бездомным животным. — Неужели я так выглядел? — спрашивает он, надеясь, что интонация превращает вопрос в шутку. — Да нет, конечно. — Просто кому-то нужно всегда добавить в рассказ драму, надрыв, и чтобы принцесса в беде… — Сережа усмехается тоже, но, как и у Арсения, глаза остаются серьезными. — Черт с ним. Арс, какими судьбами? Арсений чувствует, будто где-то внутри не открывается кран, а прямо-таки прорывает какую-то бочку с честностью — он неожиданно не хочет врать. Не то чтобы его тянет распахнуть душу, но и выдумать совсем левую причину не выходит, поэтому он перечисляет коротко: — Увольнение. Херовое расставание. Семья задолбала. С деньгами все так себе. Отдохнуть нужно. — И ты выбрал эту дыру? — щурится Сережа. — Я бывал здесь в детстве. — Понимаю, ностальгия — страшная сила. Надеюсь, в детстве ты ел шаурму, и сейчас это будет не вкус пережаренного мяса, а тонкий аромат давно забытых дней. Вы же за шавой пришли? Антон косится снова — и за двоих кивает. Обед оказывается вкусным — Арсений не показывает, но он удивлен; все-таки кафе производит ощущение привокзальной забегаловки. Правда, воздух пахнет не машинным маслом и не железом, а морской солью, и это делает ситуацию лучше. Они выбирают уличный столик, за соседний усаживается повышенной сладости пара; Арсений невольно закатывает глаза на каждое ласковое прозвище, наблюдая, как стекает майонез по Антоновому подбородку. Сережа танцует у мангала, одновременно нарезая огромный шмат мяса в крупную крошку, и выглядит при этом как человек, рожденный для работы в подобном месте; хотя Арсений пытается не поддаваться стереотипам. Перед тем, как взяться за заказанный салат, судя по меню, состоящий из всего и сразу, Сережа накидывает фартук — карикатурный, с нарисованными тонкой девичьей талией и огромной, похожей на два воздушных шарика грудью, и Арсений от смеха едва со стула не валится. Мир кажется нереальным — и где там Руслан, где работа, когда он — вот, сидит на скрипучем пластиковом стуле, зарывшись босыми ногами в каменистый песок, и безымянный «ну-это-почти-кола» лимонад плещется в пивном бокале. Антон смешно ест. Арсений ловит себя на этой мысли, когда тот снова измазывает соусом шорты — честное слово, как двухлетка, который еще едва держит ложку. Озвучивать данный факт он, конечно, не собирается; Арсений вообще не любит критиковать других. Даже мягко. Даже если замечание совсем простенькое и, главное, справедливое. Он помнит еще «Я лучше знаю», что звучит в голове сначала скрипучим отцовским, после — Руслановым голосом, и думает: да и черт с ним. Лучше не нарываться. — Я измазался? — спрашивает Антон смешливо, проводит пальцами по щеке, стирая капли соуса. — Капец, как они здесь-то оказались. Арсений фыркает. — Еще на лбу есть. Чудны дела твои, и все такое. Антон закатывает глаза, будто пытаясь рассмотреть собственный лоб, и выглядит это еще смешнее, так что Арс покатывается со смеху, не заботясь о том, как на них смотрят. Антон смеется вместе с ним. Думать у Арсения получается плохо. Жизнь, лишенная ряда обязанностей, становится пустой, будто наконец почистили оперативную память — ничего не работает, зато те два приложения, что остаются включены, работают нормально. Арсений привыкает — силой себя приучает — о себе думать: о том, как и что вкусно поесть, во сколько лечь, чтобы выспаться, и чем себя порадовать. Радовать получается даже без денег — во-первых, ежеутренний прилив серотонина от осознания, что не нужно тащиться в офис по промерзлым осенним лужам, а вечером — тащить слова из запертого на все замки Белого. Только теперь Арсений понимает, как это было сложно: на десять слов он получал одно, временами — смазанное «мм-м» или «гм-м-м», в половине случаев — «извини, я занят»; или даже без всякого «извини». И можно ли обвинить человека в том, что он занимается собственной жизнью? Нет ведь, но что делать, если у партнера нет на тебя ни минуты? В глубине души Арсений считает себя капризным и сложным — из тех людей, с которыми невозможно ужиться. Неудобный. Так говорят о нем между делом, как бы не называя плохим, но тем, кого не понять; человек-чудак, едва ли не ходящий по потолку. И Арсений привыкает сомневаться, спрашивать себя, как бы поступил кто-то нормальный, и фильтровать речь, чтобы не показаться… слишком. Ну, ни с кем не общаться — неплохой вариант, если не хочешь соответствовать ничьим ожиданиям. Он спит, кажется, слишком много; позади остается околостоличный ритм жизни, включающий в себя ужин после полуночи и торопливый завтрак, зачастую в кофейне по пути на работу. Типичный Арсов заказ — «булка с чем угодно, что не шпинат» — перетекает в магазин у дома, простецкую лавку со всем и сразу, от шампуней до надувных кругов. Антон — кто бы сомневался! — мило раскланивается с молоденькой продавщицей, целует ее в щеку, и Арсений становится «ну, тем парнем, что живет с Шастуном». Иногда ему кажется, что это не город вовсе — деревня из трех улиц, где все знакомы между собой. Арсений людей игнорирует — причем и в своей жизни, и в Антоновой, когда тот по-свойски зовет его на пляжную тусовку. Арсений отмахивается, мол, вечерами уже морозно, Антон говорит, что они не дураки и сидеть будут в Сережиной забегаловке; когда отмазки кончаются, приходится выдавить из себя простое «да я не хочу» — и ждать чего-то плохого; Антон только кивает и уходит один, а возвращается под утро, пахнущий пивом и сладкими цветочными духами. Кто-то пишет с работы; тогда Арс жалеет, что не забрался в самую глушь, где нет ни связи, ни интернета. Теперь его все-таки грызет совесть — новый работник предсказуемо путается в бескрайних каталогах, отправляет бумаги по тому же адресу, но путает Нижний Новгород с Великим, и косячит еще по мелочи так, что Арсения просят вернуться. На мгновение он задумывается — вот она, настоящая жизнь, пять дней в неделю с девяти до пяти и четыре недели отпуска. Задумывается — и шлет все к черту. Идея найти удаленку все еще зудит на краю сознания, но Арсению страшно туда заглядывать. Кажется, он больше не умеет планировать. Если бы он завел ежедневник, то вписывал бы туда названия книг; у Антона находится набор старых, еще советских изданий, которые пахнут пылью и типографской краской, и Арсений берется перечитывать не виданного со школы Достоевского, не особенно стараясь найти скрытый смысл в словах автора. Пробираться через тонны текста — давно забытое мазохистское удовольствие, как и мысль о том, что он не должен никому доказывать, что синие занавески означают печаль главного героя. Хотя, будь Арсений книжным героем, его занавески были бы синими. Туман развеивается; проходит неделя бесцельных прогулок по городу, поедания шаурмы и сидения во дворе, когда он начинает себя узнавать. Открывает скопившуюся охапку чатов, половину из которых смахивает не читая — те, что теперь можно не поддерживать из-за приличия. До сих пор закрепленный диалог с Русом цепляет уже не так сильно, как и последнее сообщение — «я у дома»; Арсений машинально вспоминает неловкую встречу, когда сидели на полу уже не общей квартиры и делили нажитые шмотки. По ощущениям — делили апельсин, много их, а он один. Арсений сначала хочет драться за каждую мелочь, — вот, например, лава-лампа с Алиэкспресса, она так дорога сердцу! — но сдается и даже помогает Руслану загрузить коробки в такси. Внутри что-то гремит и трещит, и Арсений смеется, глядя вслед уезжающему авто, потому что знает, что в коробочной глубине лежит набор анальных пробок разного размера. И сам себе ответить не может, какого черта это так его веселит. Теперь, когда либидо не возвращается в норму, но хотя бы заинтересованно высовывает нос из норы, те пробки вспоминаются с нежной тоской; а заодно и затертые силиконовые яйца-мастурбаторы, которые они, вопреки инструкции, использовали по десять раз. А позже Арсений использовал один. Как же все это по-дурацки. Антон просыпается ближе к полудню — как, наверное, и всегда, но обычно Арсений его не застает; их отношения, мелькнувшие было большим потенциалом, скукоживаются до обычных соседских; добрососедских, если учесть, что Антон оставляет ему часть ужина, но все-таки. Они и не встречаются почти — до сих пор. Потому что сегодня за окном гремит гром, да так сильно, что в окнах стекла подрагивают. — Тебя заперли? — спрашивает Антон с привычной полуулыбкой. Он похож на Чубакку или на йети: нечесаный ком волос, плешиво наросшая щетина — и дурацкие клетчатые штаны, будто его из американской комедии вытряхнули. Арсений вытягивается, чтобы, приветствуя, шлепнуть рукой по Антоновой вытянутой ладони. — В смысле? — Ты обычно ходишь где-то. Отдыхаешь. Что вообще делают отдыхающие, если валяться на пляже уже поздно? — Не знаю, — хмурится Арс. — Ходят по музеям? — У нас ровно один музей. — Берут уличные экскурсии, чтобы объять архитектуру? — Уличные что? — Антон качает головой. — Это что-то на питерском? — Тогда я не знаю. Обычная болтовня ощущается экзаменом, где нужно выжать из себя правильный ответ — и это, конечно, не то, что имеет в виду Антон, но то, что нещадно интерпретирует поехавшая Арсова кукуха, так что он жмурится, но так и не соображает, что нужно сказать. — Да ладно, — говорит Антон, садясь рядом; Арсений ощущает убийственный аромат нечищеных зубов. — Я просто хотел узнать, че ты целыми днями делаешь, когда не сидишь там, — тычет пальцем на улицу, — со старыми книгами. Можешь не говорить, если не хочешь. Последнее звучит без издевки, что для Арсения, в целом, удивительно: все, от друзей до начальства, скорее требовали ответ, чем предлагали его дать. Он пожимает плечами и искренне вздыхает: — Если честно, не знаю. Гуляю. Глажу котов. — Похоже, сегодня это не сработает. И мои планы тоже накрылись. — А какие были планы? — Хотели поплавать на досках, — отвечает Антон, синхронно качая головой. — Ничего не говори, я знаю, что идея — на ноль из десяти. Но у Сережи есть друг, у которого есть папа, который держит точку по аренде штук для серфинга, и не в сезон это все просто валяется, так что… Здесь не так много шансов оторваться, ты знаешь? — Я бы выбрал что-то более классическое. Типа, клуб. Но не осуждаю, если ты выбираешь переломать кости о воду. — Арсений смеется. — Это довольно оригинально. — Но теперь мы не едем плавать… За окном снова что-то вспыхивает, и даже сами облака, кажется, дрожат от удара; в стекло хлещет дождь — с такой силой, будто идет горизонтально. Арсений вздрагивает — как псина, которая прячется под ванную; он чертовски боится грозы. Признаваться, конечно, не будет. — Мне слышится намек, — с обычно недоступной долей честности говорит он, вопросительно склоняя голову вбок, — но не могу понять, на что. — На что угодно. Тебе скучно, мне тоже, и мы очевидно заперты в этой избушке на курьих ножках. — Ну… — Арсений мысленно высчитывает, способен ли терпеть кого-то рядом так долго, прежде чем предложить; на удивление, Антон проходит тест. — Мне нужно как-то оправдывать подписку на Нетфликс. Телевизор — впервые на арсеньевской памяти за последние десять лет — работает плохо; Антон ковыряется в настройках и порывается лезть на крышу, чтобы проверить антенну, пока Арс не напоминает, что они смотрят все онлайн. — А гроза не достает до спутника? — спрашивает Антон со смехом, но причину так и не находит. Они смотрят сериал про американских школьников с такими помехами, что подкатывает мигрень, но Арсения все устраивает. — Я на работу! — кричит Антон, быстрее обычного выскакивая из ванной.