Три души

2 глава

Дневник Марии З. Как же хорош был Пётр Алексеевич, когда рассуждал о любовных романах, переходя местами на французский; голубые глаза его сверкали, на высоких скулах заиграл румянец, каштановые кудри развевались под лёгким весенним ветерком, что дул из приоткрытого окна. — «N'oubliez jamais que vous m'avez promis de devenir un honnête homme...avec cette argentaire, j'ai acheté votre âme», — цитировал он, глядя на меня с полуулыбкой. — «J'ai volé le bonheur auprès de toi. Ça ne me fait rien de devoir payer...c'est lui, ta vie, maintenan». Это великий роман, Машенька, и писатель этот великий. Ещё лет десять назад, когда ты была совсем мала, его перевели на наш язык, однако читать его надобно непременно на французском. И сколько любовных страстей в нём, и до чего же хороша героиня, точь-в-точь ты! Слова его отозвались внутри сладостным теплом, по телу моему прошла невольная дрожь. — О, что с тобой, Машенька? — спросил он с тревогой. — Ты озябла? С некоторым смущением я призналась, что из сада веет свежестью, и моё легкое платье совсем не греет. — Позволь мне согреть тебя, — произнес он, подошёл ближе и обнял за плечи. Его каштановый локон щекотал мою щёку, а сердце билось так сильно, что я чувствовала его удары своим телом. Мы стояли так долгое время, я доверчиво прижималась к нему, и моё сердечко пело от радости. Наконец Пётр Алексеевич отстранился и проговорил с некоторой робостью, которую неожиданно было заподозрить в нем: — Я не желаю задерживать тебя, но помни, Машенька, ты можешь прийти ко мне в любое время, я всегда рад твоим визитам. И я обязательно закажу тебе тот французский роман. На прощание он коснулся моей руки губами, и сладостная дрожь вновь пробежала по всему моему телу. Как же он прекрасен! Но нет, не может быть, что он влюбился в меня — меня, такую дурнушку, когда против него не устоит никакая красавица. Однако жесты его и ласковый взгляд говорят об обратном. Мне даже немного жаль Аглаю Петровну, бедная женщина не ведает, что совсем скоро ей разобьют сердце. Запись в бумагах Симона Каддахми Господина З. удалось застать в парке при имении, в беседке, когда он читал книгу и пребывал, кажется, в благостном расположении духа. Даже когда я подошел, поздоровался и попросил разрешения присесть, он лишь указал мне рукой на скамейку напротив и продолжил чтение. Он совсем не удивился моему появлению и, полагаю, даже ожидал его. Я посчитал это хорошим знаком: он не прогоняет меня, следовательно, расположен к разговору. Так просидели мы минут пять, он, казалось, позабыл обо мне, погрузившись в чтение. Наконец я решил прекратить игру и спросил прямо: — Архип Николаевич, вы знаете, каким делом я сейчас занимаюсь, и не сомневаюсь, что вы считаете господина Лихеева невиновным. Я хотел бы спросить вас о другом. Что случилось двадцать лет назад в Лихеевке, Архип Николаевич? Вы живой свидетель, прошу, расскажите. Нынешнее убийство связано с тем происшествием, я чувствую это . Он произнес довольно дружелюбно, не отрывая взгляда от книги: — Выгоню всю охрану к чертям собачьим. Но сначала позову их и велю вас выставить прочь. — Ваш друг не перестанет от этого быть убийцей. — И вооружу их дробовиками, с какими на уток охотятся, — продолжал З. — Убить вас не убьет, не приведи Господь, однако замучаетесь дробь из мягких мест выковыривать. — А вы останетесь тем, кто покрывает убийцу. З. захлопнул книгу и наконец посмотрел на меня. Пусть одет он был хорошо и опрятно, однако нос картошкой, густая борода и шевелюра, проигравшая сражение с расческой, удивительно контрастировали с нарядом. Карие глаза его чуть косили, и во время разговора я никак не мог поймать его взгляд. — Да что же вам сдался Петр Алексеевич? — сказал он с легкой улыбкой, снисходительно, как будто усовещал малого ребёнка. — Желаете денег? Славы? Так не будет вам славы, позор один. И денег не будет, у Петра Алексеевича с вымогателями разговор короткий. — Я хочу справедливости. — Не там её ищете. — З. наклонился вперёд и похлопал меня по плечу. — Симон Стамирович, вы молодой ещё, горячий, глупый пока, но куда молодости без глупости. Я стряхнул его руку, и он, не обидевшись, снова сел прямо и уставился на меня с веселым прищуром. — Я раскрыл три дела, последнее наделало довольно много шуму, вы не могли не слышать о нем. — Как не слышать. И правда, кто бы мог подумать, что уважаемый отец Алексий жену порубит и под полом захоронит. Однако слава вскружила вам голову, Симон Стамирович, и вы возомнили себя новым Путилиным... — Мне плевать на славу, я хочу справедливости, — повторил я, начиная