Колыбельная

После заселения становится легче — в той части, где квартира уже не оказывается мошенничеством или просто клоповником, в котором чихнуть невозможно; Арсова внутренняя сопливая девочка вскидывает голову, шепчет на ухо, как классно было бы приехать вместе, но недолго — потому что Арсений в целом добирается до Питера поебанным жизнью и хочет только помыться и лечь спать. В этот момент он благодарит себя из прошлого, что не поддался слабости и не задержался с Антоном до последнего — теперь у него есть сутки, чтобы прийти в себя, а следующим утром явиться в офис с видом победителя. Петербург кажется одновременно родным — и совсем чужим. Арсений, не рассчитав, катится в летней почти куртке, на середине пути натягивает свитер, на подъезде к области — шарф, который Антон же и дарит, потому что «тебе скорее пригодится». Арсений — сопля обыкновенная, он согласен украсть даже трусы, если это поможет чувствовать себя ближе к любимому (он правда подумал об этом?) человеку, но приходится довольствоваться тем, что есть. Зато жигуленок все еще пахнет Антоновым любимым пивом и немного — брошенным где-то на середине дороги летом. — Ну как бы мы вдвоем щас приехали? — говорит Антон с усмешкой, когда они созваниваются; Арс в этот момент сидит в душе и благословляет современные технологии и телефоны с ip67. — Прикинь, как охуел бы твой квартирный мужик, если бы нас вдвоем увидел. Может, он вообще нас бы не заселил. — Сказали бы, что друзья. — Ага, спящие под одним одеялком. Мы с моим другом пьем дружеский чай. Арсению где-то под ребрами холодно — и он выкручивает кран до того состояния, когда по плечам течет чистый кипяток. — А когда… если ты приедешь, что мы ему скажем? Я в договоре вообще один вписан. — Когда, — подчеркивает Антон, — мы решим съехаться, мы выберем жилье, где это не будет никого смущать. Хотя бы арендодателя. Я не люблю врать людям, особенно тем, от которых зависит, не выкинут ли меня на улицу. Арсений улыбается телефону. — А вообще, — продолжает Шаст весело, и, боже, откуда у него в принципе столько сил, — если бы мы ехали на машине вместе сколько, три дня? Может, разосрались бы настолько, что и жить вместе уже было бы неактуально. — Ты планируешь съезжаться черт знает где с человеком, с которым не можешь три дня просидеть в машине? — Ага, а еще я не уверен, что мы вдвоем спасли бы Землю от конца света. Давай не надо ставить слишком высокие цели. — Ты тоже высокий, — вздыхает Арсений, — допрыгнешь. Они обсуждают что-то еще — Арсову дорогу, больные ноги, сонливость, погоду то тут, то там, и у Арсения медленно едет крыша. Он думает, что так они и будут сидеть на разных концах воображаемого телефонного провода — ну месяц, два, три, а потом, наверное, отвалятся каждый в свою жизнь, и это будет так психологически правильно, но так ментально невыносимо. Арсений думает, что хочет сидеть с Антоном рядом, в одной ванной, и тереться носами, а не вот это все — и, поддавшись порыву, озвучивает идею. Антон замолкает. — Мне кажется, — говорит медленно, — дело в том, что у тебя еще нет работы, нет дел, и ты завис где-то в переходном состоянии. Типа, в чистилище. Когда вольешься в жизнь, будет не так тоскливо. Хотя мне приятно, но хотелось бы, чтобы ты все-таки не грустил. Арсений не то чтобы грустит — он будто отключается от мира, и остается только бьющий между лопатками душ, и свежее постельное белье, пахнущее альпийскими лугами, и наспех заказанный творог, который Арсений пихает почему-то в морозилку. Хотя — не «почему-то», а из-за шастуновского холодильника, где холод хоть как-то держался лишь там. В Питере, при всех его достоинствах, продукты можно складывать в пакетик и за окно — все равно не растают, — но Арсений вычеркивает эту печальную истину из своей головы. Кажется, он падает в кроличью нору, как Алиса; парадоксально, знакомый город, климат и магазины, даже работа, где не нужно притираться к старому-новому начальнику и вникать в принципы ведения документации, вызывают как узнавание, так и отторжение. Арсений знает, как здесь жить, и он, пожалуй, даже хотел бы, да только Антон по ту сторону интернета дразнится фото с уличными собаками, селфи с радостным Сережей, а к следующему вечеру отписывается, как круто посидел с друзьями. Арсений не сразу понимает, что ревнует — не Антона, а (не) свою жизнь. Он высыпается, чистит зубы, сидя дома, зачем-то трижды в день, и едет к Оксане — устраиваться обратно. Суркова, такая же солнечная и радостная, достойное дитя инстаблогеров в потоке и в ресурсе, целует его в обе щеки, размазывая помаду, и обнимает до хруста в ребрах. — Ты так рада, что не нужно искать лоха, извини, кандидата на мое место? — Ужасно рада, — кивает та и предлагает просто: — Пойдем выпьем кофе? Проведу экскурсию для нового сотрудника, знаете, тут под окном прекрасная кофейня, а если есть скидочная карта… — Да иди нафиг, — отмахивается Арсений, но за кофе идет. Его узнают старые продавцы — и он так воодушевленно сообщает об этом Антону, будто школьник, несущий в зубах дневник с пятеркой на всю страницу. Оксана какая-то особенно счастливая, даром что они до сих пор общались полтора раза; зато она пересказывает все сплетни, включая ненужную Арсу информацию о том, кто с кем расстался, и что Егор, сын одного из директоров, работает теперь с ними, якобы начинать нужно с низов. Арсений думает, что с низов — это родиться в Омске, а Булаткина через полгода мнимого перевоспитания все равно поцелуют в зад и протащат на те места, куда Арс со всем умом и обаянием пробьется только в случае чьей-то смерти; и, учитывая слухи про этого паренька, хорошо, если смерть будет не его. — Потрясающе, — ворчит Арсений, отхлебывая слишком горячий капучино, — терпеть богатенького карапуза под боком. Я счастлив. Специально вернулся ради этого прилива серотонина. — А вот между нами, куда уезжал-то? Оксана смотрит прямо и цепко, и Арсений не сдерживает смешок. — Суркова, между нами это будет в первые две минуты. Ну, может, три, если мы вместе пойдем до офиса. А потом мои грязные трусы вынесут показать всему офису. Шути сколько влезет, но я здесь все же не первый день. — Злой ты, Арсений, — дует губки Оксана, — я, может, подружиться хотела. Раз уж выдался второй шанс. И ты как будто изменился. — Да, потому что уезжал заебанный и с нервным срывом, и не нужно снова доводить меня до этого состояния. Арсений собственных эмоций понять не может. Они цапаются, но как-то беззубо, будто котята, шутливо цепляющие друг друга коготками. И Оксана не злая — хоть сплетница, да не сука, и, может, даже способна держать информацию при себе, но Арсений не планирует проверять. Зато сердце у нее чистое, и в офисе, где у половины можно яд с клыков сцеживать, от нее можно не ждать беды. Арсений знает, все знает — просто выбирает концентрироваться на лучшей части и любить то, что приносит радость. Или просто идет на компромисс с совестью, черт его разберет. — И правда, — Оксана смотрит на него снова, будто только теперь замечает, — ты посвежел. Был на югах? — Не на тех, о которых ты сейчас подумала. — На те, о которых я подумала, у тебя бы не хватило зарплаты. Без обид, я все-таки имею о ней представление. — Суркова смеется — и снова становится похожей не на ведьму, а на живого обычного человека. — Правда, у меня тоже не хватит. И папика у меня нет, или что там еще обо мне говорят. — Я не слушаю, что о тебе говорят, — усмехается Арсений, — я же знаю, что говорят обо мне и насколько оно близко к истине. — Ты льстишь себе. — Кофе у обоих заканчивается, но Оксана не спешит звать его обратно, а Арсений физически чувствует желание надышаться, прежде чем упасть в спертую офисную атмосферу. — Ничего о тебе особо не говорят, потому что для сплетен нужна какая-то база, а у тебя гриф секретности на половину лица. Попробуй хоть что-то вызнать — не прокатит, поэтому и не сплетничают. А я, так и быть, никому не скажу, что ты кого-то нашел. — Извини, что? Оксана улыбается. — Ты в телефон уткнулся так, будто оттуда вот-вот вылезет джинн и унесет тебя в сказочную страну. Я так сообщений от