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Арсений хмурится. За последние дни они привыкают худо-бедно держать друг друга в курсе собственных жизней — хотя Арсений все еще морщится от стыда, когда искренне перечисляет планы на день. Достижения его скудны; в системе вечного достигаторства он валяется на последней ступеньке, рискуя свалиться и с той. Подсознание — и редкие мотивационные блогеры, лезущие рекламой в соцсетях — намекает, что пора бы получить второе высшее, работать, хотя бы выучить новый язык, а еще — обязательно внедрить систему планирования времени, купить ежедневник и чек-лист всего за девятьсот девяносто рублей. Арсения не хватает ни на что. — Куда? — кричит в ответ. Где-то внутри чувство вины, притупленное обоюдным бездействием, снова вскидывает уродливую пасть — одно дело, когда в доме два бездельника, другое — когда кто-то работает, пока ты валяешься пузом вверх. Арсова логика исключает из уравнения факт того, что он, вообще-то, арендатор, находится в отпуске и отчитываться не обязан; это не Антон стыдит его, пробегая мимо и на ходу натягивая штаны, а он сам жрет себя поедом, наблюдая, как беспечный обычно сосед укладывает джинсы на гладильную доску. Господи, да кто вообще гладит джинсы? — На работу, — повторяет, пожимая плечами, Шаст. Арсению даже слегка обидно: за последние две недели их арендаторские отношения окончательно скатываются еще не в дружбу, но в робкую товарищескую симпатию; Арсений и сам выворачивает душу, обтекаемо жалуясь на прошлые отношения, но все-таки избегая родовых местоимений, и неужели за свою откровенность он не заслуживает ничего в ответ? Здравый смысл, включившись, кричит, что Антон рассказать мог бы, но не обязан, и если он не планирует делиться — ради бога, право каждого и все такое. Арсений на это «и все такое» плюнул бы да растер, будь оно физически ощутимо. — Ты работу нашел? В Арсовой голове вопрос звучит обвинительно, хотя — ничего ведь такого? Чертова социальная неловкость поцарапывает изнутри, пока Антон молча наглаживает (подумать только!) длинные носки с уточками. Хотя тот всегда смотрит на жизнь проще — и сейчас тоже улыбается себе под нос, будто вспоминая что-то теплое и уютное, как плюшевый плед, и отвечает: — Нет, конечно, я бы тебе рассказал. — В паузу вмещается слишком много. — Сережа попросил подменить, у него там что-то… неопределенное. — В смысле? — Вроде съел че-то не то и забаррикадировался на унитазе, просто не хотел тебе аппетит портить. Арсений фыркает. — Надеюсь, не в своем же кафе? — Не, — откровенно веселится Антон, — он хотел впечатлить девушку и повел в дорогущий ресторан на первой линии. Выглядит как торжество барокко посреди деревянных срубов, как-нибудь покажу. — Философский вопрос в том, кому больше повезло — тем, кто живет с таким видом, или кто приходит поесть за дикие бабки и смотрит на избушки на курьих ножках… — И не вылазит потом из сортира, — добивает Антон и добавляет серьезно: — Хотя ситуация, конечно, трагичная. Если бы я в такой оказался, то рассчитывал бы на поддержку с твоей стороны. — Я просовывал бы тебе новые книги через дверь. — Книги? Ты меня переоцениваешь. Я ж не сидел бы там неделю… Антон смотрит так серьезно, будто от этого зависит жизнь — но он всегда такой, и Арсений почти уже не пугается, когда ощущает, как чужой взгляд просверливает затылок после вопроса о том, брать в магазине пепси или колу. Но есть и обратный эффект: важные вопросы Арсений воспринимает на том же уровне, и когда они впервые сцепляются из-за разных режимов сна и ночного шума, Арсово настроение не ухает в пропасть. Зато улетает куда-то туда сердце, когда Антон, извинившись, обещает пытаться не какать после полуночи, чтобы не шумел слив. — А можно с тобой? — спрашивает Арсений, наблюдая, как Антон зашнуровывает мокрые со вчера кеды. — Не хочу навязываться, но… «…но дом без тебя пустой», — страдальчески добивает подсознание, и, самое обидное, это правда. Не трагичная, не удушающая болью, и Арсений не становится девицей, способной лишь сидеть на окне, пить кофе и думать о нем, но смотреть бесконечный список сериалов в одиночку скучнее, обсудить не с кем, а готовить только себе получается плохо — порция получается полуторного размера. Арсений не то чтобы привыкает к Антону — анализируя, он понимает, что перетекает из одного сожительства в другое, и, привыкнув липнуть к Руслану, замещает его новым соседом. Отношения у них совсем не такие — Арсений не проскальзывает к Антону в душ, не чмокает шумно в загривок и не планирует завести собаку, но в быту — да, он снова делит повседневность на это проклятое «вдвоем», и это ощущается одновременно успокаивающе и нечестно по отношению к чужому, в общем-то, человеку. Хотя Антонова чужеродность и «мы почти не знакомы» тоже тает, как сахар в горячем чае, и Арсений остается выжатым пакетиком посреди обжигающей липкой жижи. — Еще одной ставки нет в наличии, — наконец говорит Антон. — Если тебе нужна работа, я могу спросить у… — Он запинается. — Но я не уверен, что зарплата тебя убедит, это же не столица. — Ты какого обо мне мнения? — Арсений улыбается грустно. — Во-первых, я пятитысячными не подтираюсь. Во-вторых, я хотел пойти не за деньгами. — А почему? — Чтобы не сидеть дома, — признается честно, хотя это оказывается тяжело. — У меня не так много планов, а там, сотку ставлю, будет весело. Ну и чтобы проследить, что ты не спалишь всю шаурмичную к чертям собачьим. С меня дорога до места, что скажешь? Арсений ощущает себя прущим вперед внедорожником — он, может, и проедет по говну и палкам, но не факт, что окажется в лучшем месте и не разъебет что-нибудь по дороге. А Антон, видимо, та самая дорога — или конечный пункт, до сих пор скрытый туманом. — Не верю своему счастью, — отвечает Антон слишком серьезно; Арсений держит в памяти, что так же сосредоточенно он может, например, выбирать печенье к чаю. — Ты хочешь тусить там, среди мясной вони и полубухих дядек, выпрашивающих скидку на шаурму? Если да, то снимаю шляпу. А если будешь говорить гостям, что в туалет ходить можно только после заказа, то я тебя реально в зад поцелую. — Звучит как отличная сделка. Арсений кивает — и с каким-то новым открывшимся задором ползет в комнату; ему тоже нужно выбрать дурацкие носки. Они так и доезжают до закусочной, обсуждая, кто одет более по-дурацки, пока жигуленок, покашливая, катится под горку вдоль моря. Дороги здесь узкие, предназначенные будто для одной полосы, но Арсений почти привыкает и к плотности потока, и к тому, как паркуются местные — лихо и всегда аварийно, иногда — прямо на повороте, и тогда приходится сдавать назад, рискуя поцарапать зеркалом соседние машины. Антон выуживает ключ из кармана, доходящего, кажется, почти до колена, и долго возится с замком, прежде чем наконец открывает; к тому моменту у входа сидят неприметный мужик в рваном пиджаке и огромный лохматый пес, которого Арсений пугается поначалу. Мужик покупает две шаурмы и просит накинуть побольше мяса, а после — скармливает одну порцию псу; тот подъедает так лихо, что наверняка царапает клыками пальцы. Арсений смотрит на них со смесью восхищения и испуга — есть странное обаяние в человеке, который садится даже не на скрипучий пластиковый стул, а на занесенные песком ступеньки. Здравый смысл напоминает, что романтизировать нечто подобное — не лучший из вариантов; убитые в хлам нервы предлагают бросить все, подобрать бродячую псину и путешествовать по стране. «На роль псины вполне сгодится Шастун», — язвит Арсов внутренний стендап-комик, пока их внутренний полилог не прерывают. — Арс, — зовет тот, намывая какие-то банки и склянки в огромной жестяной раковине; все кафе, состоящее почти из одного лишь крошечного помещения, напоминает зловещую химическую лабораторию, и сгущающиеся тучи не делают лучше. — Арс? — А? Арсений часто-часто моргает, будто плохой сон прогоняет, и оборачивается на Антона. — А почему ты так любишь машины? — спрашивает Антон, в тысячный раз (за день!) удивляя. — Кто сказал, что я прям люблю машины? — Ну… — Шаст задумывается, и, что страннее, Арсений и сам спрашивает себя, а любит ли он? И если да, то как сильно? И разве не должен человек по умолчанию такие вещи о себе знать? — У тебя был выбор, как сюда добраться, и самым очевидным был буквально самолет. Еще поезд, автобус, который сам по себе залупа, но там хотя бы сидишь, скрючившись, но сам не ведешь, а ты выбрал это. — Поверь, жигуленок не был моим выбором. — Это не значит, что его нельзя любить. Мы любим дохрена вещей, которые, по сути, не выбирали. Место рождения, родителей, школу… Арсений фыркает: он не любит ничто из этого. — Из данного списка жигуленок выглядит самым многообещающим, — заключает наконец он, — и я не думаю, что люблю именно его, скорее… типа, сам факт поездки? Пока ты едешь, ты не можешь больше ничего делать. — Это плюс? За окном что-то гремит, будто кто-то на небесах бабушкину коробку с пуговицами переворачивает, и мимолетная мысль о грядущей выручке сменяется неожиданным удовлетворением; в помещении, где половина стен состоит из пыльного, но стекла, Арсений ощущает себя на удивление комфортно — будто его в кармашек спрятали. И он не из тех, кто мечтает всю жизнь просидеть в том кармане, но иногда — иногда ведь можно? — Да. Я думаю, да. Потому что тебе не нужно объяснять себе, какого хера ты ничего не делаешь — ты же едешь! И думать особо не получается — все в башке занято правилами движения и этой вот ерундой. Крути себе руль и крути. — Арсений невесело смеется. — Пиздец. Может, пойти дальнобойщиком? Антон смотрит на него странно. — Тебе так долго нужно ни о чем не думать? — Да не то чтобы, но… — Можешь вышивать крестиком, — предлагает тот, заметно повеселев, — тоже, говорят, отвлекает. Или поиграть в нарды. Или залипнуть в какую-нибудь онлайн-игру. Есть куча вариантов, как убить время и не убить себя. — Я не убил себя, — ворчит Арсений, — разве что, типа, ментально. Он почти рад, что внезапные посетители избавляют его от вопросов — но не сказать чтобы рад тому, что Антон отвлекается, а сотканная из тонких материй сказочная атмосфера рассыпается карточным домиком. Смешно: чудо видится Арсу в шаурмичной, вокруг которой вьются под козырьком бродячие коты, а внутри пахнет фастфудом и греет воздух газовая плита. Антон шуршит простенькой кофеваркой, которая сама по себе Арсения удивляет — он-то думал, что здесь подают только кофе «три в одном». Зашедшая пара выглядит до неадекватного радостно: девушка светится, будто ее радиацией облучили, а парнишка, совсем еще школьник, достает из кармана бумажные деньги и отдает Антону с таким видом, будто заработал на покупку целого мира. Они целуются, прислонившись к стене, пока Антон кромсает подсохшее мясо. — Арс, поможешь? — спрашивает, протягивая перчатки; еще одна удивляющая Арсения вещь. Арсений забивается в самый угол, будто подальше от чужой любви прячется, и кромсает эти чертовы огурцы так мелко, что те почти превращаются в пюре. Краем глаза он замечает, как мальчишеские ладони скользят в чужие задние карманы джинсов, как девчонка гнется