закипать. З. не грубил мне в лицо, как Л., однако его снисходительный тон задевал куда сильнее. — Ваш друг убил не просто старую женщину, это горная фариат — хранительница традиций удзугов, их истории. Это их сердце, их мать. Даже если ему удастся уйти от правосудия, кто-нибудь из местных рано или поздно доберется до него. Это я обещаю вам. Не угрожаю, от меня это ником образом не зависит, но обещаю. Возможно, для него же будет лучше предстать перед правосудием и оказаться под его защитой. На каторге, но живым. З. усмехнулся, но чувствовалось, что и его проняло. Он оглядел меня внимательно, будто прикидывая, стою ли я разговора всерьез. — Петр Алексеевич вынес немало горя, — наконец произнес он, оставив улыбку и тон усталого отца семейства, распекающего сорванца-сына. — Двадцать лет назад в Лихеевке, если вы о той проклятой ночи, его пытались убить очень скверные люди. Когда он вырвался из их рук, на нем не было живого места, он едва не лишился глаза… Я перебил его: — И что же, если он перенес много горя, то имеет право бесчинствовать? Если на то пошло, то и я имею полное право… — Не имеете, — отвечал он. — Вашу историю я, Симон Стамирович, знаю очень хорошо и всячески вам сопереживаю. Однако настоятельно прошу вас оставить в покое Петра Алексеевича. Зачем вам? Человек он известный и уважаемый, немало хорошего сделал для города. Правнук самого генерала Лихеева к тому же, который город основал. — Генерал Лихеев надел на пику голову моего прадеда, — произнес я с усталостью и поднялся. Говорить с ним дальше смысла не имело. То ли не с той стороны я зашёл, то ли с какой стороны ни зайди, входа не будет. — С вашего позволения… Он встал следом, уже не такой расслабленный и спокойный, наоборот, я видел, что он взволнован. — Я же говорил, что знаю вашу историю, Симон Стамирович, — резко произнес он. — И прадед ваш — личность немалого масштаба, пусть он и был врагом Российской Империи, а вот вас совсем не туда завело. Вы знаете, что Петр Алексеевич может сделать так, чтобы вы не просто это дело бросили, а вовсе лишились вашего места. Я не угрожаю вам, от меня это не зависит, — повторил он с кривой усмешкой мои прежние слова. — По мне, так хорошо бы вам взяться за что-нибудь другое. — О, поверьте, меня подобным не остановить, — произнес я, глядя прямо в его косящие глаза. — Я не успокоюсь, пока не докажу его виновность, пока носом не ткну его в его преступления, пока не разоблачу его перед всеми! З. молча поднял шляпу и вышел из беседки с книгой под мышкой. Я замер, обдумывая наш разговор, однако вспомнил, как он грозился позвать своих людей, и поспешил прочь. Выбраться из Лихеевки удалось не без труда, я был раздосадован. Стоило без лишних чувств расспросить, видел ли З. его в ночь убийства, посеять сомнения?.. Нет, он либо слишком верен в своей дружбе, либо так уверен в непогрешимости Л., что наверняка толку не вышло бы — З. продолжал бы шутить и фиглярствовать, и обличать меня в неприязни и желании сделать славу на оговоре Л. Однако кое-что занимательное он произнес: «Не было живого места, чуть не лишился глаза» — про Л., когда он выбрался из подземелья — по слухам, глубочайшего, уходящего в древний утес, на котором стоит Лихеевка и где стоял когда-то замок Горного Князя. Но я видал Л. не раз, лицо его чистое и без шрамов. Следовательно, Л. был в чужой крови, а увечье он подделал. А значит, убивал и насильничал он? Дневник господина Л.  Смешная девочка, она находилась в кабинете, когда я вошёл и, не замечая её, принялся изучать расходную книгу. Она спряталась от смущения за шкаф и сидела, безмолвная и недвижимая, в надежде, что я скоро выйду. Я же, не подозревая о её присутствии, довольно долго сидел, листая книгу, сверяясь с заметками Аглаи и позволяя себе самые грязные ругательства, поскольку сам многое упустил и записал неверно, и если бы не Аглая, имел бы большие неприятности. Машенька выдала себя, когда я выругался особенно громко: зашелестело что-то в углу, и я приподнялся в кресле, холодея, потому что в памяти воскресло давно забытое… Я ожидал увидеть Чёрного, я вдруг всем сердцем захотел, чтобы он оказался здесь. Но нет, из ниши между шкафами вышла ликрайне смущённая Машенька с пунцовым лицом и опущенными глазами. — Я так зачиталась, что совсем не заметила, как вы вошли, — пролепетала она. — Я хотела вернуть вам книгу, что вы давали, но открыла на последней странице, чтобы ещё раз… — Доброго вечера, Машенька. Так отдай сейчас, пока я здесь, — с доброй улыбкой сказал я, чтобы она не боялась, что я её отчитаю. Она всплеснула руками. — Я оставила её в своей