Леши ждала, когда мы только встречаться начали. — Она поднимается и небрежно наклоняет голову в сторону выхода. — Пойдем уже? И, надеюсь, эта твоя сказка будет со счастливым концом. Арсений нервно сглатывает: ему Суркову не разгадать почему-то. Ее характер, мотивация, даже речь — все кажется скрытым за высоким забором, куда заглянуть можно лишь на секунду, и то — подпрыгнув. Сколько Арсений работает — столько и игнорирует этот забор. А там, может, не злые псины, которых он сам и придумал, а условный цветущий сад и клумбы с тюльпанами. Кажется, впервые он задумывается, как его видят со стороны — уж не такой же неприступной крепостью со рвом, сквозь который и хорошие люди не перелезут? Арсений хоть раз перекидывал для кого-нибудь этот мостик? Черт, да там вообще существует мостик — или только вода и рыскающие акулы с острыми плавниками? Неуместная философия трещит по швам, едва он перешагивает порог офиса. На рабочем столе его ждет торт. Арсений недоуменно склоняет голову, будто вовсе не знает, что это такое, и, наспех разрезав ленточку офисными ножницами, запускает палец в розовый крем. Торт оказывается, ну, тортом — со сливочной шапкой и утопленными в желе фруктами с шоколадом. Потрясающе — одно кондитерское изделие сочетает все приятные вкусы сразу. — Это мне? — спрашивает он, непонятно на кого оглядываясь. — Ты настолько в нас не веришь? — басит кто-то сбоку, и на плечо ложится тяжелая ладонь; Арсений встречается взглядом с Макаровым. — Тебе, конечно. С возвращением, все дела. Угостишь? С тортом жизнь оказывается не такой уж паршивой; а может, Арсений смотрит под другим углом, но осточертевший офис приятно залит солнцем, на столе возвышается новый компьютер с прозрачным системным блоком и без черной кляксы в углу побитого монитора, а коллеги неожиданно улыбчивы, желают доброго дня и поздравляют — Арсений не понимает, с чем, и все еще ждет подвоха, но сдается — и улыбается в ответ. Когда они сталкиваются у кулера, Макар доверчиво шепчет, что Арсений будто разжимает наконец челюсти, и «не знаю, Арсюх, что за пиздец был у тебя в жизни, но классно, что он закончился». — Всегда думал, что главный пиздец в моей жизни — это я сам, и я все еще не закончился, — лишь наполовину шутливо отмахивается Арс — и возвращается к скопившейся горе документов. Даже бесконечные стандарты и шаблоны на каждую туалетную бумагу бесят теперь чуть меньше. Домой он возвращается с непривычной усталостью и нервным комом, залегшим промеж лопаток, зато наконец настигает ощущение настоящей жизни; Арсений рефлексирует, какого черта настоящесть жизни определяется для него уровнем стресса, но ни к чему не приходит — только выливает на Антона десятиминутное голосовое, которое тот видит, но не прослушивает. Арсений проклинает индикаторы в мессенджерах — все эти точки и галочки, дающие понять, как сильно ты человеку прямо сейчас нужен. Потрясающе. Первая неделя отношений на расстоянии приводит Арсения к мысли, что если тебе не отвечают здесь и сейчас, то тебя не любят и ментально выбрасывают на помойку. Он сам на себя плюет, едва сообразив, как это звучит, и рационально сам себе поясняет, что Антон может быть занят. Он может есть, спать, гулять с кем-то, мучиться от поноса, учиться или работать — да что угодно, кроме как быть привязанным к телефону. На третий день рационализм отключается совсем. Антон пишет редко — и это не фантазия Арсового воспаленного одиночеством мозга; если бы он спросил у Оксаны, та наверняка подтвердила бы, что списываться раз в день в двух сообщениях — чертовски мало для влюбленного человека, которому нужна доза; но Оксана следом впарила бы двенадцать бесполезных советов по отношениям, а тринадцатым выдала бы «или расстаться и найти кого поближе», так что Арсений держит всю эту историю подальше; правда, не переживать все равно не может. Жизнь вкатывается в прежнюю колею: Арсений получает приглашение на семейный ужин, от которого отмазывается, но вежливо, и отец, кажется, впервые не пытается продавить. Это не уважение, точно не оно — скорее, родители, осознав, с какой силой Арсений может съехать с катушек, срезают давление до минимально, по их мнению, допустимого, но с этим тоже можно жить. Лучше, чем раньше. Арсений кое-как дружится с коллегами и внезапно находит общий язык с Булаткиным — вот уж где не ждал. Все должно быть хорошо. Только Антона нет. Утро понедельника встречает Арсения тонкой корочкой льда, покрывшей даже оконные рамы — а заодно и асфальт, и тропинку до остановки, куда Арсений ежедневно плетется, пока нет сил, времени и денег сменить шины на жигуленке. Родительская машина стоит под окном, укоризненно зыркает фарами — мол, бросил меня после такого пути, и ему остается лишь ласково поглаживать капот и обещать исправиться после первой нормальной зарплаты. — Я тоже хотел бы встречаться чаще, — шепчет Арсений жигуленку, представляя почему-то Антона, и подтягивает подаренные мамой шерстяные колготки. Иссиня-черная «Ауди» подкатывает к парадной в ту же секунду, когда Арс выходит на тротуар, придерживая низкий заборчик вдоль клумбы — не до красоты сейчас, лишь бы на асфальте не растянуться. — Доброе утро, золушка! — кричит тот, в ком Арсений не сразу узнает Егора. — Запрыгивай. Пальцы нерешительно сжимаются на лямке рюкзака. — Ты по делам приехал? — Ага, главные сделки именно в твоей дыре и заключаются, и прям в семь утра. Садись уже, опоздаем. Арсений пожимает плечами; побитый жизнью щенок, он с трудом привыкает к хорошему, а когда добро исходит от того, кого заочно окрестил пафосной сукой, становится даже стыдно. Кто знал, что Егор — тот редкий сынишка богатого человека, чья идентичность на фамилии не заканчивается? Он красивый, и умный больше, чем ожидаешь от смазливого паренька на купленной отцом тачке, и не лезет не в свое дело — последнее Арсений любит больше всего, потому что это позволяет ему отгородиться и никого в свою голову не пускать. Егор вопросов не задает — и если сначала это похоже на безразличие, позже Арсений понимает, что тот привык хранить свои тайны тоже. У Арсения появляется надежда, что когда-нибудь они смогут перекинуть друг для друга мостики через свои рвы. Он спрашивает разрешения, чтобы записать сторис, и кривляется под смазливую песенку о любви, салютуя стаканом кофе, который Булаткин — подумать только! — привозит с собой. Капучино за время пути остывает, оседает пенка, а жизненно необходимый в ранний час сахар не растворяется толком, но главное — внимание, так что Арсений вывозит на серотонине от ощущения, что у него наконец-то есть друг. Вот бы еще телефон не кололся в кармане инеем семи неотвеченных. «Какая же ты все-таки королева драмы». Антон появляется в его жизни поставленным огонечком на сторис — рядом с Оксаной и самим Егором, который заваливает директ уродливо тупым флиртом. Кажется, если бы кто-то проходил мимо, когда они, переглядываясь, отправляли подмигивающие гифки, их бы окрестили самой гейской парой офиса — и это вряд ли было бы мило, скорее их бы ждала стрелка за гаражами. Но этот позорный чат — их личная тайна, озеро кринжа, доступное лишь двоим, а Егор как-то сходу расставляет границы допустимого, так что Арсова зона комфорта не рушится, а разрастается. Арсений находит в этом неожиданную отдушину, и на Егорово «рванем в клуб на выходных, ты не против?» отзывается с тем же энтузиазмом, только бы лишний раз не думать; Антоново «мы найдем способ быть вместе» чертовски быстро тонет в воспоминаниях, не подпитываемое даже словом. Арсений пишет ему стабильно, как в школьный дневник; как среднестатистический родитель, Антон, видимо, выбирает проверять его раз в две недели.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