под прикосновениями, прижимаясь сильнее. Это не похоже на секс — слишком они юные, нелепые, даже смешные в своей самозабвенной страсти. Арсений готов поспорить, что их даже ночевать вместе не отпускают — хотя парень выглядит как кто-то, способный перелезть через колючую изгородь ради своей принцессы. Или хотя бы отправить стикер с котячьим поцелуем — такой ведь сейчас флирт? У Арсения иначе; его желание делать что-то ради других, кажется, погибает в муках, и теперь он трижды подумает, прежде чем вписаться в любую, даже самую безобидную авантюру. К черту. Он на той стадии расставания, где становишься максимальным циником, плюешь в милые парочки и ненавидишь День святого Валентина; остается лишь надеяться, что к февралю отпустит, и он не сблюет на пол в ларьке с ублюдскими кислотно-розовыми открытками. — Давай сюда, — где-то над ухом говорит Антон (так непривычно оказывается слышать кого-то сверху) и, фыркнув, тянет доску с овощами из-под Арсового локтя. — Уронишь, — ворчит Арсений тихо, потому что в зале все-таки посетители; хотя те увлечены друг другом так сильно, что не заметили бы и обвала крыши. Антон не роняет — но меланхолично сворачивает гору овощей и мяса в лаваш, причем так, будто всю жизнь только этим и занимался. Может, это какая-то особенная южная черта, ну, или Арсений — лох в плену у стереотипов. Антон в целом такой… простой будто, но за пару недель знакомства Арсений чувствует, что это обманчиво. Будто каморка папы Карло, где за нарисованным камином скрывается дверь, там — еще дверь… Правда, хочется верить, что в конце пути не поджидают гнусные грязные крысы. Арсений не пережил бы такого подвоха. Хотя — ладно уж, пережил бы, конечно, он вообще уже ни во что не верит и ни от кого ничего не ждет. Антон неловко окликает пару, чтобы отдать заказ, и те устраиваются за одним из буквально пары столов внутри зала; девчонка доверчиво укладывает ноги на чужие бедра, а парень гладит ее тихо и осторожно, будто боится спугнуть. Арсений, выстроивший вокруг себя прямо-таки бетонные стены, на секунду становится лужей; это все-таки сложно — вычерпать из собственной жизни целого человека. Он расслабляется, позволяя себе уплыть по волнам меланхоличной печали; вспомнить, что теперь некому выбирать подарки на новый год и даже некому скидывать виш-лист, и незачем покупать продукты в двойном объеме, даже по акции — Арсений один не доест эти три батона, они просто высохнут в хлебнице. И даже собаку не заведет — не то чтобы он хотел, но если вдруг, то это удобнее делать в паре, а одному гулять трижды в день — нет, спасибо. Но ребята доедают, совершенно неприлично слизывают соус друг у друга с уголков губ и тащат открытые стаканы с кофе на улицу — в них наверняка затечет дождь. Арсений вновь становится Арсением — язвительным и колючим, обиженным на безликое мироздание за то, что в нем встречаются мудаки, которые поначалу кажутся хорошими… Хотя даже здесь промашка: Руслан не мудак, они просто не подошли друг другу, и кто виноват, что пришлось убить столько времени, пытаясь втиснуть одну неподходящую детальку в другую? — О чем задумался? — спрашивает Антон тихо, хотя зал уже пуст. На самом деле Арсению кажется, что весь мир вымирает — так вокруг тихо, безлюдно, и прибитый дождем пляж выглядит куцым и вдавленным в землю. Там, где больше песка, ползут от дождя кратеры крохотных вулканов. Арсений, не привыкший еще к южному климату, ощущает себя пришельцем в ракете, что мчится черт знает откуда и черт знает куда — есть он, это кафе и мясо, которое Антон подрезает и, отложив на отдельную тарелку, втихаря подъедает куски. — О новом годе, — признается Арс, вычленяя лишь одну мысль из череды прочих безрадостных. — А что с ним? — Не знаю, — выдыхает почти раздраженно, — это-то и бесит. Не знаю, что с ним, не знаю, буду ли отмечать, надо ли отмечать, и… Слова путаются в нечитаемый ком; будто в голове был текст для суфлера, но листы прогнали сквозь измельчитель, а теперь — поди разберись, что там было. Арсений не может выразить мысль — и это выводит еще сильнее. Он не знает, как объяснить, что еще недавно не задумывался так наперед, и зима казалась чем-то дальним и эфемерным, что никогда уже не наступит, и рождественская суета была максимально не про него. А теперь горизонт событий ползет все дальше, мир становится больше — прекрасным и необъятным, и Арсений теряется, как щенок, впервые выпущенный в огромный лесопарк. — Отмечать, конечно, — просто говорит Антон. — А какие еще варианты? — Не отмечать — вот другой вариант. Это даже проще… — Арсений заталкивает раздражение подальше, потому что Антон ведь не виноват. — В смысле, чтобы отметить, нужно что-то делать, а чтобы не отмечать, нужно буквально продолжать жить. Так тоже бывает. — Ты же остаешься до нового года? Арсений вздрагивает; везет, что Антон методично подгрызает нарезанный огурец и смотрит куда-то в угол, так что не замечает ни нервного тика, ни того, как Арсений машинально стискивает кулаки. И ничего ведь особенного, но по сердцу будто иглоукалыванием проходятся — то ли лечение, то ли пытка. Он, честно, не знает, останется ли. С одной стороны, у Антона тепло, светло и мухи не кусают, с другой — сколько так может продолжаться? Без работы, без друзей, без любимых баров и магазинов. Да, сейчас жить здесь для него лучше, но в масштабах жизни? Без шансов. У Арсения — свой мир, куда он должен вернуться; и дай бог, чтобы искреннее желание совпало с моментом, когда прижмет — хотя бы финансово. — Не знаю еще, — говорит медленно. Антон вздыхает. — Ты недавно до середины декабря оплатил. Если решишь уезжать, это будет прям под праздник. У тебя хотя бы шины зимние есть? И куда ты поедешь под самые каникулы? Там же даже жилье не снимешь. Арсений вынужден признать, что — да, все так; умом он это понимает отлично. Только капризный внутренний ребенок бьет ногами по полу и кричит, что не знает, чего именно хочет. С другой стороны, может ли внутренний ребенок выбрать что-то кроме главного праздника в году? — А ты хочешь, чтобы я остался? — спрашивает Арсений с улыбкой, но серьезность момента вдруг прошибает. Господи, он ведь не свадьбу и десять детей сейчас предложил. Но, может, Антону вообще не хочется с ним жить. — С чего бы мне не хотеть? — Не знаю. Может, у тебя планы, ты будешь отмечать с кем-то, или родственники приедут, а я буду сидеть как лох. — Это я должен был к родне поехать, — как-то особенно горестно вздыхает Антон, — но, если честно, вообще не тянет. Ну нахера я там нужен, снова слушать, какой я лох, пока троюродные братья миллионы зашибают? В пизду. Арсений смеется нервно. — Знакомо. — Ну вот. И тебе, как я понял, тоже некуда деться, так что будем сидеть как два лоха. Нарежем салат, в конце концов. Ты оливье с колбасой или с курицей ешь? — С чем угодно, — искренне признается Арсений. Ему на этот оливье действительно наплевать. Если бы Арсению полугодом раньше сказали, что к душевному спокойствию его приведет шаурмичная, он смеялся бы так громко, что Антон бы и через всю страну услышал. Но вот он здесь, кромсает поочередно то огурцы, то мясо, то помидоры, настолько спелые, что сок на доске остается, а на просьбу заварить капучино или латте выбирает пакетик быстрорастворимого с соответствующим названием, потому что кофеварка работать отказывается. И все хорошо — хотя, кажется, «хорошо» вырастает уже из того, что он не сидит дома, уткнувшись в стену и упрямо игнорируя коммуникацию. Арсений думает, что, в целом, любит людей. На импровизированном обеденном перерыве, который они с Антоном, вопреки правилам, устраивают прямо в зале, потому что гостей нет, а молния за окном так бушует, что долбится почти в пляж, он находит в себе силы написать маме. Написать, господи, пожалуйста, текстом — но та со свойственной ей (не)тактичностью перезванивает в секунду и кричит в трубку так, что сидящий рядом Антон отшатывается и нервно сглатывает. Неожиданно оказывается, что матушка настолько тревожная, что после Арсового молчания звонит в его уже бывший офис, там непонятно как добирается по лесенке из переадресаций аж до начальника отдела, который и сообщает, что Арсений ушел не временно и не на больничный — а сбежал насовсем, хлопнув на прощание дверью. Арсению легко представить, как бывший босс рассказывает все в красках, с небывалой экспрессией, так что материнская тревожность потолок пробивает — и вот он на связи, ужасный сын, причина бессонных ночей, раздражения и тахикардии. Хотя плохим сыном Арсения никогда почти не называют — все чаще звучит «ты хороший, просто прекрасный, но…», и это «но» капает на мозг, как вода в древней китайской пытке, вынуждая вечно закрывать возражения. Вот только отношения не продажи, и Арсений устает торговать собой, чтобы кому-то в чем-то помочь. Особенно если помощь нужна по причине «человек выбирает меня вместо психотерапии». Арсений не то чтобы имеет право жаловаться — сам вместо психолога берет в зубы паспорт и приезжает в самую глушь на чужих жигулях. — У вас сложные отношения в семье, да? — спрашивает Антон, когда Арсений наконец заканчивает разговор — доходя до логического финала, а не бросая трубку на середине, и это уже повод для гордости. — Да не сказать. — Арс неуклюже пожимает плечами. — Они не хорошие и не плохие, просто, ну, такие, как есть. Становится чуть сложнее, когда я отклоняюсь с идеального курса. Сначала было тяжело, когда… Он почти говорит «когда они начали спрашивать про Руслана», но вовремя осекается: Антон об этом не знает. И сказать ему, сука, еще страшнее: с матушкой все было понятно, а отец и вовсе, кажется, хоронит сына задолго до заветного «я долблюсь с мужиком в жопу», но Антон? Тот редкий человек, который относится к нему хорошо — и где гарантия, что так и останется? Арсеньевский мозг подкидывает все новые вопросы, мол, так ли ты уверен, что в глубинке все хорошо с уровнем гомофобии? А что твой товарищ будет в восторге от перспективы ходить по дому в одном полотенце, если узнает, что у тебя может на него встать? Внутренний голос язвительно замечает, что он снова подстраивает себя в угоду другому, только бы не разочаровать. Тошнотворная правда — в том, что, даже зная поименно каждого из тараканов в своей голове, вытряхнуть их оттуда не так-то просто. Поэтому Арсений неуклюже сворачивает тему, рассказывает про учебу и про работу, выбранную точно по заветам. Желание быть хорошим сыном горело в нем долго — до тех пор, пока он не заебался себя в эти лекала впихивать. Или пока не понял, что ну никак не влезает. — Я тоже виноват в этот раз, — говорит он наконец, дожевывая салатный лист. — Кто был бы в восторге, если бы ребенок смотал удочки и уехал? — Но если ребенок — взрослый человек… — Взрослые тоже пропадают. Взрослых убивают. Взрослые попадают во всякие передряги, откуда другим взрослым приходится их вытягивать. И это, конечно, классно, что родители несмотря ни на что все еще согласны меня спасать, если вдруг будет нужно. — Арсений грустно улыбается. — Это ведь не плохо? Всем иногда нужна помощь. — Тебе нужна помощь сейчас, и где они? — цепляется Антон не по-антоновски хлестко. — Я не просил. «А если бы попросил?» — тут же включается подсознание, выплевывая на поверхность один за одним каждый из страхов. Арсений не может себе представить сценария, в котором