комнате, простите меня, о простите! — Так как же ты могла её читать здесь? — спросил я, смеясь, и тут же пожалел о своих словах — она побледнела, пойманная на лжи, и начала нести совершенную чушь. — Отдашь позже, — прервал я поток путанных извинений, — лучше мне скажи, понравился ли тебе прошлый французский роман? Она покраснела до кончиков торчащих ушей и зашептала что-то совсем неразборчивое. Ох, Машенька, как же ты напоминаешь мне меня самого — таким, какой я был до смерти дяди, до появления в наших краях брата и сестры Фогельгезангов, до войны. Нелюдимый, нелюбимый, нескладный, не умеющий заводить себе приятелей, я находил утешение лишь в книгах, перечитывая их тайком от дяди по десять раз. Бедная Машенька, лицом она совсем не удалась и, как мне думается, очень страдает от этого. От родителей она взяла лишь самые скверные черты: жёсткие и растрёпанные волосы Закарчука, которые не под силу уложить даже за день, его косящие глаза - и полноту матери. Удивительно, но старшая дочь, Татьяна, на порядок краше — густые волосы её вьются кольцами, фигура ладная, лихой разрез глаз и ускользающий взгляд придают загадочности, которая так нравится неискушённым юношам. Выходит, что из тех же кусочков мозаики, из которых сложилась Машенька, может выйти нечто замечательное, однако ей не повезло сложиться в такую непривлекательную барышню. Я полагаю, что в книгах она находила истории прекрасных женщин и переживала с ними их любовные томления, в книгах могла побыть не собой, а роковой женщиной, египетской царицей, греческой амазонкой, французской куртизанкой. Я же мог только предложить ей новые книги и своё участие, и то разговор у нас обычно не клеился — девочка краснела и мямлила. Я подозреваю, что и на голову она немного слаба, говорил об этом Закарчуку неоднократно, но он лишь отмахивался, а то и злился. Бедная Машенька. Письмо госпожи V. господину Т. …И внук его пал жертвой предательства. Его люди, количество которых постоянно уменьшалось, устали ждать, что рано или поздно придет и их черед, и открыли ворота врагам Князя. Гибель его была ужасной, однако неизбежной, и больше никаких жертвоприношений на этой земле не происходило. Вход к Манузу завалили камнями, чтобы никто не сумел отыскать его. Считается, что крепость Норах-Герез разобрали до камешка от ненависти к Горному Князю и его потомкам. Что было весьма неосмотрительно, ведь при всей чудовищности злодеяний потомства Горного Князя сама крепость могла послужить надежным убежищем и выстоять не одну осаду. Когда русские пришли на эти земли, подобная крепость могла бы стать для них серьёзным препятствием, однако достойного сопротивления они не встретили. Вот ещё вам пища для размышлений. Во время восстания «небесных» удзугов под предводительством, вот ирония, человека по прозвищу Черный Князь, случилось вот что. Черный Князь умудрился захватить крепость Лихую, перебить половину солдат и загнать генерала Лихеева на Норах-Герез; оставшиеся люди укрылись в развалинах. По всему выходило, что Лихееву не выбраться, однако подоспела неожиданная подмога из соседней крепости, и все «небесные» попали в плен. Их жестоко пытали, а после обезглавили, и головами их украсили стены крепости Лихой в назидание будущим мятежникам. Можете верить мне, а можете нет, однако в мемуарах одного поручика, который был вместе с Лихеевым на той высоте, их положение описывалось как совершенно безнадежное, а подмога оказалась чем-то сродни божественному чуду, потому что новость о беде Лихеева никак не могла дойти вовремя до той крепости. Более того, поручик писал, что в ту ночь к генералу пробрался мальчишка-удзуг, они говорили о чем-то с глазу на глаз, после генерал взял с собой троих человек, и они скрылись в развалинах крепости. На тот момент их окружали враги, всё время приходилось быть начеку, каждый человек был на счету, однако генерал пошёл на это, а вернулся он один под утро — когда помощь уже подоспела. С тех пор удача благоволила генералу Лихееву, хотя такого дива с ним больше не случалось, и в память о чудесном спасении свое имение он построил на развалинах крепости. Я могу передать вам те мемуары, а заодно издание о жизни и подвигах генерала Лихеева, где также вы сможете прочитать о нравах удзугов и немного об их истории. Или мы с вами и вашей паствой можем совершить приятную поездку в Лихой, где вы своими глазами увидите и Норах-Герез, который нынче называют Лихеевка, и потолковать с местными жителями. А если уж совсем повезет, вы встретитесь с прямым потомком Лихеева, и он вам поведает немало любопытного о своей жизни на руинах проклятого места.