В клубе шумно и почему-то холодно; Арсений так нелепо привычно надевает футболку под рубашку, потому что Егор все равно подвезет, и, значит, можно не париться в десятке слоев тряпок. Так он рассуждает, пока Егор, впервые попавший к Арсу домой, жадно разглядывает каждую мелочь, проходится взглядом по совместной фотке с Антоном, сопливо распечатанной в рамочку, и ехидно комментирует выбор обоев. — Я тебя к хренам выгоню, — говорит тогда Арс, хлопая Булаткина по плечу. — Попробуй, один поедешь. — Я тогда вообще никуда не поеду. — И что, станешь счастливее? Шах и мат. Арсений сворачивает спор — ему некогда, у него экзистенциальная пустота за ребрами все время забирает. И он собирается как-то, ловит еще пару шуток о том, что он как девчонка, только краситься два часа осталось, и то и дело лезет в пустующий диалог. Сообщений по правую сторону экрана становится все больше, по левую — реже, но Арсений не будет об этом думать. Не сегодня. Если он, не имея возможности обсудить все здраво, закрутится в вихре беспочвенных опасений, те размножатся в его голове вредными бактериями, а потом — не отделишь гадость от здравого смысла. Нужно лишь подождать, когда Антон будет готов пообщаться. Когда у него на Арсения будет время. Мысль, как он ее ни крутит, звучит ужасно. Арсению паршиво — и он, сука, знает причину, но легче от этого не становится. Какой дурак провозгласил, что это на что-то влияет? Разве срастается нога от того факта, что ты посмотрел на рентген? Так и он — видит насквозь собственные фантазии, треснувшие упавшим с елки цветастым шаром: как ждал, что все будет розово-идеально, а оказалось, что быть всегда рядом возможно, только если не выходить из дома. Что за пределами их норы существует жизнь — шумная и болезненная, высасывающая силы. И Антона бы поддержать, а получается только капризно лупить ладошками по земле и просить, чтобы полюбили. Первый порыв щелкает бенгальским огоньком в подреберье. — Нам нужно поговорить, — шепчет Арсений в Егорово плечо, пока тот разливает крохотные шоты. Они с Булаткиным все еще не обсуждают ни дела любовные, ни в принципе ориентацию — будто это личное слишком; но Егор приводит его в бар, где однополые пары спокойно целуются, сидя за барной стойкой, и это что-то да значит. Какая-то часть Арсения думает, что это намек, подкат или что-то такое, но если спросить, можно услышать ответ, который сделает только хуже, и Арсений эгоистично выбирает себя. Снова. Может, он такой человек. Хотя Егор ведь тоже не делает шага навстречу. — Давай, — отзывается тот, заглядывая Арсу в глаза, — а о чем? — Да нет… — Мысли слипаются, как недоваренные пельмени. — Нам с ним надо поговорить. Робкий кивок в сторону телефона — там на экране в бесконечной зацикленности прокручивается сторис с бокалами, которую Арсений выложил часа полтора назад. В его состоянии это — целая вечность; вечность, залитая разговорами о жизни, и о том, как устроен их офис, и все человечество в целом. Они с Егором разные, это сложно не замечать, но соприкасаются какими-то детальками. — Ты себя видел? — Булаткин хмурится, и, боже, в каком Арсений должен быть состоянии, чтобы всепонимающий Егор его осудил? — В таком состоянии точно ни с кем говорить не надо. — Надо, — по-детски капризничает Арсений. Егор показывает ему язык и, протянув руку через стойку, убирает чужой телефон в карман. Арс хмурится. — Ты понимаешь, что такое хамство… — Он неловко икает. — Что так только тебе можно? — И ему, — заботливо подсказывает Егор. — И ему. Во взгляде напротив мигает что-то, чему Арсений не может дать названия, но, если он что-то понимает в людях, это не любовь. Во всяком случае, не ультимативная и выжигающая — нет, это теплое, уютное, как домик в деревне. Арсений надеется, что хоть на каплю становится таковым для Егора — что он вообще может кого-то поддерживать, а не только высасывать ресурсы. И ему вдруг становится чертовски стыдно. Он смотрит на Егора и уже готовится попросить телефон обратно — Арсений абсолютно уверен, что ему нужно позвонить Антону и извиниться; признать, что его поганые травмы заставляют его быть жертвой, даже когда в том нет нужды. В конце концов, сказать, что он мог бы попросить внимания, а не жрать себя втихаря. Но Булаткин качает головой — и отлучается помочиться. Арсений смотрит в глубину танцпола, представляя его безграничной черной дырой, на горизонте которой танцуют черти; как назло, становится шумно, и даже в дальнем углу у него потрескивают от напряжения зрачки, а барабанные перепонки лопаются от баса. Арсений падает лбом в барную стойку, обессиленно и одиноко; энтузиазм на немедленные свершения кончается, остается тоска, туманом затягивающая сердце, и какое-то новое смирение — все, мол, решится, но не сейчас. И эта мысль приходит со скрипом, потому что он слышал это от Белого миллион раз — и никогда ничего не решалось. Были тернии, тернии, тернии, а звезд так и не дождались. — Ты не поверишь, — кричит Егор ему в ухо минут, наверное, через десять, хотя время смазывается в незначительный ком. — Ты упал в толчок и тебя там ебали черти? — ворчит Арсений, с трудом поворачиваясь. — Потому что если нет, то я не знаю, как можно так долго ссать. — Я имел в виду, что тебе позвонили, но… У Арсения в голове что-то щелкает, и он косится на зажатый в чужой ладони мобильник — тот издевательски повернут чехлом наверх. — И? — И я ответил… Не осуждай, я не специально. Сложно определить, какая из двух одинаковых мобил… — И-и-и? — тянет Арсений, едва не падая со стула в попытках заглянуть за горизонт. — Я сейчас как котенок из стикера, я буду драться. — Тогда будет сложновато поговорить. — Егор протягивает мобильник и фыркает так смешливо, что Арс знает, что написано на экране, прежде, чем видит его сам. — Я рассудил, что только один человек может быть записан у тебя как… «Антоша». Арсений знает, что это отвратительно. Знает, когда в шутку забивает контакт малознакомого соседа, и когда позже добавляет к имени два сердечка, не меняя при этом формы, и когда позже поглаживает экран с недавними вызовами. Но уродливое прозвище висит между ними двумя как что-то сокровенное — или, как говорит Шаст, настолько ублюдское, что случайному прохожему не расскажешь. Арсений жмет телефон к груди, как гребаное сокровище. — Там, если что, у сортира более-менее тихое место есть, — говорит Егор напоследок, пока Арс уже слезает-скатывается со стула и, прихрамывая на затекшую ногу, тащится в указанный угол. Антон по ту сторону телефона молчит — вероятно, понимает, что в клубе шумно, а может, звук так же сильно бьет по его нервам, но Арсений все равно напрягается, вмиг возвращаясь в позицию ребенка. Становится грустно и стыдно — будто есть, за что, и вся сила непроработанных проблем сугробом валится на голову, когда Антон спрашивает с усталым вздохом: — Ну, как ты там? — Грустно, — только и говорит Арсений. Он думает: как же просто рассказывать о себе, когда спрашивают; когда диалог не превращается в монолог, где нужно читать стишок несуществующему Деду Морозу. Арсений помнит эти неловкие праздники, где самый дешевый аниматор плохо изображал интерес, пока очередной пятилетка, нервничая и заикаясь, рассказывал один и тот же стих про елочку, которая в лесу росла. И, кажется, у Арсения какая-то аниматорская травма, потому что он не выдерживает пустоты — и понимает это только теперь, когда вообще появляется, с чем сравнить. Например, с привычным ему Антоном. Осталось всего-то малость — убедиться, что не-шумный Антон тоже (и все еще) его любит. — Мне кажется, происходит что-то не то, — говорит Антон на том конце провода (вселенной), — но не понимаю, что именно. Первая реакция у Арсения — ощетиниться. Не понимаешь, значит? Как тут можно не понимать? Приходится подкрутить здравый смысл, прежде чем, глотнув воздуха, признаться: — Я тоже не особо. — Он замолкает; к горлу подступает тошнота, и, боже, дышать у клубного туалета было ошибкой. — Но у меня есть… мнение. — Ты хотел сказать, что есть претензия, да? Арсений смеется. — Ты хорошо меня знаешь. Оба молчат — секунду, две, три. У Арсения в ушах пульс стучит вперемешку с басами. Антон, кажется, тоже не дома, но Арс даже напрягшись не может понять, по какую сторону звонка весело звенят бокалы. — Мы мало общаемся, — выплевывает наконец Арс, и в грудине будто плотину прорывает. — Мы мало общаемся, и ты скажешь, что это нормально, что у нас есть своя жизнь. Это правда. Но я нихера не думал, что это