он рассказывает даже маме (про отца нечего говорить), что влип в созависимость и повесил себе на шею мужика, который одарил его легким нервным тиком и финансовыми проблемами. И дело даже не в том, что его осудят здесь и сейчас — Арсений наивно надеется, что однажды расскажет семье про хорошие однополые отношения, а с таким бэкграундом все его ухажеры будут встречены с ружьем еще на пороге. Потому что — Арсений уверен — ему скажут, что он еще слишком молод и глуп, чтобы правильно выбирать партнеров. Черт, да семья, может, и смирилась бы с его ориентацией, но мальчика все равно выбирали бы сами, чтоб умный, красивый и из семьи хорошей. — Мне кажется, ты не просил не потому что не хотел, а потому что заранее знал, что тебя не поймут, — говорит Антон, и у Арса, видно, что-то такое в глазах загорается, невысказанная боль конвертируется в раздражение, потому что Антон кривится и добавляет: — Ладно, я уже лезу, куда не просят. Извини. Правда. — Нет, ты примерно прав, просто… — То, что я прав, не значит, что надо было это на тебя вываливать, — быстро вклинивается Шаст. — …просто обидно, что все так банально и очевидно. Как если бы ко мне в окно постучалась девочка из «Звонка», и все бы знали, что это хуевый знак, потому что смотрели ужастик, а я не знал — и мило позвал бы ее пить чай. И, главное, если бы она меня сожрала, все были бы типа: а чем он думал? Был бы умнее, сразу бы раскусил. — Если что-то нужно раскусывать, чтобы убедиться, что под мандариновой шкуркой не лежит кусок говна, то это не твоя проблема. — «Глубокомысленно». — Особенно если оно выглядит как мандарин, пахнет так же, а на ощупь в пупырышку. Тут кто угодно не будет сомневаться. Арсений вздыхает. — Как у тебя все просто. — Жизнь вообще проще, чем думаешь, — говорит Антон и прежде, чем Арсению хочется ударить его тарелкой, добавляет: — Но, конечно, нихуя не всегда.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Немного жаль, что не можем вернуться домой пешком, — улыбается Арс, когда поздно вечером они выходят — выползают — из кафе; ноги уже не держат, песок холодный, но он все равно упрямо шагает босиком, хотя это совсем не похоже на те летние беззаботные пробежки по пляжу. — Ты говоришь так только сейчас, — Антон бездумно пинает смесь гальки и песка, — в первые пять минут. Потом подует ветер… — А потом мы будем уже в машине, и я смогу фантазировать о том, как классно было бы идти, при этом не напоровшись на негативные последствия. Это мой план. В эту секунду Арсений почти в него верит. Так или иначе, домой они возвращаются — вымотавшиеся, со спорами о том, кто первым пойдет мыться, чтобы не перенапрячь колонку, потому что та и так тягуче поскрипывает. Арсений пропускает мимо ушей смешливое «могли бы вместе, че, экономия» — сколько он слышал таких шуток, но реагировать так и не научился. Кажется, у него на лбу вспыхивает неоном «я — гребаный гей», ну, или «я — гребаный би», если учитывать проблемы с самоопределением, и все становится не весело, но неловко, и кому это вообще надо? Арсений пожимает плечами, говорит, что устал и помоется позже, и идет уныло строгать салат. Если бы они жили в симсе, кулинарный навык у Арсения был бы прокачан на слабую двоечку, но на фоне Антона, как и с Русланом, он — настоящая хозяюшка. В смысле, может сварить макароны, не поджигая заодно плиту; Антон, конечно, не просит его готовить, а чаще — рвется на кухню с завидным энтузиазмом, но Арсений себя любит, ему на это еще смотреть. Так что обязанности они пополам делят: кто убирается, а кто рано утром плетется отмывать душ. Когда они впервые начинают спор о чистке унитаза, Арсений припечатывает коронным «я вообще-то тебе за это деньги плачу», но Антон смурнеет так сильно и предлагает снизить аренду, если ему некомфортно, так что Арс готов отмыть все привокзальные туалеты, только бы не обсуждать это снова. Арсений крошит в огромную миску помидоры, салат, руколу, кукурузу — типичный антоновский рецепт «из того, что было»; не готовка, а бесплатная медитация. Мысли вычищаются максимально. Не раздражает даже масло, текущее мимо миски прямо на чистую футболку. А потом звонит телефон. Не сообщение в мессенджере, даже не звонок там же, но обычный человеческий звонок — таким, должно быть, промышляет только отец, причем из чистого упрямства: имея все приложения мира, он выбирает исключительно мобильную связь, будто назло Арсению и его настроенным на гигабайты сети тарифам. Арсений еще не поехал крышечкой настолько, чтобы увидеть в этом злой умысел, но сейчас напрягается и с секунду думает, как поступить. С одной стороны, в рот он ебал всех, кто может ему звонить. С другой — если не ответит, любопытство сожрет заживо; в конце концов, незнакомый номер, должно быть — примета спамеров или какого-нибудь банка, но перед ними Арсений давно уже чист. Даром что глаз все еще дергается. — Да? — наконец отвечает он, по ощущениям, уже на последних гудках; в динамике кто-то пыхтит, будто забегавшегося мопса к телефону приложили. — Извините? — Арсений. Не вопрос — утверждение, и знакомый голос ложится на сердце свинцовой тяжестью. Нервно. Арсений машинально крутит в пальцах свободный футболочный край, и ткань покрывается масляно-помидорными пятнами. — Давай поговорим? — кряхтит трубка с перебоями в сети. — По-взрослому. Арсений ни капли не взрослый; ему пять, он хочет на ручки. Поэтому, вздрогнув, заставляет себя сбросить вызов, и последние цифры номера сами собой оседают в памяти. Он эти игры разума ненавидит: можно сколько угодно говорить себе, что расстались они взросло и по-хорошему — вроде было какое-то прощание, разговор, пусть на повышенных тонах и с небывалым пафосом. Арсений не думал, что так умеет, но хотелось как в сериалах — кидаться посудой и кричать, чтобы Руслан убирался из дома. Посуда, конечно, не пострадала, да и крик получился скорее хрипом, но сил осталось чертовски мало, и Арсений, подточенный горой недопониманий и мелких ссор, хотел только скинуть крест имени Белого со своей шеи, однозначно и навсегда. А тот бегал, прося договориться, и после десятков «Арс, я занят, не до тебя» это бесило, господи, еще больше. И вот теперь. Кажется, отошел, появляются силы, а сегодня, когда получилось вылезти из привычной скорлупы, Арсений приходит к простому человеческому желанию найти работу — и идти дальше. И весь целебный эффект намертво разбивается из-за одного гребаного звонка. Арсений вздыхает — и тащит табуретку, чтобы, привстав на нее, достать из верхнего шкафчика бутылку вина. — А по какому поводу… — весело поддевает Антон, выходя из душа, и снова поправляет блядское полотенце, едва как держащееся на бедрах, но, заметив арсеньевский взгляд, морщится и спрашивает: — Повод, видимо, есть? Арс смотрит мрачно, и Антон только кивает: — Ладно, вернусь как переоденусь. Они не говорят друг другу ни слова — то ли незачем, то ли не о чем. Невозможность поделиться, которую Арсений придумывает сам, легко царапает изнутри острыми коготками: кажется, попытайся он рассказать — слова все равно комом встанут поперек горла. И он не делится. И не пьет толком, только настороженно косится на телефон, отхлебывая по грамму вина. — Я думаю найти работу, — говорит он наконец, потому что должно же быть что-то важное, что можно сказать. — Здесь? Антон то ли растерян, то ли удивлен. Может, все сразу. Как будто он в принципе не думал, что Арсений умеет работать — почти обидно; за время отпуска Арс превращается из уверенного в себе трудоголика в грязную голодную бомжиху. — В интернете, скорее всего. Я… не хотел бы уезжать в ближайшее время, если ты не против, — выпаливает почти одним словом. — И если получится устроиться, то вся эта история из временной станет постоянной, типа… — Думаешь, наш отпускной роман не выдержит ранения серыми буднями? — Антон фыркает, и Арсений не может не рассмеяться тоже: можно подумать, сейчас их будни ярки и полны свежих впечатлений. — Я думаю, это классно. В смысле, у тебя будет что-то… — Что даст мне денег и позволит больше платить тебе, чтобы не работал ты? — Арсений мрачнеет от того, как погано это звучит, но. — Что даст тебе какой-то смысл, — помедлив, отвечает Антон. — Когда ты приехал, это было слегка… хаотично? Ты буквально вломился ко мне в дом, не зная, живет ли здесь кто-то. Как будто за тобой была погоня. Извини, что говорю это. — Но ты меня пустил. — Да, потому что за тобой как будто была погоня, — повторяет терпеливо. — А ты бы не пустил? — Я думал, дело в том, что тебе было пиздец как скучно здесь одному. — Это тоже. Арсений поджимает губы. Почти обидно, что Антон, внешне простой, как две копейки, замечает его состояние в первые же секунды, и это не может не влиять на отношения. Попробуй построить диалог на равных, когда другая сторона тебя жалеет. А сам Арсений, считающий себя умным и проницательным, не понимает в антоновой голове почти ничего — знает, что у того тоже есть проблемы, слышал про работу и про семью, но картинка не складывается, и вся душевная боль остается где-то внутри самого Антона. Если она там, конечно, есть. Арсений понятия не имеет. Это и злит: он не хочет быть подопытным и не хочет быть проигравшим в гонке за узнавание друг друга. Ощущать себя банкой с прозрачными стенками неуютно и неприятно — сквозь стекло наверняка видны все его тараканы, а к чему хорошему это приведет? Арсений не знает, что делать — понимает только, что эмоций становится слишком много, и он ощутимо теряет контроль. — Слушай, — говорит наконец он, — у меня были трудные времена, это правда. Но у всех же бывает? Если топтаться на воспоминаниях об этом, можно с ума сойти. Главное — как-то собраться обратно из говна и палок, разве не так? Не то чтобы он был к этому близок. — Я буду рад, если ты соберешься из говна и палок, — кивает Антон, — и, реально, не хочу делать вид, что я дофига умный психолог. У меня тоже бывает не период, а черная дыра. Даже сейчас. — Сейчас? — прищуривается Арсений. Вино кругами покачивается в бокале, облизывая стенки, и становится одновременно волнительно и спокойно. Арсений парадоксально бесится, что его мысль улавливают с полуслова, и он снова оказывается прозрачным, как новогодний шарик с падающим внутри химозным снегом, зато Антон наконец-то не лезет в его голову, а приоткрывает дверцу в свою. И, видит бог, от этого момента хочется взять все. — А ты как думаешь? Честно говоря, до тебя я вообще не ебал, где брать деньги. И до сих пор не особо ебу, чем заниматься, учитывая, что все прошлое устарело. Вот ты собираешься искать работу, — Антон кивает куда-то в бокал, — а я даже не знаю, что искать. Ежик в тумане. И ладно, какое-то время покатит всем говорить, что я слежу за домом… — Да, это занятость на весь день, — полушутливо фыркает Арсений и добавляет спешно: — Я не издеваюсь. — Да повод издеваться есть. Но вообще я о том, что рано или поздно тетя Роза вернется, и типа нечего искать, если я потом уеду. Хотя сама она говорит, что я могу жить здесь и после… — Но ты не хочешь? — Вообще нет. Арсений подумывает спросить, а где он тогда хочет жить, но это что-то о реальной жизни, которая им не нужна. Понятно, что сейчас это — временное, и живут они в вакууме, и все, что соединяет Арсения со внешним миром — эти ублюдские сообщения с работы, где ему никак не могут найти достойную