будет так мало. Мне кажется, я был прав, когда говорил, что мы общаемся только пока сидим жопами на одном диване, а реальность не стучит в двери. А теперь оказывается, что… — Знаю, Арс. — Арсению так противно чувствовать себя уязвимым, что он готов прицепиться даже к чужому тону, признав его недостаточно теплым, так что приходится физически заткнуть рот ладонью, чтобы не сделать все хуже. — Я тоже не думал, что будет так. — И? — И так по-детски разозлился, увидев кокетливую сторичку с бокалами, что даже решил позвонить, — грустно фыркает Антон. — Как тебе такое? — Не знаю. Должно быть плохо. Умом Арсений понимает, что, если кто-то бежит тебя контролировать после сторис, это говно, в которое нельзя наступать, но… Антон ведь не контролирует — не упрекает и не просит куда-то не ходить, а только… ревнует? И эта мысль в Арсовой голове так прочно связывается с «ему не плевать», что что-то внутри теплеет, талыми каплями плюхается в живот. — Я не в том плане, что тебе нужно что-то менять, — быстро говорит Шаст; будто мысли читает, — и я не против, что ты с кем-то тусишь, просто… Хрен знает, хотел бы почаще быть человеком, который с тобой тусит. Жаль, что сейчас нет возможности, но… Короче, если у тебя есть кто-то, с кем тебе… — Круче тебя никого нет, — сопливо-пьяно бормочет Арсений. — Это хорошо. — Антон — даже голосом — улыбается ярче любого, наверное, в этом клубе. — Но необязательно. Я, если что, не обижусь. Арсений сползает на пол; на него оглядываются, но не лезут, будто дело, в целом, привычное. Зато на полу почему-то тише, а еще не дрожат ноги, и так удобно сжаться в комок и по-дурацки влюбленно улыбаться в динамик. Теперь, когда Антон что-то там рассказывает, беды кажутся надуманными — это ведь Шаст, его Шаст, с которым можно обсудить и детские травмы, и цвет похмельного поноса поутру, как они вообще могут рухнуть? — Но когда мы долго не общаемся, мне… слегка одиноко. Он говорит это Антону — и — одновременно — родителям, и Руслану, который на все просьбы только отмахивался и обещал весь мир в придачу, но только не сегодня, пожалуйста, есть еще дела. Поэтому, наверное, слова камнями застревают в глотке, и Арсений был бы не против ими удавиться в ту секунду, что между ними висит ни черта не комфортное молчание. — Я никогда не переезжал. — Что? — кричит Арсений, расслышавший что-то между «я среди скал» и «я сильно вонял». — Я никогда не переезжал, Арс. И я в душе не ебу, что нужно для этого делать. И чем больше я думаю, даже просто гуглю, тем больше на меня валится инфы, и все это… — Ты не обязан никуда переезжать! — вопит Арсений с такой силой, что девушка в туалетной очереди смотрит на него как на поехавшего. — Да знаю я, ты же меня не заставляешь. Это просто практично и логично, потому что у тебя там уже работа, и город больше, а я тут все равно как сыч. Что я теряю, Серегу с его шаурмой? Так он тоже планировал перебраться, и вот как-то так складывается… Но это так сложно! — Ты мог попросить помощи, — вздыхает Арс и добавляет, будто это не очевидно: — У меня. — Я не люблю просить помощи с тем, где я могу обосраться. Потом придется признаваться, что я обосрался. — Но ты признаешься сейчас. «…потому что ты — не все», — заключает Арсов внутренний голос, треснувший под натиском безусловной нежности в чужом голосе, и через секунду Антон говорит то же самое. У Арсения все внутри крошится в пыль. — Потому что мне приходится выбирать между тем, чтобы уделить тебе время, и тем, чтобы поскорее оказаться рядом с тобой. По-настоящему. — Я тебя не заслужил, — вздыхает Арсений со всей тоской этого гребаного мира. Антон почему-то фыркает. — Мне тут только что Сережа сказал, что это я тебя не заслужил, и что ты в своем Питере нашел себе кого-то богатого и красивого. Извини, но он смотрит твои сторис раньше, чем я, и… — Ты на какой-то тусовке? — Арсений жмурится. — Нет, нет, это не такой отвратительный вопрос, как он звучит, просто… Я просто спросил, ладно? — День рождения одноклассницы. Самое лучшее здесь — Матвиенко и шаурма. Точно хочешь обсудить, как школьные друзья влияют на нашу жизнь? Просто судя по тому, что твой Егор выложил в сторис… — А что там? Понятия не имею. Арсений роняет голову на колени, сжимаясь в клубок. — Бесконечное поле подожженных шотов. — Господи. — Выдох получается быстрым. — Я ничего не хочу обсудить, просто… Можем мы чуть почаще?.. — Можем, Арс, можем. — С груди, кажется, бетонная плита падает, и Арсений снова может дышать; приятное ощущение. — Тебя довезут до дома? Скажи, что с вами есть кто-то третий и трезвый. — Водитель Егора. — Мне точно не стоит волноваться? Антон хрипло смеется в динамик. Арсений думает, что хочет его поцеловать. — Иди в жопу, — смешливо тянет он, прежде чем сбросить вызов и упереться пальцами в пол, будто пытаясь задержаться в моменте — физически и морально; колени у него дрожат, а внутри будто текут по венам расплавленные лучи солнца.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

«Приглашаю тебя на свидание», — пишет Антон парой дней позже, когда Арсений едва разлепляет глаза после убойной рабочей субботы. Они с Егором задерживаются до ночи, и Арсений чертовски Булаткину благодарен — это не совсем его поле деятельности, но он остается, зная, что остальным Арс просто откусит голову, причем быстрее, чем загрузится хоть одна таблица. На секунду — наивную и дурацкую секунду — Арсений думает, что Антон ждет его у порога; на худший случай — что у него есть билет, и можно уже собираться в Пулково, потому что ехать туда по пробкам примерно столько же, сколько Антону — лететь. Но тот добавляет: «онлайн» — и мир несколько тускнеет. Но, конечно, не сильно. Арсений так не наряжался, кажется, с новогодних утренников в детском саду; ладно, возможно, после этого был выпускной, где он неловко топтался с одноклассницей, придерживая ее за талию и пытаясь не помять пышный подол. Но с тех пор прошли годы — и теперь он поправляет непонятно зачем надетую рубашку, под которой — шорты и смешные домашние тапочки. Но кому какое дело? — Привет, — улыбается Шаст с экрана, когда в назначенное время пускает Арсения в виртуальную комнату. Арсений разворачивает Антона на все без малого две тысячи пикселей; лицо у него размазывается, будто под фильтрами, смеется он с задержкой, нервно дергаясь от нестабильной связи, а на задний фон ставит пустыню с кактусами в крохотных мексиканских шляпах. Арсений близок к тому, чтобы прижаться щекой к экрану — и сидеть так, страдая от невозможности погладить его по-настоящему. Антон, кажется, тоже, потому что машинально тянется пальцами к монитору, здороваясь, и быстро-быстро тараторит о чем-то своем, только бы не создавать пауз. — Завтра поеду навещать тетю Розу, если тебе интересно. Мама уже спрашивает, когда я вернусь из командировки, потому что вроде как дом скоро будет при деле, а я якобы мог найти работу уже здесь, чтоб не сидеть без дела. И вообще, прекращать это все надо, личность так деградирует. — Я реально немного деградировал, — фыркает Арсений. — Сейчас нужно втиснуться обратно в рабочий процесс, а получается так изящно, будто я сру огнем. Хотя меня вроде не пинают. — Везет. — Это потому что я избегаю родителей. — Планирую избегать родителей так сильно, что аж свалю от них на другой конец страны. Арсений улыбается — у него нежность плещется через край. — Ты собрался во Владивосток? Он не говорит, что вся история с гипотетическим переездом вызывает лютое отторжение — не «уберите эту дрянь», а «так хорошо, что страшно поверить». Не рассказывает, как часто доверял обещаниям, которые, не подкрепленные делом, тлели где-то в глубинах памяти, после — повторялись снова, но немного под новым соусом, и все это длилось так долго, что невозможно было отличить реальность от иллюзий. Не делится, как нервно и волнительно быть по ту сторону этого чертового переезда, не имея возможности помочь серьезнее, чем просто стикером с жуком, орущим «давай-давай». Вместо этого Антон как-то отшучивается, Арсений — подхватывает, и они плавно скатываются в ностальгию — как классно было сидеть у моря, есть