замену. Как-то вдруг оказывается, что внешне бесполезная должность на уровне помощника помощников менеджера оказывается той, что держит весь офис на своих плечах, как чертов атлант, и Арсений периодически получает уведомление из мессенджера с шестью восклицательными знаками-эмодзи. — Я думаю, может, вернуться в офис? — то ли спрашивает, то ли утверждает он несколько по инерции: будто они играют в то, кто сбежит быстрее. — И в Питер. — Но не раньше весны? Там же пиздец. Грязь, слякоть, дождеснег… — Арсений качает головой. — Не знаю, что еще? — Кто меня будет ждать до весны? — Я. — Антон смотрит серьезно-серьезно, не моргает даже. — Если что, я подожду. Здесь, на этом самом месте. Он тычет пальцем в ножку стола, на которую облокачивается, когда оба синхронно сползают на пол; табуретки кажутся жесткими, и Арсений откровенно жалуется на боль в жопе, когда Антон кивает на ближайший ковер — крохотный коврик, где сидеть оказывается слишком близко, но не настолько, чтобы это стало двусмысленным. До сих пор — потому что теперь Антон ставит бокал аккурат напротив арсеньевского бедра и тянется, чтобы подлить вина, едва не проходясь локтем по чужому паху. Арсений рад, но не от всего сердца. — Хватит так делать, — ворчит, но тихо, и нервно головой встряхивает; ему бы всего себя выбить и вытряхнуть, как пыльный ковер, только бы отвлечься, но слова уже рвутся, и сам бог не смог бы удержать их. У Арсения на языке — горечь вина и мыслей. — Хватит. — Как? — Вот так, — неопределенно взмахивает рукой Арсений, — ты сидишь здесь, жмешься ко мне вот так, — нарочно проводит рукой по Антоновому колену, — и говоришь эту чушь про то, кто кого дождется, как будто мы будем жить вместе всю жизнь и умрем в один день. Но мы же не в сказке про спящую красавицу. Он едва не пыхтит — и от напряжения, и от печальной злости, основную причину которой он не озвучивает — все еще нет. Хочет — и давится словами. Не сказать же, что это неприятно не потому что Антон, не потому что он в целом против и не потому что Луна в Козероге — просто Арсений слышал чертовски много нелепых обещаний и договоренностей, каждая из которых рушилась. У него проблемы с доверием — он понимает, признает, но смотрит на них издалека, будто на двадцатиметровую гору хлама посреди собственной головы, и никак не может усесться за руль мусоровоза. — Прости, — только и говорит Антон. — Я думал, ты не против, но я лох педальный и выбрал не спросить, так что могло получиться супер неловко. И, видимо, получилось. — Я не… — начинает Арсений, хотя у него ничего нет дальше этих двух слов. — Тебе неприятны мои ухаживания? — Антон смотрит участливо, и Арсений сначала думает, что у него все-таки не едет крышечка, и все это действительно имело подтекст, и только потом осознает остальное; мысли рушатся на него неконтролируемой, мать ее, лавиной, и, может, та куча мусора была не самой большой из проблем? — Если что, я пойму, это не первая такая ситуация в моей жизни. В смысле, не то чтобы я клею мужиков налево и направо, но… ты понял. Бля, теперь я выгляжу как еблан, который просто липнет ко всему, что движется, не спрашивая согласия? Арсений физически ощущает, как слова путаются в голове; и хочется возразить, но он смысл чужих-то реплик едва вылавливает из собственного тревожного звона ментальных колоколов. — Ты куда-то совсем не туда думаешь, — наконец выдавливает из себя он, и это — господи — снова оказывается как будто не тем, потому что Антон становится еще жальче и будто скукоживается в два раза. — И я снова не… Блять. Силы заканчиваются резко. Арсений отставляет вино, потому что голова и так идет кругом, и ложится. Смотреть в потолок оказывается проще, хотя он неэлегантно рыгает, когда переворачивается на бок, и завораживающая красота момента потрескивает по швам. — Я подожду, пока ты сформулируешь, — говорит Антон — и тоже пялится в потолок. Легче, к сожалению, не становится. Антон хороший — даже слишком; как белая куртка, которую тебе в детстве не покупают, потому что заляпаешь же. Арсению лишь на секунду кажется, что вот сейчас он все испачкает и испортит, но, боже, он — человек, и перед ним — тоже человек, и имеющий дар речи неужели не воспользуется им? — Я не против твоих ухаживаний, — вздыхает он, — хотя словечко из девятнадцатого века. И не против тебя. Я даже за тебя, просто… как будто сильнее, чем готов был сейчас о себе понять. — Кризис ориентации? — уточняет Антон, в момент становясь похожим на того самого психотерапевта, и кушеточный ракурс не делает ничего лучше. — Я просто хочу точнее понять, о чем именно мы говорим. — Я сорвался сюда из-за расставания с парнем, — одним словом выпаливает Арсений и замолкает. Он не любит выделять что-то «стереотипно гейское» внутри себя, вешать ярлыки и говорить о каких-то особенных бедах не любит тоже — просто не хочется превращать обычную человеческую жизнь в вечную борьбу за права. Да, он — такой, но это не исчерпывающая характеристика, она стоит лишь в серединке длинного списка: Арсений любит самолеты, литературу прошлых веков, спать до полудня, силовые тренировки под настроение — и трахать парней. Бывает. Но теперь внутри поднимается этот особенный едкий страх, когда каждое слово клещами тащить надо; и он не слабеет, даже когда Антон уже признается, что ухаживал за ним. Арсению незачем бояться, что его не примут, побьют или выкинут из комнаты — но он боится. И вздрагивает, когда пауза затягивается. «Нужно было выпить больше», — думает малодушно, хотя алкоголь не делает ничего лучше. — Это хорошо, — наконец говорит Антон. — Блин, не в смысле, что хорошо, что расстался, хотя, надеюсь, тебе в итоге от этого больше пользы, чем вреда, оказалось, но хорошо, что ты… Что я… Черт, может, утром поговорим? Слова вообще не клеятся. Сейчас только хуже сделаем. Сделаю. Ну. Арсений пытается качать головой, но затылок больно елозит по полу, и жест получается бесполезным. Вряд ли он выражает сомнение, больше похоже на гусеницу, которая потеряла половину тела, но, окровавленная, ползет к цели. Если у гусениц бывает кровь и бывает цель. — Можно и утром, — соглашается обманчиво легко, — но если что, ты бы не обосрался. Мы бы обосрались вдвоем. Думаешь, у меня голова сильно лучше работает? — Сейчас или в целом? Арсений смеется. — Избавь меня от своего мнения.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

«Нужно было говорить вчера», — первая же мысль, что болезненно ввинчивается в мозг, когда Арсений открывает глаза. Простое, в общем, действие, выглядит сейчас чем-то невыполнимым — под веками будто песок скрипит, закатываются зрачки, и Арсений выкашливает целую пустыню, прежде чем садится и более-менее ощущает собственное тело. Соседняя половина кровати сияет болезненной пустотой — ради бога, нужно было тащить Антона к себе, пока здравый смысл еще не проснулся; тогда Арсений был размякшим куском хлеба, из которого можно было слепить что угодно; Антон за ним ухаживает — супер, они живут вдвоем — хорошо, выбрать новогодние салаты — пожалуйста. Теперь разделенный на двоих праздник снова вспыхивает в голове системной ошибкой: а оно им надо? Одно дело — классно посидеть с другом, с братаном, с бро; другое — пить шампанское с парнем, который за тобой ухаживает. У Арсения для самого себя есть две — и обе плохие — новости: во-первых, он не против антоновых ухаживаний, во-вторых — думает об этом только постфактум, будто от безысходности, и от этого где-то внутри становится мерзко и липко. Нужен ли ему Антон? Вряд ли — до сих пор Арсений не думал о соседе в таком ключе. Нужен ли ему кто-то, кто просто будет рядом и последовательно залижет раны за Русом? Да, наверное, так и есть. Арсений уже знает, что затыкать дыры кем-то другим — вариант на ноль из десяти; он не за этим ехал. Он сам не замечает, как бесится на себя; так по-детски, будто на ребенка, который избил его и забрал машинку, только Арсений сам себя лупит лопаткой и кидается песком. Энергия вскипает внутри с такой силой, что, кажется, вот-вот закипит мозг, а из ушей поднимутся столбы пара, и Арсений преобразовывает ее туда, куда умеет — в работу. А точнее, в ее гребаный поиск. Он помнит еще безрассудную мысль вернуться на прежнее место — Арсений почти уверен, что его примут, еще и в попу поцелуют; но идея возвращаться в Питер сейчас, когда давление и погода превращают человека в безвольную жижу, кажется только хуже. К черту. Арсений вернется к этому варианту, если провалится на всех прочих фронтах. Ноутбук ночует под соседней подушкой (нет, все-таки хорошо, что на нем не уснул Антон), рядом с мобильником, который подмигивает светодиодом входящих. Арсений морщится: нечего ждать хорошего. Память о бесцветном голосе Руса по ту сторону звонка вызывает фантомную боль и фантомную же усталость, и, наверное, к лучшему, что он не построил ничего с Антоном на этой почве. Даже если в моменте хотелось. Арсений гнездится в одеяле, игнорируя пересохшее до скрипа горло, и последовательно проходится по осточертевшим сайтам: ура, мир вакансий, где нужно каждый день убивать дракона за двадцать тысяч рублей. Маятник в голове вновь качается в сторону «вернуться в Питер», но уже не добавляет «домой» — черт знает, где теперь его дом. Может, там, где теплее. Может, ему лучше остаться у моря, завести беспородного пса и каждое утро бегать по галечным пляжам. Может, дать шанс Антону, оставшись ближе. Мотивация — говно, Арсений заталкивает ее вглубь сентиментально настроенного сердца и сосредотачивается на сухой выгоде: останется там, где будет хорошая работа. Это справедливо, с заботой о себе и своем благополучии и благосостоянии. Арсений умеет таким быть. Из комнаты он выползает минут через сорок, которые внутри оборачиваются вечностью — надо же, он успевает забыть, как противно искать работу. Интернет плюется отборным шлаком, работодатели требуют роботов серийного производства без болезней и личной жизни, зарплаты едва покрывают расходы на съем жилья. И даже удаленка выглядит как «но вы приезжайте к нам в офис по вторникам и воскресеньям», так что другой город становится условностью. Арсений обещает себе подумать об этом завтра. — Ты как? — спрашивает Антон с порога. Идеальный — уже пляшет над сковородкой с оладьями, и, хотя те получаются косыми и подгоревшими, Арсений не может сдержать улыбки. — Готов писать курсач на тему «Поиск работы с утра как гарантия испорченного настроения на весь день», — ворчит, падая на стул; Арсений физически ощущает себя липким и потным, нечищеные зубы пахнут кошачьей мочой, а на затылке собирается колтун. — Я закончился как личность в тот момент, когда нажал на кнопку «я соискатель». А там еще резюме старое, и люди — хуи на блюде, и… вот. Арсений разводит руками: какое тут обсуждение отношений, когда заебывает даже звон лопаточки о стеклянную тарелку. Бесит примерно все, и если бы Антон сейчас затянул песню про чертовы ухаживания, то был бы послан ко всем чертям. Антон не спрашивает — только подпихивает блюдце с джемом, и Арсений ест его ложкой, запивая водой из-под крана. Арсению несколько интересно, сколько есть у них еще времени: будут ли они обсуждать позже, или Антон, одумавшись, похоронит свои признания за плинтусом? Но спросить — значит, разрушить очарование утра, когда оба сидят заебанными воробушками, каждый