шаверму, гладить котов… Последних Арсений называл лишайными и на всякий случай мыл руки, пляжной едой боялся отравиться, а море лупило его по жопе до синяков, но теперь все мелочи тонут в мутном тумане. Поддавшись порыву, Арс лезет в мобильник, где окольными совершенно путями выходит на аккаунт Сережи, спрашивает, на работе ли тот и есть ли у них доставка; доставки предсказуемо нет — название города в поисковике в принципе выдает три запроса, и те про городские службы, зато есть друг друга, который вот-вот доедает и готов притащить Антону шаверму так быстро, что та остыть не успеет. — Как можно на свиданке тыкаться в телефон? — ворчит Шастун с экрана, и Арсений закатывает глаза. — Я и так всю свиданку сижу в ноутбуке. Значит ли это, что она не задалась? — Если только ты считаешь меня настолько скучным. Сережа в чате присылает зачем-то еще и фотки, следом — слезливое видео, где машет курьерской машине вслед, и когда Антон встречает его минут, наверное, через десять, то улыбается так широко, что это стоит всего. Арсений говорит и говорит — про работу, Оксану, даже про Егора, и кажется, будто прошедших дней не было вовсе. Романтика в фильмах — когда герой несется по взлетно-посадочной, размахивая колючим букетом, и самолет тормозит, чтобы воссоединить его с любимой. Арсений чувствует то же самое, когда посреди разговора слышится глухой звонок в дверь, и он на секунду думает, что теперь-то Егора с Антоном и познакомит, потому что кто еще может вломиться вот просто так — но Антон с экрана фыркает и говорит: — Я же не один жрать буду, пока ты смотришь. — Ты доел уже почти, — вздыхает Арсений и поднимается неуклюже. — А ты в рубашке и трусах? — Закатывают глаза, кажется, синхронно. — Дурак. — Дурак. Арсений чувствует себя попаданцем в начало двухтысячных. Хотя они, слава богу, не там — он бы повесился, если бы общаться пришлось смсками и платить за междугороднюю связь, но Арсений исследует видеосвязь с энтузиазмом Колумба, скачивает даже программу, чтобы отправлять друг другу фотографии на рабочий стол. Он не то чтобы сопливый влюбленыш, но немного все-таки да — но с тех пор, как их связь выравнивается, отношения не кажутся такими уж безнадежными. Антон все еще не рассказывает, как идет поиск работы, зато присылает кружочки с тетей Розой, которая радуется Арсению как родному, хотя на то нет ни единой — совсем — причины; Арсений смотрит их до работы, на обеденном перерыве и вечером, когда засиживается с Егором в офисе. Булаткин встраивается в его жизнь так четко, будто был там всегда — абсолютно неподходящий, шумный, дурацкий, он по-хозяйски размахивает ключами и предлагает остаться в офисе на ночь, а Арсений ведется и тайком приносит из дома подушки. Антону он все еще говорить боится — будто расстроит, заденет и выведет из себя, и эта гребаная проекция выглядит противно даже для самого Арсения, но выключить он ее не может. И рассказывает сдавленно, с подспудной неловкостью, ощущая, будто делает что-то плохое — хотя сам Антон ни словом, ни делом на это не намекает. Однажды Антон даже просит познакомиться — и это тоже звучит сомнительно, и тоже только в арсеньевской голове. Он включает видеосвязь, когда они с Егором сидят на ужине в очередной дешевой кафешке, потому что на дорогие у Арсения нет денег, а брать у Егора он отказывается. Арсений медлит, но представляет Антона как своего хорошего друга — лучшего друга, будто они, блять, в третьем классе; тот расплывается в улыбке, пиксельный и нелепый, тормозящий на каждом слоге. — Ты с ним мутишь? — спрашивает Булаткин, как только Арс сбрасывает вызов. Вопрос звучит как-то правильно и легко — не тем тоном, после которого следует «тебе че, жить надоело?». Арсений мнется, будто пытаясь в моменте что-то решить — соврать, отшутиться, вывалить на ничего не подозревающего Егора ведро соплей и сомнений, да, в конце концов, зачитать лекцию о философском значении глагола «мутить», но получается только кивнуть сдавленно и посмотреть снизу вверх, ожидая вердикта. Егор молчит так долго, что кажется, будто он в принципе не заметил — стандартная проблема Арсовой коммуникации. — Круто, — наконец говорит Егор и уточняет: — Он щас где-то в пизде мира живет, да? — Можно и так сказать. — Это ты к нему сбежал из своего ментального брейкдауна? Арсений улыбается. — Долго рассказывать. Может, как-нибудь соберусь. И все-таки становится легче. Егор — привычно — оказывается невыносим; он клянется и божится, что сам сосался с пацаном один раз, и было это в девятом классе, а ведь никто не делает умных вещей в девятом классе, но Антона поддерживает едва ли не сильнее, чем сам Арсений. Необъяснимый феномен: они подписываются друг на друга в инсте и так радостно лайкают фотки, что это выглядит абсолютным мемом; особенно если учесть, что Егор постит себя с напомаженными девушками в узких платьях, а Антон — размытую шаурму на берегу Черного моря. Господи, Антон не выкладывал даже этого, пока в его жизнь не ворвался Булаткин, комментирующий каждую фотокарточку с бродячей собакой в стиле «вот это сучка!» или «какая дикая самка, уже шлепнул ее по жопе?». Когда Шаст на очередном созвоне шутит, что Егор — его дополнительный повод переехать, Арсений тревожно уточняет, насколько это серьезно, и будто извиняясь признается, что удивлен. Это правда: он не столько ревнует (этого, кажется, нет вообще), сколько хочет вникнуть в суть происходящего. Гиблое дело: чужие отношения — не то поле, где легко и, главное, правильно разбираться; каждый сам свои копья переломать может. Но имеющий возможность спросить разве не воспользуется ею? — Он прикольный, — говорит тогда Антон, как если бы описывал мультик. — Типа, как бесконечный анекдот про Вовочку. Пять процентов кринжа, пятерка — испанского стыда, три процента суровой мужской красоты, а все остальное — поржать. Арсений качает головой; он с описанием слишком согласен. Жизнь вкатывается в нужное русло — наверное вкатывается; Арсения не отпускает мысль, что он вроде куда-то едет, и поезд хороший, биотуалет на месте, соседи приятные, но, возможно, не так хороша конечная остановка. Однажды ему даже снится, как они с Антоном садятся в поезд — идут друг к другу с разных концов вагона, распахивая одно за одним купе, чтобы позже выяснить, что едут в разные стороны. Антон в том сне кричит в трубку, что он — в Армавир, у Арса в билете прописано «Мурманск», и черт знает, почему города ложатся именно так, но выглядит все мрачно и безысходно. Арсений просыпается в липком тягучем поту, хотя в комнате не жарко — у него пальцы ног немеют, а по спине бегут противные мурашки. Горячий душ снисходительно вылизывает кожу, мокрые пятки неуклюже шлепают по холодному линолеуму, самая дешевая кофеварка плюется и забрызгивает подставленную кружку выше краев. Он пишет Антону, не особенно рассчитывая на ответ — и хорошо; кто-то все-таки должен выспаться за двоих. Антон перезванивает почти сразу, сонно жует бутерброд на камеру и трогательно просит разрешения на поссать, будто Арсений мог бы запретить. Арсений пересказывает уродский сон, вздрагивая снова, будто есть шанс, что все так и случится — и, господи, Мурманск, серьезно? Подсознание, какого черта? — А я как раз билет купил, — просто перебивает Шаст. — В Армавир? — К тебе. Арсений в тот день стискивает Егора до хруста ребер, а на обед они идут не в знакомую до последнего уголка кофейню, а в вафельную; Арс сминает сливочно-клубничное нечто вперемешку с обжигающим глинтвейном. Кажется, будто вдоль горла прожигают пламенем и оно уходит глубже, пробивая вдоль позвоночника. Арсений давится черным перцем и сам над собой смеется как сумасшедший. — Кто придумал, что есть романтика в ожидании, тот лох позорный, — говорит Арсений, прислонившись виском к углу дивана. Идет третий, кажется, час звонка, и он с ноутбуком проходит всю камасутру, пытаясь улечься так, чтоб не ныла спина и не затекали ноги. За окном звенит вьюга, будто вышедшая из советских новогодних фильмов — небо ревет, соседнее дерево требовательно царапается веткой в арсеньевское окно. Где-то в глубине души дергается мысль пойти в спортзал, — спина действительно болит; еще бы, он проводит большую часть дня на косом офисном стуле, — но энтузиазма хватает только на то, чтобы об этом думать. — Ну прям немного осталось, — вздыхает Антон по ту сторону сети; на большом экране и с домашнего же вай-фая он выглядит пристойно, но от этого скулить хочется только больше. — Я, короче, купил чемодан, потом узнал, что этот перевозчик — хуесос и не допустит такой большой багаж на рейс… Или это не багаж, он же в салоне? Короче, по размеру не проходит. — И че делать? — лениво тянет Арсений. Как же сильно ему плевать; Антон может ехать вообще без багажа, с одним телефоном, чтоб они сумели найтись в бесконечных аэропортовых коридорах. Кого волнует остальное? Ладно, Арсений готов признать, что его волнует — им не на что покупать новую одежду, а за свои шмотки Арс готов драться даже с любимым, но алкогольный флер и лютое желание оказаться рядом настолько рвут его изнутри, что все кажется несущественным. — Куплю новый, тот сплавлю кому-нибудь, не беда. — Надеюсь, все сложится. У Арсения глаза закрываются — он лишь краем сознания выныривает из сонной неги, чтобы улыбнуться собственным мыслям. Сердце парадоксально дергается и стучит внутри шустрым метрономом — как в день, когда он впервые видит его. Контракт на трех листах — еще не распечатанный даже, но обещающий светлое будущее. Жаль, что не гарантирующий. Антон будет работать в Питере. Как же чертовски долго они это обсуждают: новость рушится неочищенным снегом на головы, даром что оба теоретически готовы. Но Арс, едва видит долгожданную бумагу, с десяток раз спрашивает Антона, точно ли он уверен, хочет ли, вывезет ли. Это не шутка — бросить нажитое, чтобы перекочевать дальше. Для Арса похожий опыт был болезненным и колючим, и в моменте казалось, что привычный миропорядок пылью осыпался к ногам, пока все проходили мимо. Антон говорит, что уверен — думает, что уверен, и Арсений заражается этим чувством, впитывает его в каждом чертовом сообщении, от «будем мыться вместе и экономить воду» до «о, бля, в Эрмитаж сгонять можно», хотя Арсений знает первое правило Петербурга: переехавший в этот город имеет околонулевые шансы оказаться хоть в каком-то музее в первый год жизни здесь. — Хочу обниматься, — улыбается Арс; резкий рывок за глинтвейном бодрит, и он, сев, щедро отхлебывает сладкую фруктовую жижу из литровой почти кружки. — И ты красивый. Антон с экрана улыбается, поглаживая себя по голым плечам, и смущенно ими же пожимает — ничего, мол, особенного. Он часто говорит о себе так — Арсению хочется взять все эти «да это же просто я», скомкать в горошину и смыть в унитаз. Антону, наверное, хочется сделать для него то же. — Хочу целоваться, — подхватывает тот, отпивая глинтвейн почти идентичный, но на триста рублей дешевле (они ходят по рынку онлайн, вдвоем, и дружно ворчат на разницу между южными и северными ценами); по губам у него растекается кроваво-красная полоса. — И еще чтобы… Антон замолкает на полуслове, прикусывает губу, становясь похожим на нерешительную леди из дамских романов прошлого века — ту, что только смущается и краснеет, и изредка обмахивается веером. У Арсения внутри что-то щелкает, разлетаются искры, включается какой-то новый азарт — он склоняет голову, поглаживая затекшую шею, и уточняет: — И еще — что? — Все остальное — стремная похабщина, — вздыхает Антон и отхлебывает еще глинтвейна. — Я обожаю стремную похабщину. Я ее фанат. Буквально неделю назад… — Что? Может, весь мир — иллюзия; может, Арсению только чудится заинтересованный блеск в чужом взгляде. Он улыбается — надеется, что это выглядит сексуально, и ехидно спрашивает: — Интересно? — Да пиздец как интересно, какую похабщину ты делал и с кем, — фыркает Антон так смешливо, что воспринять это как серьезную претензию не выходит. — Я имел в виду стремное порно, но рад, что ты так высоко оцениваешь мои коммуникативные качества. Арсений плох в разговорах о сексе; в момент, когда он мог бы этому научиться, когда с преисполненным энтузиазма сердцем выискивал на просторах сети, как лучше возбудить партнера словами, он получил такой щелчок по носу, что хуй после этого не стоял в принципе — и не метафорически выражаясь. А теперь Антон спрашивает его о чем-то, мол, что смотрел, что при этом делал, и Арсений зависает, пытаясь понять, как себя вести. Границы допустимого, в реальной жизни выстроенные явно и однозначно, сжимаются вокруг него непробиваемым коконом; шаг вправо, шаг влево — расстрел. Это, если вдуматься, абсурдно — бояться оскорбить партнера картинкой члена, когда уже пихал его ему под нос, но внутричерепные тараканы не спрашивают о логике, прежде чем паниковать. Антон на экране гладит себя по плечам, и это по-настоящему красиво; будь они в порно, Арсений уже стягивал бы трусы, но, скованный внезапным смущением, может только глотать губами воздух в попытке выплюнуть хотя бы звук. — Я это, если че-то позорное делаю, скажи, — говорит Антон не грустно, но как-то задумчиво. — Нет-нет… — Мысль формулируется со скрипом; Арсений думает, что он совсем не против посмотреть на что-бы-там-дальше-ни-было, — Я просто не знаю, что делать. — А что хочешь? «Спать», — чуть было не отвечает Арс, но это уже не совсем правда: морок отступает, переплавляясь в осторожный интерес. Антон зависает, причем непонятно, физически — или опять шалит связь. — Хочу посмотреть… продолжение, — коряво выговаривает он. — Правда, прости, я ужасен в таких вещах. Никогда не дрочил на камеру. Намерение, оформленное в слова, кажется хуже, чем оно есть на самом деле. Арсений готовится к долгим вечерам, наполненным рефлексией — какого-то черта секс виртуальный смущает сильнее реального; от одной мысли о том, что сейчас он снимет трусы и будет гладить себя, демонстрируя на камеру, лицо вспыхивает, как перегретое стекло; кажется, если на Арсения дунуть — он примет любую форму. Дуть на Арсения некому. — Камера тебя любит, так что это упущение. Арс успевает подумать, что дело в степени погруженности в процесс: когда тебя раскладывают на простынях, или ты сам нависаешь над кем-то, выцеловывая тропинки от шеи к копчику и обратно, некогда представлять, как процесс выглядит со стороны. Секс — некрасивый, шумный и потный, непохожий на картинку из порно; Арсений сам по себе на нее не похож, и на экране проиграет даже любительскому видео с нужных сайтов; беда, если любить можно только глазами. Антон — как всегда — оказывается смелее. Он стягивает клетчатые шорты вместе с трусами, которые длиной походят на сами шорты, и спотыкается, когда перешагивает через них, так что эстетика происходящего падает до нуля. Арсений с теплой улыбкой наблюдает, как тот гладит себя по груди, пошло слюнявит пальцы и спрашивает: — Ты как любишь дрочить? Типа, наедине? — Некрасиво, — бурчит Арсений. — В смысле, это не как картинка в порно, если ты понимаешь, о чем я. Ты просто сидишь и пыхтишь, а потом в кулачок спускаешь. Ничего, на что стоило бы смотреть. — То есть ты не стал бы смотреть, как я?.. — Антон наклоняет голову вбок, щурится хитро. — Могу одеться. — Нет, ты — это другое! — А для меня ты — это другое, так что ради бога… — Антон задумывается; становится любопытно и волнительно-страшно. — И мне ты тоже красиво дрочил. Будь ты здесь, мы могли бы типа… поменяться местами. — Ты хотел сказать, поменяться руками? Арсений фыркает. Конечно, Шаст всюду привносит дураческую легкость — Арсений знает, что на этом его личность не заканчивается, и он не просто забавный клоун, даже если так и кажется поначалу, но то, как Антон разряжает атмосферу… Дурак. Чертовски красивый — и когда он ведет пальцами по груди, вычерчивая пентаграммы на ребрах, Арс в последнюю очередь думает об эстетике. Это не похоже на порно; ракурс косит, из реквизита у Антона — одна баночка смазки, которую они покупали еще вместе, хотя, насколько Арсений умудряется разглядеть, жидкости там становится меньше наполовину. Сидит он в полумраке, так что свет монитора выхватывает из темноты торс, бедра и подергивающийся член. Арсений невольно