на своей жердочке покачивается. Арсений ковыряет оладьи вилкой, ножку стула — ногой, и самого себя — изнутри, пока Антон не предлагает: — Может, сгоняем куда-то сегодня? — Например? — щурится Арсений; он бы и поехал, да далеко не куда угодно. — Куда-то. Если у тебя есть время. Мне кажется, мы здесь морально варимся, и если ниче не сделать, то можно стухнуть совсем. — Антон задумывается. — Если тебе, конечно, не прям горит найти работу. Если че, можем вдвоем посидеть в горе вакансий, тоже неплохо. Станем двумя бешеными псинами. — Не знаю, почему это звучит так привлекательно. Антон улыбается робко-робко, будто по полю с трещинами шагает и пытается не упасть; Арс ловит эту улыбку, бережно сворачивает и укладывает в кармашек у сердца. Самое смешное — Арсений выбирает закопаться в работу, хотя до Антона ему кажется, будто он не выдержит ни минуты этой онлайн-пытки. Страдания с доставкой на дом — но теперь они перешучиваются, копаясь каждый в своем резюме, и Антон сопровождает каждое исправление веселой историей. Про красный диплом, который мог бы случиться, если бы не… Он перечисляет преподавателей, с которыми случались проблемы, и когда их число переваливает за десять, Арсений понимает — и валится со смеху. Про курилку, в которой он встретил своего первого — Антон говорит «партнера», но давится и исправляет на «парня». Арсений не смеется вообще. Все происходит само собой. Арсению в последнее время чертовски часто хочется медленно снять с себя ответственность и переложить на чужие плечи — но совесть дает сделать это лишь в самых незначительных случаях. Кто выберет шоколадку к ужину, смотреть ли еще серию сериала и какого цвета футболка лучше смотрится с этой курткой — таков масштаб бед, которые Арс поручает решать Антону, и то, потому что он единственный живой человек, кто рядом и у кого спросить можно. Даже теперь, когда они медленно стекаются с разных концов дивана в одну точку, будто мебель у них — как те наклоненные скамейки для влюбленных, где неизбежно скатываешься в центр, когда Арсений раздраженно-устало кладет голову на Антоново плечо — Арсений осознает происходящее. Когда Антона целует — осознает чуть меньше. В голове набатом гремят отголоски чувства вины и мысли, мол, это просто от безысходности; определенно не лучший романтический плейлист года, но они и не в сказке. У Арсения на коленях — обжигающий бедра ноутбук, который он осторожно сдвигает в угол, только бы прижаться сильнее; у Антона руки дрожат, а глаза вблизи кажутся светлыми бездонными омутами. Арсений не хочет ни о чем думать в принципе — поэтому усаживается верхом на чужие колени и как-то по-детски беззащитно жмется, обвивая руками шею. Антон улыбается — и смотрит настолько сверху вниз, что, кажется, вот-вот начнет Арса качать, приговаривая считалочку. Арсений скучал по чужим рукам — как приятно оказывается подставляться под поглаживания, даже когда от Антоновых пальцах на ребрах становится щекотно, кожа покрывается мурашками, и Арсений весь вздрагивает. Он сползает поцелуями по подбородку, царапая губы отросшей чужой щетиной, и обратно — и голоса в голове (практически) замолкают. Антон смотрит на него так, будто перед ним Ленин встает из Мавзолея и играючи предлагает раскинуть партию в покер. Арсений, смутившись, отползает, но получается, будто елозит по чужому паху, и от этого становится еще хуже — они не на том этапе, чтобы обсудить это, и тем более — чтобы продолжить. — Ты настолько не хочешь искать работу? — смеется Антон, придерживая его за талию. Арсений сглатывает. Это кажется ему преступно близким к правде. Он отшучивается как-то, и они весело рассаживаются по разные стороны стола, решив обсудить все позже: от этой идеи в голове просыпается обезьянка, бьющая в тарелки, но если Арсений что и умеет, так это выключать ненужные мысли. Сосредоточивается на работе, перекапывает сверху донизу весь интернет, закидывая резюме то на одну, то на другую позицию. Своеобразная терапия: Арсений вспоминает ощущение себя специалистом, полезным и важным. Хочется быть в потоке, даже если это значит бегать по офису в дурацких брюках и сидеть, зарывшись носом в бумаги. Все лучше, чем медленно обрастать мхом и жалостью к себе. У Арсения в грудине будто светильник включают — он все еще пыльный, лампочки заменить нужно, но мрак, казавшийся беспросветным, отступает, и по крохотной извилистой тропке можно, наверное, когда-то вернуться к себе. Арсений так сильно по себе самому скучает. Ближе к середине дня пишет мама — и рука, дрогнув, все-таки дотягивается до иконки мессенджера. Не зря. Сообщение, от которого Арсений по умолчанию не ждет хорошего, начинается с извинения — за то, что она, видно, оказалась плохим родителем, раз пропустила такой силы нервный срыв. «Не знаю, в чем конкретно дело, но, надеюсь, тебе станет лучше, и…» — читает он, и впервые не считает это дешевой манипуляцией; может, жизнь наконец ложится в нужное русло. Если не считать небрежно брошенного ближе к концу текста «…звонил Рус, тот, с которым вы долго дружили» и что-то про трудовой стаж, но Арсений закрывает на это глаза — не бывает ведь все сразу? На кой черт матери звонил Руслан — не волнует ни капли. Когда Арсений натыкается на вакансию со своей же старой работы, с нервным смешком читает про соцпакет и печеньки к чаю (которые есть, но рвать жопу за них нужно так, будто работаешь на потоке в порно), он отчего-то не закрывает вкладку. Просто прожигает монитор взглядом, поглаживает курсором сумму зарплаты — та указана даже ниже, но, может, это Арсов трудоголизм все эти годы становился множителем на полтора. Вспоминает Катю, с которой бегали в кофейню на перерыв за салатом с вечно сырыми креветками. И как сияла Петроградка, будто вышедшая из стихов Блока. Антон по ту сторону стола копается в ноутбуке, что-то насвистывает себе под нос, смешно прижимает колено к груди, сжимаясь в крохотную креветку — и выглядит настолько привычным, что хочется скулить. По-собачьи, как щеночек, потерявший маму, чтобы спустя секунду найти ее срущей за соседним домом. Хотя кто из них обосрался — еще подумать надо. Принимать решение — это не прерогатива Арсения; во всяком случае, не сегодня. Он вздыхает, оторвавшись от монитора, и спрашивает: — Может, все-таки прогуляемся?

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Арс, ты мне нравишься, — просто говорит Антон. Арсению всегда казалось, что для таких вещей должны быть особенные моменты, специальные места, где все пышет романтикой, по углам стоят свечи, а маленькие эльфы кидаются лепестками роз. Но Антон просто подкрадывается со спины, когда Арсений моет посуду между двумя сериями ромкома, в который они залипают уже неделю, проглатывая по сезону в день, упирается руками в кухонную стойку и, улыбнувшись, выливает на Арсения воображаемое ведро ледяной воды. — Круто, — совершенно по-идиотски отвечает он и добавляет, в общем-то, искренне: — Ты мне тоже. Это правда: Антон милый, смешной, как видео с неуклюжими с щенками, интересный, разносторонний — Арсений помнит, как удивился, когда тот выкатил целую лекцию о классической музыке, когда кто-то неуклюже пошутил об этом в сериале. Семью любит — хоть и ворчит, да созванивается регулярно, и Арсений умиляется, когда ненароком слышит, как Антон пытается воспитывать ребенка по видеосвязи. Он так и не понимает, что это за мальчишка — то ли племянник, то ли двоюродный кто-то, а может, родства там еще меньше, но Антон возится с ним так трепетно, а однажды просиживает целый час, занимая пацана, пока его папа возится с машиной, что сложно не умилиться. Антон хороший — это откладывается в Арсовой голове и как-то запоздало догоняет сердце, когда он, улыбнувшись, оборачивается и вжимается в раковину, приобнимая того за талию. — Я рад, — говорит Антон, делая шаг назад, видимо, чтобы не смущать (типичный хороший парень), — но… — Но? — Хотелось бы чуть лучше представлять, что с этим делать. И нужно ли что-то делать. И хочешь ли ты что-то делать. — Что например? От Арсового вопроса за версту несет не лицемерием, но нарочитой глупостью. «Дурак, ты же знаешь, что делают люди, когда нравятся друг другу: встречаются, держатся за ручки, строят планы, трахаются, в конце концов». Арсений знает — но пусть это произнесет не он. — Отношения, — поясняет Антон без капли раздражения, и это странно, потому что Арс сам себя раздражает. — В смысле, какие-то шаги в ту сторону, если ты хочешь, конечно. — Я не знаю. Быть честным — сложно; сложно выдавить из себя внятное объяснение, изнутри кажущееся очевидным, и Арсений бормочет что-то о том, что симпатия не всегда предполагает действие, и что жизни у них разные, и что пересеклись они черт-те как и так же легко разойдутся. Что на резюме один за одним прилетают отказы, и шансы выбрать гребаную работу с первой рассылки медленно растворяются, и что жить им здесь еще сколько? — Может, мы как в школе, — пафосно говорит Арс, складывая на груди руки. Антон наклоняет голову. — Тупим? — Нет, в смысле, что мы дружим только потому что вынуждены проводить время вместе. Пока сидишь за одной партой, вы подружки, а после выпускного — хуй да нихуя. У тебя такого не было? — Нет, — качает головой Антон, — все, с кем я разосрался после школы, имеют свои уникальные обстоятельства. С универом то же самое, хотя я там ни с кем особо и не дружил. Но там ведь дело еще в том, что вы сами себя перерастаете, личность перекраивается примерно раз в год. А мы сейчас уже законсервировались в себе, и как бы ни было дальше, костяк неизменен. Я так думаю. Значит, наша симпатия сейчас более устойчива, чем… Арсений вздыхает: ему бы досмотреть сериал и пойти спать, в смысле, спрятать голову в песок, но он говорит себе, что поведение не ограничивается единственной травмой. Если Рус сводил каждый спор к тому, что он молодец и стоит в белом пальто красивый, а остальные все пидорасы, это не значит, что Антон сделает так же. Он достоин хотя бы быть выслушанным. — А если у меня вообще костяка нет? — хмурится наконец Арс; вот сейчас вино бы не помешало. — В смысле, вот личность прям щас, как ты сказал, перекраивается. Можешь быть уверен, что именно тебе нравится? Я до поездки был совсем не такой. — До поездки? — Антон вздыхает. — Ты хотел сказать, до тяжелого расставания? Или до увольнения? Или до конфликта с семьей? Или что-то еще было? — Арсению кажется, что его хлещут по лицу мокрой рыбой, такой степени комфорта диалог происходит. — Если, по-твоему, тебя сейчас любить невозможно, а я все равно люблю, то от нормального тебя я вообще охуеть должен. — Слишком громкое слово, — ворчит Арсений, хотя где-то под сердцем у него все сжимается в неразборчивый узел, и хочется выкашлять накатившее умиление; Антон ведь если и говорит, то по меньшей мере думает то, что озвучил, даже если шумно и пафосно. — Выбери что-то поменьше рангом. Ты мне симпатичен, нравишься… Хер с ней, с любовью. Если ты из тех, кто думает, что она может прийти только с годами, давай проверим, сколько мы продержимся. Разбежаться всегда успеем. Арсений вздрагивает. — И если мы расстанемся, куда я потом поеду? К тете Розе? Еще одной такой херни жигуленок не выдержит. «И я не выдержу». — Если мы расстанемся, я не буду настолько мудаком, чтоб тебе пришлось пилить на Северный полюс, зализывая раны. Есть же люди, которые расстаются друзьями, открытки на праздники отправляют. — Дай мне время, — наконец говорит Арсений, и это, пожалуй, самое нелепое, что можно из себя выдавить; как психологические термины, значение которых давно затерлось благодаря блогерам, которые то в моменте, то в ресурсе; но больше у него ничего нет. Антон поднимает вверх руки. — Ладно, ладно.