вспоминает, как приятно было слизывать воду с тазовых косточек — даже если топчешься в крохотном душе; как ощущается головка члена на языке; как болит горло, если толкнуться в него дальше положенного. Последний опыт он предпочел бы не повторять. Впрочем, если это было бы единственным и обязательным условием встречи с Антоном, Арсений закупился бы пастилками для горла и согласился бы, не раздумывая. — Все хорошо? — спрашивает Антон, со смешным шлепком выдавливая лужицу смазки в ладонь, и от контраста между вопросом и действием хочется нервно хихикнуть. Арсений кивает; в горле пересыхает почему-то, и возбуждение смешивается с глухой тоской. Они вместе, пусть и метафорически, а скоро самолет перевезет Шаста в Питер — если не навсегда, то надолго, но какого же черта не сейчас? — Да, но я хочу к тебе, — вздыхает он, — не только чтобы присоединиться, но и… Блин, надеюсь, ты понял. — Ты можешь присоединиться. — Антон усмехается. — Ну, надеюсь, ты понял. Арсений облизывает губы; пытается нащупать внутреннее сопротивление, но оно испаряется будто. Почему-то все, что Антон говорит, по отдельности напоминает дешевое порно, но в моменте кажется сказочным, волшебным, просто невероятным. И когда тот шепчет, что хотел бы с Арсением сделать, Арс жмурится, по-подростковому стыдливо скользит ладонью в трусы, представляя. Тяжелое дыхание с хрипом доносится сквозь динамик, и в секунду Арсения отпускает тоска, до сих пор мраморным кулаком сжимавшая сердце. Кажется, он шутит, что нужно было сразу дрочить онлайн, Антон серьезно соглашается, что это увлекательное занятие — и они пропадают каждый в своих, но разделенных между ними ощущениях. Арсений ощущает себя ребенком, которого выбрасывает в открытое море и до боли под ребрами захлестывает волной, только вместо воды теперь — нарастающие любовь и нежность. Антон нравится ему больше любого порно.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

В аэропорту Арсений пялится в телефон, постукивая ногами по полу; задница затекает от долгого сидения на крохотной металлической перекладине, высота которой, к сожалению, приводит к тому, что Арсений вот уже полчаса пялится в чужие колени, о него спотыкаются и то и дело обрызгивают растаявшим посеревшим снегом. Но скамейки заняты, а еще — они далеко, так что не получится впериться взглядом в табло, будто самолет может приземлиться раньше. — Напомни, на кой хер мы так рано? — недовольно спрашивает Егор. Арсений поднимает взгляд; общаться им неудобно — Булаткин гордо сообщает, что не для того его мама ягодку растила, чтобы та валялась на полу, и все время гордо выстаивает у круглого столба, позволяя Арсу упереться щекой в свое бедро. Будь они в Омске, им бы уже, наверное, прилетело за пропаганду чего-то нетрадиционного; мол, только педики сидят вот так, сложив ноги умирающей лягушкой, и копаются в мобильнике в нежно-коралловом мягком чехле. В Питере всем плевать; люди проносятся мимо, встречая и расставаясь, тут и там гремят барабанной дробью колесики чемоданов, звуки входящих эсэмэсок складываются в обрывочную симфонию. Арсений, находясь ниже уровня толпы, слышит даже как вибрируют в карманах мобильники, где, он уверен, одно за одним приходят сообщения об успешной посадке. — Потому что самолет может прилететь раньше, — в сотый раз повторяет он, хотя аргумент несостоятельный: что и когда садилось в Пулково раньше на два часа? — и потому что я хотел картошку фри, если тебе интересно. — Ты живешь напротив Макдональдса. — Еда в аэропорту имеет особый вкус, не замечал? Это, кстати, чистая правда: Арсений любит вокзалы и аэропорты. Где еще увидишь столько искренних эмоций, где люди, обычно замкнутые и хмурые, открываются нараспашку, являя миру и свои улыбки, и слезы? Разглядывая толпу, ему любопытно угадывать, кто есть кто, основываясь на цвете и размере чемодана, и на том, спешно ли бежит человек на регистрацию или приезжает за час, чтобы первым занять совершенно бессмысленную очередь. — Да, соус со вкусом лишних потраченных сотен. Цены — пиздец. Егор, очевидно, в эту романтику не влюблен. — Мне страшно, — тихо признается Арсений; он не мямлит, а оставляет все судьбе — услышит его Егор, значит, диалог состоится, нет — и он останется с нервами наедине. — Че такое? Чужая ладонь проходится по арсеньевскому боку — и Булаткин плюхается рядом, вытягивая ноги в проход, но, подумав, тут же прижимает колени к груди; пассажиропоток огромный, у единственного выхода толпятся очередные встречающие — значит, где-то сел самолет. Снова не тот, что Арсению нужен. — Не знаю, — вздыхает, бездумно пролистывая фото; на экране мелькают присланные матушкой морские виды, и Арсений со странной смесью нежности и кринжа разглядывает себя шестилетнего, сидящего у огромной скульптуры с морским коньком. — Это приятное волнение, конечно, но меня страшно хуярит. Мы же давно не виделись, вдруг… — Думаешь, он отрастил вторые уши, рога, или подался в буддизм и приедет в рыжем халате на голое пузо? — Даже не буду это комментировать. — Арсений вздрагивает, когда кто-то свыше бесцеремонно проходится сумкой по его ноге; но, в целом, заслужил. — Нет, я просто… Мысли бунтуют, отказываясь складываться в слова. Кажется, будто последний нейрон вот-вот выйдет на черепную площадь с плакатом о забастовке, потому что Арсений чувствует себя ватной куклой, которую изредка по недоразумению тыкают иголками. Он нервничает настолько, что устает уже от этого — в происходящем так много переменных, на которые он повлиять не в силах. Каким приедет Антон? Воодушевленным или заебанным? Можно ли кинуться на него с объятиями, или лучше помолчать и дать освоиться? А Егор? Понравятся ли они друг другу? Хотя Булаткин заочно считает Антона братаном, и эта связь выглядит прочнее, чем вообще все в Егоровой жизни, кроме любви к девушкам и уродливым водолазкам, но. Всегда что-то может пойти не так. У Арса, увы, достаточно времени, чтобы вообразить худшие варианты. — Ты меня взял специально, чтобы я дал тебе пиздов, когда ты раскиснешь, — говорит Егор, укладывая голову ему на плечо. — Я тебя взял, потому что моя машина не едет, а на такси разориться можно. — И для моральной поддержки. Арсений вздыхает. — Не без этого. Кажется, это его последний вздох — позже объявляют, что Антонов самолет идет на посадку, и дыхание застывает. Умом он понимает, что от момента, когда шасси врежется во взлетно-посадочную, а в салоне раздадутся жидкие аплодисменты, до встречи — черт знает сколько времени: нужно выгрузиться, забрать багаж, протиснуться через такую же толпу и, наконец, найтись в толпе. На деле Арсений вскакивает и по-щенячьи верно трется у самых дверей, пока Егор не оттаскивает его за плечо. — Твоя шпала в два метра ростом, не потеряемся, — говорит насмешливо, — и лучше тебе до того момента коньки не откинуть. — Невозможно не волноваться, когда кого-то встречаешь, — шепчет Арсений ему на ухо. — Я чуть кукухой не съехал, даже когда какую-то важную начальницу тут ловил, будто я гребаный шофер. — Прикол, и че, на жигулях покатил? — Нет, там был реальный водитель, но… не помню уже, в чем дело было, но как будто там сроки горели так сильно, что мы начали работать уже в пробке. И хоть бы одна зараза оплатила сверхурочные. Они переключаются на офисные истории и сплетни — кто где кому недоплатил, и Арсения, честно, это не волнует совершенно, но в моменте он благодарен Егору за секунды забвения. Встреча, долгожданная слишком, маячит на горизонте и парадоксально ощущается стволом у виска. Ладони потеют, сердце выстукивает нервно и горячо, когда Арсений, не сдержавшись, в сотый раз вглядывается в толпу. — Может, он вообще не… — говорит он тревожно, хоть на то и нет оснований: Антон прислал фото билета, фото себя в самолете и, зачем-то, скан паспорта сверху: конечно, он прилетит. Но с каждой минутой уверенность эта уменьшается, пока наконец не сжимается горошиной черного перца у Арса на языке. Первыми появляются руки. Широкие ладони ложатся на арсеньевские лопатки бесцеремонно, рождая инстинктивное желание двинуть локтем назад; только сияющая улыбка Егора