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Когда Антон зовет его на свидание, Арсений напрягается, будто его ведут либо убивать, либо соблазнять тупыми подкатами и укладывать в постель под утро. Арсений не сказать чтобы против — тело оживает вместе с нервными окончаниями, а он никогда не был ханжой, но для этого, пожалуй, можно не морозить жопу в уличном кафе, только бы посмотреть на море. — Здесь из достопримечательностей только пляж? — фыркает он, когда видит, куда именно Антон вызывает такси: потому что «никаких трезвых водителей в этом доме, Арс, не сегодня». — Ты же и сам знаешь, зачем спрашиваешь? — Антон пожимает плечами. — Зато какой пляж. Нелепый, на самом деле. Арсений помнит, как в детстве продирался между необъятными тетками с пирожками и кукурузой, как скакали тут и там аниматоры в костюмах из «Ну, погоди!» — волки и зайцы, а в какой-то момент появился огромный заяц-робот, но дети плакали и бросались врассыпную. И как горели ступни, пока бежишь к морю, а там волна в грудь толкает и опрокидывает на дно, и велик шанс получить по лицу ногами какого-нибудь карапуза в надувном круге. Сейчас море другое. Воздух совсем уже осенний, пляж — безлюдный, только бегают в дальних углах спущенные с поводков собаки. Все тоскливо и холодно, и если бы кто угодно еще произнес при Арсении словосочетание «уличное кафе», он развернулся бы и пошел валяться в кипятковой ванне, но Антон обещает, что все будет ок — и в это почему-то верится. Может, потому что до сих пор он ни разу не подводил. — Я же говорил, все кайф будет, — смеется Антон, когда их усаживают во что-то, напоминающее большую будку. Арсений окидывает взглядом стеклянный домик, в котором умещается крохотный, на три бревна, камин, диван, от которого за версту несет восточным колоритом, и — господи, куда без него — кальян на табуретке размером с арсеньевскую ладонь. Официант выдает им толстую стопку разных меню, кивает в сторону бара, который стоит в настоящем — нормальном — доме неподалеку и уходит. — У нас свиданка в уличном туалете? Арсений колется, как свернутый в клубок еж, и шипит так же, но вообще-то — ему нравится. Он падает на диван, почти сразу снимая обувь, и с удивлением понимает, что ему… тепло. Не метафорически в самом сердце — нет, он физически обогрет, хотя ветер снаружи бьется по стенкам так сильно, что те скрипят. — Надеюсь, оно на нас не ебнется, — добавляет еще более нервно. У Арсения в телефоне — открытая вкладка с вакансией с его же собственной, блин, работы, и думает он какого-то черта только об этом. Когда Антон — предсказуемо хороший — рассказывает про ресторан, куда они пришли, и про чертовы эти кабинки, и Арсению наконец приходится признаться, что ему (тоже) удобно; про поездку в Грузию, где видимость была — три метра перед авто, и ехать приходилось на ощупь; снова про семью и тетю Розу, которой уже становится лучше, так что она, может, скоро вернется. Мозг пухнет, и кажется, будто выстроенный карточный домик, под которым они оба черт знает от чего прячутся, вот-вот свалится на головы. Антон не пристает, не требует немедленного ответа, совместной ипотеки и щенка из приюта на сдачу — но в каждом наклоне его головы Арсений видит это «ты мне нравишься», и понимает, что как минимум сейчас для Антона все так и есть. И Арсений с трудом, но откапывает на руинах собственной головы простое «ты мне тоже». — Ты мне тоже симпатичен, — говорит Арс где-то посреди истории про то, как какой-то девчонке из семьи Антона решили проколоть уши, и она едва не откусила мастеру палец. — Я знаю, что перебивать невежливо, но вот… Захотелось сказать. — Хорошо. Антон смотрит так серьезно, будто они документы на продажу души подписывают. — И я не придумал, что делать дальше, — продолжает Арсений тише. — И нужно ли что-то делать, учитывая, что мы скоро разъедемся, и… Не смотри на меня так, Тох, по-другому не получается. Тебя, вон, из дома выгонят, я должен вернуться на работу, которая, кажется, есть только в одном месте в мире. Серьезно. Сколько ищу, столько думаю, что надо вернуться, откуда ушел. — Ты серьезно? — Антон не обвиняет, скорее… не понимает, что ли? Арсению вдруг кажется, что между ними пропасть — в возрасте, поступках, суждениях, хоть это и несправедливо: оба ведь дураки. — Тебе же там не нравилось никогда. — Мне не нравилась моя жизнь в целом, — наконец формулирует Арсений, — я был в моральной пизде, и не совсем честно обвинять в этом работу, не она же стала причиной. И там все знакомо, и то, что я умею делать хорошо, и… Мой город? — Ты у меня спрашиваешь? — Я спрашиваю, как по-твоему, это важно? Жить там, где ты чувствуешь себя дома? Антон кривится. — Не знаю, у меня еще не было такого опыта. — Повисшая тишина ощущается слишком давящей; ее, кажется, можно глотать как желе. — Я не буду спорить с тобой относительно твоей жизни, я просто хочу спросить: это то, чего ты хочешь? Если да, то давай думать, как с этим жить. — Хочу я валяться на Балийском пляже, а придется — жить у Балтийского вокзала. Но это не худший вариант, правда. Из реалистичного — не худший. — Но ты… Ты найдешь новую квартиру, да ведь? Арсений качает головой. — Конечно, найду новую. Целоваться в гребаном стеклянном гробу нельзя — даже если хочется, и Арсений сообщает об этом шепотом, заговорщически, хотя вокруг — все еще ни души, только бешеная такса на горизонте пытается оседлать волну. Они шутят — про собаку-серфера, про кокосовый кальян, который делает официант с розовыми волосами, и на волнах кислотного цвета коктейлей переходят к обсуждению того, с кем из звезд они хотели бы переспать. Арсений вспоминает Глуховского, Антон спрашивает почему, и со смехом они выплевывают напряжение и волнение, комьями засевшие в легких. Когда Арсений лезет в интернет за фотокарточкой, потому что «как вообще выглядит этот чел, я только книжки читал», открытая вакансия ехидно смотрит на него с первой вкладки — и смех стихает. — Если я приду — и сразу быстро уволюсь, меня проклянут до пятого колена, я не шучу, — грустно говорит он скорее мобильнику, чем Антону, но отвечает, конечно, Антон. — Тогда взвесь все «за» и «против». — За — мой город, моя работа и моя жизнь, которую нельзя тормозить из-за одного мудака. Посмотри на это с другой стороны: разве честно бросать все, потому что мне попался один лох? Как бы… он делал все хуже, а не Питер, не офис и не кофе из Вольчека по утрам. Я хочу кофе из Вольчека по утрам. — А я хочу быть с тобой, — тихо говорит Антон. — Не подумай, это не единственное мое желание за всю жизнь, просто… — А вот это — аргумент против. — Ну и как какать? — Антон качает головой, и, господи, Арсений физически ощущает, как растет внутричерепное давление. — Я не хочу быть тем мудаком, который заберет у тебя твою жизнь, просто с другой стороны. Это же одно и то же. — Вообще нет, — уверенно возражает Арсений. А потом задумывается. И получается, что — одно. — Надо что-то делать, — вздыхает, хотя в моменте кажется, что выхода нет, ключ никто не повернет и не полетит — тем более. — Надо выпить. — Логично. Арсений смеется так нервно, но хочется почему-то плакать. В моменте он благодарит судьбу, бога и самого Антона за то, что едут они на такси, и возвращаются домой — тоже. Водитель ворчит на то, как их одежда воняет кальянным дымом — за время, проведенное в будке, оба пропитываются табачным запахом, несмотря на современную вытяжку, — и Арсений извиняется, пьяно предлагает раздеться, за что получает шлепок по бедру. У Арсения перед глазами плещутся волны — даже когда они уезжают от моря, даже когда такси громыхает по разбитым дорогам консервной банкой, и вся жизнь ощущается так, будто их привязали к кошачьему хвосту — где-то близко к мохнатой жопе. Арсений со свойственной пьянству смелостью сообщает об этом Антону, тот смеется, водитель — тоже, и виновато косится в зеркало заднего вида. Таксист, кажется, понимает; суровый мужчина в кепке с надвинутым на лоб козырьком, он выглядит так, будто вот-вот ударит кого-нибудь гаечным ключом по затылку, но поездка заканчивается хорошо — правда, Арсений спотыкается о заборчик у клумбы, проезжается задом по сырой земле и готовится выкидывать джинсы. Зато раздевает его Антон — прямо в ванной, усадив романтично на унитаз. Они едва не валятся и не бьются головами об плитку, и рты у них с привкусом спирта и мармеладных мишек, которых они высасывали из крохотных радужных шотов, но Арсений все равно считает происходящее романтичным. И когда они сидят в ванной, по очереди подставляя шеи под душ — тоже. С годами, кажется, растворяется подростковый трепет — в первые разы с прошлыми парнями, да даже с Русом, Арсения пробирал до мурашек сам факт наличия голого мужчины рядом; с Антоном же все оказывается тепло и приятно, но по-бытовому — а может, так работает скопившаяся усталость. Они наглаживают друг друга с небывалой нежностью, игнорируя то, как гель стекает со спин прежде, чем успеваешь его намылить — Арсению плевать, он водит пальцами по Антоновым позвонкам и позволяет гладить себя в ответ. — Ты это… — хмурится Антон, кое-как втискиваясь и обнимая сзади, хотя ванная кажется крохотной в сравнении с бесконечно длинными ногами. — Пломбир с шоколадной крошкой. Арсений качает головой. — Не люблю родинки. — Какого хера? Антон смешной — сонный и пьяный, пытается бунтовать, картинно лупит кулаком по воде, но, не рассчитав силу, вздрагивает и поскуливает по-щенячьи. Арсению сказать нечего — не любит, да и все тут. — Просто не нашел причины любить, — говорит наконец. — Не скажу, что они кому-то сильно нравились, а меня скорее раздражали, это же еще риск болячек и все такое. Ну, так дерматолог сказал. Болячек до сих пор нет, а предубеждение к данным кускам кожи — есть. Антон осторожно чмокает его в плечо, и это ощущается даже сквозь поток воды. — А мне нравится. — А ты водой из-под крана не траванись, — смущенно ворчит Арсений. Он не сказать чтоб понимает, что происходит, но все внутри затягивается приятной дымкой — между ними и миром будто заслон поднимается, и ни один гребаный Руслан, ни семейные проблемы, ни болезни, ни расставания — ничто не пробьется внутрь. Арсений отодвигает все — остаются только теплые ладони на плечах, и то, как они с Антоном наперегонки бегут в одну на двоих кровать, и как жмутся друг к другу, тщетно пытаясь согреться. Южный город кажется Арсению Заполярьем. Антон кажется именно тем, что Арсению нужно. Уже сквозь сон он вспоминает, что нужно почистить зубы — но оставляет эту проблему в длинном списке того, с чем придется разбираться Арсу из будущего.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

«Какого хера, Арс из прошлого?» — думает он, сидя на пустой кухне. Просыпается он рано, кое-как выпутывается из комка одеял, каждое из которых Антон, кажется, приносит накануне, потому что «вдвоем под одним хер поместишься». Арсений по-подростковому смущенно вспыхивает, вспоминая неуклюжую взаимную дрочку — никто не кончил, потому что обоим хотелось спать и — немного — умереть, но они все равно тискаются, как первокурсники, которым на час освободили комнату в общаге. Наутро Арсений сопливо натягивает чужую футболку, заваривает кофе на одного, потому что Антон наверняка не проснется раньше обеда, и — господи — отправляет откликом резюме. Без сопровождающего письма, даже без заголовка — трусливо бросает кость судьбе, мол, если так должно случиться, то мироздание разберется; будто оно Арсения когда-то радовало. Ответ приходит через шестнадцать минут. — Какого… — спрашивает Арсений в воздух. Он, честно, больше рассчитывал, что отдел кадров разберет его заявление к Рождеству. Мало ли, сколько откликов существует на эту вакансию, и он видел, как работают рекрутеры — гоняют то чай, то кофе, и бесконечно собирают деньги на подарки. У них в офисе работают сотни человек, каждый день — чей-то день рождения, и едва ли не каждый вечер в каком-то отделе собираются на пиццу и пироги даже те, кто в глаза не видал именинника. Но теперь Арсений подкидывает монетку в слепой надежде, что, пока она будет падать, он определится или дождется знака от вселенной, или кто там за него наверху отвечает. С другой стороны, шестнадцать минут при вечной загруженности офиса — тоже ответ. Арсений вздрагивает, когда звонит телефон. — Попов, — с уродливой жизнерадостностью доносится из динамика, — ты чего, вернуться надумал? Сила Арсового презрения ко всем светлым, добрым и вечным, обратно пропорциональна похмелью, которое прибивает его к земле, но знакомый голос все-таки заставляет улыбнуться. — Да, так вышло, — примирительно говорит он. — Как — так? — Вот так. Думал, что устал от работы, а оказалось — что от жизни, и как оценил дальнейший путь, так и понял, что он должен быть связан с вами. Такой ответ тебя устроит? — Официально — нет, — ворчит Оксана, — мы херову тучу времени искали тебе замену. Клянусь, это место проклято, никто не задерживается надолго, и приходят все тупые, как пробки. Ты не слышал, как тебя Олег хуесосил. — Конечно, он же один там остался, — фыркает Арсений весело: если они говорят так долго, вряд ли у Сурковой нет тропинки, по которой она могла бы его вернуть. — Ну так что? — По всем законам здравого смысла и похеренного приятельства я должна кинуть твое письмо спам, а тебя — в адский котел, — ругается она так весело, что Арсению не слышится пресловутых манипуляций: просто так складывается жизнь. — Но так вышло, что твоя почта уже есть в базе, письма доходят без фильтра, и я буду ужасно рада, если ты заткнешь эту дыру, и нам не придется искать калеку, который будет делать твою работу, вероятно, хуже тебя самого. Так что… — Так что? — почти мурлычет Арсений. Господи, как же он на самом деле скучает. — Неделя, — говорит наконец Оксана, — у тебя есть неделя, чтобы вернуться, и если ты еще раз сбежишь внезапно… — То ты оторвешь мне яйца. Понял. Рад, что разговоры все еще не записываются. — Арсений улыбается в телефон. — И я по тебе скучаю, солнышко. Он даже не уверен, что не перегибает — они с Оксаной никогда не были подружками, только поддерживали теплые приятельские отношения: в переводе с офисного на человеческий это значило, что на подарки друг другу они скидывались чуть больше, чем остальным. Но Арсений, окрыленный идеей о возвращении, чувствует прямо-таки библейскую любовь ко всему живому — и поэтому смешливо чмокает микрофон, прежде чем, отключившись, обернуться — и врезаться взглядом в заспанного Антона. — С кем это ты? — смешливо спрашивает он, осторожно обнимая за плечи. Арсений дергается. Как, сука, страшно не просто привыкнуть — врасти в это хорошее, как муха — в паутину, заранее зная, что ее скоро смахнут шваброй. Арсений знает все о том, как отношения медленно вытесняют жизнь из твоей жизни, он не планирует повторять; у него свой путь, забота о карьере и все такое. Пусть даже сердцем хочется остаться в этом моменте, когда Антон, шутливо ворча, сам себе наливает кофе, потому что «ты совсем обо мне не подумал, Арс, сначала я проснулся в пустой кровати…» — здесь Арсений едва не воет, потому что так им теперь и просыпаться. Даже если это до пизды правильно. — С девчонкой с бывшей работы, — говорит Арсений медленно, будто оттягивая, — и с будущей работы. Мое возвращение вроде как утвердили. Через неделю найду рабочие брюки в вещах, которые раскидал по друзьям, и вперед. — В Питере. Антон не спрашивает — утверждает. — В Питере, — жалобно тянет Арс. — Ой, боже, тебе не за что извиняться, я же не собираюсь на тебя давить. Классно, что ты решил, что тебе будет там лучше. — Антонова улыбка слегка тускнеет, но он, видно, бодрится. — Помочь с поиском дома? — Да, я как приютская псина, надо найти, где меня, такого блохастого, возьмут. Арсению больно. Вроде бы все как раньше — да только невысказанные вопросы висят в воздухе топорами, куда ни пойдешь — есть шанс напороться на гильотину. Они что-то обсуждают и обсуждают, и Антон заботливо уточняет, какой нужен район, как далеко должно быть метро и устроит ли Арса газовая плита, но ничего не говорит о себе. Арсений лишь раз пытается уточнить, какие у него самого планы, но Антон переводит все в шутку — и это злит, потому что никакое «вместе» не построишь, закрывшись на все замки, но Арсению слишком стыдно и грустно, чтобы давить. Он ждет, сам не зная, чего именно — должно быть, что все решится как-то само, хотя возраст у Арса уже не тот, чтобы верить в сказки. И приходится творить чудеса самим. Они принимают за аксиому тот факт, что придется временно разъезжаться, и Антон не бросает вещи в чемодан, как в ромкоме, чтобы в тот же день помчаться следом — только предлагает свозить жигуленка на осмотр перед долгой дорогой. Арсений почти готов бросить машину в шастуновском дворе — так не хочется ехать обратно, еще и сокращая время прощания с Антоном, но возвращаться за жигуленком не хочется сильнее, и слушать родительские претензии — тоже. Внутренняя королева драмы орет во все горло, что Арсений теряет счастье, едва успев обрести. И не объяснишь ведь, что есть интернет, самолеты и поезда, что сейчас они оба в шоке, но постепенно наладят связь и придумают, как примагнититься обратно друг к другу. Хотя Арс ощущает себя отборной мразью: сам находит работу там, где ему удобно, и не сказать чтоб учитывает чужое мнение. Но это ведь временно — уже сейчас ему нужны деньги, социализация, даже эти тупые походы в бар; он не может сидеть под Антоновой юбкой. А если они договорятся о чем-то другом, то, может, он устроится в другом месте, плевать даже на Оксанкины проклятья. Так Арсений успокаивает себя — но жизнь все еще ощущается так, будто он цирковой медведь на одноколесном велосипеде, который катится прямиком в пизду, пока все вокруг полыхает. Дни проносятся со скоростью «Сапсана», игнорирующего законы физики. Арсений собирает вещи, разбирает вещи, тайком тащит футболку Антона, потому что он сопля, и возвращает на место, потому что это некрасиво, и снова забирает, потому что Антон сразу все понял и готов выдать весь шкаф, если от этого будет лучше. Только теперь они обмениваются контактами везде, включая давно заброшенные соцсети, где Арсений регистрировался, чтобы ставить классы маминым фото, и Антон старательно пролистывает каждую Арсову публикацию, кроме тех, где есть Белый: «не потому что я ревную, а потому что он мудак». Арсений думает, что это хорошая версия — многое объясняет. Парадокс вселенной в том, что, приезжая, Арсений чувствовал себя развалиной похлеще Колизея, а теперь, когда нужно вернуться в привычную обстановку, он снова трещит по швам. Он так и не смог по-настоящему почувствовать себя дома с Русом — может, они были близки поначалу, но после становилось все больше проблем, которые (преимущественно Арсению) приходилось тащить; Антон же ощущается не крепостью, каменной стеной и подобной инфантильной чушью, но приятной пристройкой к жизни, куда всегда хочешь вернуться. Пристройкой, не основным зданием — Арсений напоминает себе об этом еженощно, когда желание остаться в чужом доме и потратить годы, втыкая вдвоем в Нетфликс, разгорается под осторожными поцелуями. — Мы же встречаемся, да? — спрашивает Антон в последний день, когда у Арсения уже мозг скатывается в горошину. — Иронично, учитывая, что именно встречаться мы еще какое-то время не сможем. Арс поджимает губы; он не хочет — никогда не хотел — быть капризной истеричкой, да и повода нет: они все устраивают максимально, находят квартиру, про которую Антон говорит, что тоже от такой бы не отказался, но ничего конкретного не озвучивает, и все проходит в формате шутки. Арсений учится с этим жить. Когда он уезжает, неловко попрощавшись и как-то по-детски чмокнувшись в губы, мир — спасибо психике — снова сжимается до размеров жигуленка. У Арсения в руках руль, в голове — хаос, который нужно бы выкинуть, но он оказывается несущей конструкцией. И какое-то тупое базовое сожаление — мол, куда ты едешь, зачем, чтобы что? Арсений думает: чтобы выбрать себя, потому что так делают взрослые люди. Серотонин, который вырабатывает его поехавший на Антоне мозг, думает иначе, и внутренний конфликт котячьими когтями процарапывает изнутри. Антон звонит ему где-то около Воронежа, и Арсений позволяет себе побыть соплей — съезжает с трассы и встает на аварийку, чтобы принять вызов. — Что-то срочное? — спрашивает, в самой глубине души надеясь, что сейчас его позовут обратно, и гори все важные дела синим пламенем. — Я вроде как в пути. — Бля, — вздыхает Антон, и так еще может начаться что-то вроде «я подумал, что не могу без тебя ни минуты, катись обратно, я отсосу тебе в душе, как делал это три дня назад», но он говорит только: — Сорян, я затупил и не подумал, что ты ведешь. Давай перезвонишь, ну, когда сможешь. — Да не, нормально уже. Говори, а то я сдохну от любопытства. — Я просто… — Кажется, это первый раз, когда Антон мнется; он даже в любви признавался как ошалевший без капли сомнения, а сейчас нервничает, это слышно даже сквозь хрип динамиков. — Мне показалось, что мы не договорили, и я сначала такой «да ладно», а потом представил, как ты едешь и думаешь, что я мудила несерьезный, так что для протокола: мы найдем способ съехаться, если ты к тому моменту еще будешь этого хотеть. Но прям щас мне реально никак. Это не значит, что я не хочу, но… — Я не стал бы от тебя требовать принимать это решение, — говорит Арсений, не добавляя очевидное (эгоистичное) «но мне было бы грустно, если бы ты сказал что-то другое». — Ты не требуешь. Не парься, Арс, я не собираюсь бросать все ради тебя, мне вообще особо бросать нечего, но сесть тебе на шею в рваных трусах я тоже не могу. Просто… нужно время. — Хорошо. Арсений вздыхает; хотелось бы сказать, что он готов принять Антона не только в рваных трусах, но и вообще без них, но он уже был на этой стадии. Кажется, сама вселенная подсовывает ему ту же ситуацию, чтобы он выбрал другую дорожку, и Арсений готов. Если нужно ждать, он подождет — если, правда, Антон будет шагать навстречу, а не застынет, как дохлая муха в янтаре, в ожидании спасения. А до тех пор остается верить — и не брать лишней ответственности. — И… хорошей дороги, Арс, — Антонова улыбка слышится даже сквозь динамик, — напиши, когда куда-нибудь доедешь. — Принято.