сдерживает Арсения от идеи зарядить подошедшему по почкам. И это такая себе страховка. — Там жесть, конечно, — говорит Антон, так и не отнимая рук, — мне кажется, где-то объявили игру в кальмара, а на выходе выдавали по чемодану с долларами, один я как лох не знал и не перся вперед ебучим танком. И эти бабки, которым только бы побыстрее… — Мы их, наверное, видели, — усмехается Егор, пока Арсений пытается отлепить резко пересохший язык от неба, — такие, в платочках и с чемоданами в горошек, будто из монастыря сбежали. — Они, — Арсений не видит, но уверен, что Шаст кивает, — всадницы апокалипсиса. Вот сначала эти бабки, а потом уже голод, война и далее по списку. Хуже только маленькое исчадие ада в переноске. Оно лаяло всю дорогу, и… Арсений, обернувшись, врезается в Антонову грудь с такой силой, что почти впечатывает его в колонну. Кажется, до сих пор он переживал о встрече и о том, как все может пройти, и об окружающих людях, и о том, как они втиснутся в Егорову тачку. Накрученный до предела, Арсений успевает подумать даже о том, кто сядет рядом с водителем и не будет ли это неловко, а теперь, вжавшись в чужое тело, физически ощущает, как тревога выветривается, уступая место вот этому сказочно-сопливому «мы можем это преодолеть». Арсений знает, что отношения — не панацея, расставания существуют, а люди рядом нужны не для того, чтобы друг друга спасать. Его иллюзии рушатся постепенно, с годами, но теперь он все равно растекается радужной бензиновой лужей; не может не растекаться. Антон — действительно уставший, а еще — уворачивается от поцелуя по причине «ну я еще зубы не чистил, изо рта ссаньем воняет». Арсений держит его за руку на заднем сиденье, куда они усаживаются вдвоем, и Антон неловко просит разрешения снять обувь. Теперь Арс благодарен себе из прошлого за признание Егору: они могут ехать, сплетаясь пальцами и закидывая друг на друга ноги, пока Булаткин ехидничает и невзначай спрашивает Антона о его делах. Когда они возвращаются в квартиру, а Егор, подпинывая, тащит чужую сумку и желает хорошей ночи, Арсений влезает под Антоново плечо, и спрашивает, можно ли вместе в ванную. Антон отказывается, ссылаясь на усталость, и, вытащив из комода сразу три полотенца, запирается в ванной, наверное, на час. Арсений думает, что впереди у них черт знает сколько совместных вечеров, и спешить некуда.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Тухляк тут, конечно, — вздыхает Антон, прислоняясь плечом к стене. Арсений прижимает бокал к губам, лениво оглядывает помещение: в широком, аляписто украшенном зале, тут и там горят свечи, по углам развешены венки — будто не корпоратив, а затерявшийся в глуши кладбищенский магазинчик. Немногие оставшиеся гости покачиваются в еще-медленнее-медленного танце, кто-то подтаскивает стулья к шведскому столу и дожевывает подсушенные фрукты. Арсений кивает; тухляк, конечно — он и сам не пошел бы на очередную годовщину компании, да только Егор тащит его за ухо, а сам Арс, чтобы не помереть со скуки, приводит Антона, и тот ехидно комментирует ему на ухо всю директорскую речь, бесконечную вереницу заместителей и, наконец, глав отделов, каждый из которых придумывает небольшой номер. На стихах Арсений еще держится, на отвратительно перепетом Тимати — тоже, но когда дело доходит до конкурсов для директорского состава, Арсений смеется Антону в плечо так громко, что на них оборачиваются. На них в целом смотрят, и часто — поначалу вопросительно, но после смиряются с высосанным из пальца объяснением, что Антон — друг Егора; если в это и не верят, то не комментируют, потому что Булаткин — все еще важная шишка. Арсений гоняет важную шишку за коктейлями и спорит, кто громче скажет «жопа», пока кто-то читает очередную пафосную речь. Антон усаживается рядом с Оксаной — та, разомлев, скидывает ботильоны и вытягивает на соседний стул ноги. Они обсуждают что-то, в чем Арс совершенно не разбирается, но и ладно; главное — Антон сидит рядом, и его улыбка, кажется, отражается даже в стеклах арсеньевских очков. Арсений слушает и слушает, и понимает, что за несколько месяцев ничуть к нему не привык. Хотя привычка — не всегда плохо; у них появляется устоявшийся порядок: дом, работа, сериалы на выходных, вылазки в кино и по магазинам, где Антон то и дело тянется к готовой еде, а Арсений ворчит, что это вредно и дорого, и сам вызывается готовить рыбу. Жизнь вкатывается в колею — даже если та состоит из запекания овощей и тщательного мытья унитаза, которое Арс все-таки спихивает на Антона, отбрехавшись равноправием. В тот день они долго — и совершенно несерьезно — считают трудозатраты обоих, включая нелепые индексы вроде «как сильно от этого дела болит спина», и, выяснив условную стоимость каждой рутинной ерунды, рвут листы в пыль и выкидывают в мусор, так и не решив, кто сбегает до помойки. Они даже на корпоратив собираются как ожившие герои мемов — дерутся за футболку, потому что «с чего ты взял, что это твоя, она же, блять, просто черная», и, Арсений уверен, в итоге идут в одежде друг друга, но виноват в этом Антон, бесцеремонно скидывающий все после стирки в одну кучу. Вообще, жить с Антоном оказывается лучше и хуже, чем Арсений думал. Это шумно, иногда — слишком, и если бы они не запирались изредка в разных комнатах, то точно бы рассорились еще на этапе выбора сериала: вечная война между ужастиками и ромкомами, триллерами и школьными драмами, причем настроения у них меняются, но никогда — никогда — не совпадают. Арсений смотрит «Очень странные дела» в наушниках, пока Антон чистит тыкву, в сотый раз пересматривая «Шерлока». Антон врубает древнюю комедию про лысых нянь, пока Арсений уезжает на внеплановое собрание в офисе. Арсений смотрит на Антона и на часы, на Антона — и снова на часы, пока Оксана рассказывает что-то про звездную свадьбу, где недавно была подружкой невесты. До конца брони зала остается минут еще двадцать, время недетское, все начальство давно смывается по делам, оставив Егора за главного. Жаль, этот главный уже минут, наверное, двадцать сосется в туалете со стажеркой Клавой, но Арсений не осуждает — и сам зажал там Антона, променяв быстрый адреналин на возможное скандальное увольнение. Они уезжают почти последними — выбираются огородами, спотыкаясь о запрятанных в ночном полумраке клумбовых лебедей из покрышек. У Арсения в выпендрежных кроссовках мерзнут ноги, но Антон зачитывает такой стендап про жлобство начальства, которое выбирает зал на окраине, что это греет хотя бы душу; а потом жигуленок, тарахтя, довозит их до квартиры, где Арсений падает лапами вверх и засыпает практически сразу. Антон говорит, что ни разу не жалеет о переезде — и это звучит как ложь, потому что, ну, на кого не накатывает хотя бы лживая ностальгия? Сам Арс, куда ни сунься, везде скучал бы по Питеру. Так или иначе, они уживаются, строят одно на двоих гнездо — и чувствуют себя хорошо. Руслан Арсению больше не пишет — от знакомых он узнает, что Белый, картинно пострадав, находит новую любовь. Арсово подсознание ворчит, что — новую жертву, но былой накал страстей неожиданно выдыхается, выцветает до состояния тусклой газетной вырезки: так, мол, когда-то было, хорошо, что больше нет. Летом Арсений встречается с тетей Розой — осанистая седая старушка, она ругает его, как мальчишку, когда Арс спешно пробегает мимо банок с вареньем и задевает одну, так что приходится оставаться и оттирать пол от липкой абрикосовой жижи. Арсений извиняется, но его все-таки заставляют показательно закатать еще банку — а на следующий день они с Антоном радостно травятся шаурмой и с неделю валяются на разложенном диване. Сережа вину так и не признает. Арсений думает, что его лето не портят ни отравление, ни обгоревшая до красных пятен спина, с которой он то и дело срывает по-змеиному тонкие ошметки кожи. Думает — и воет от боли, когда тетя Роза бесцеремонно мажет его сметаной, а жмет при этом так сильно, что искры под веками вспыхивают. Зато Антон под подушкой держит его пальцем за мизинец, хоть и смеется так громко, что это почти обидно. Но это можно пережить.