Три души

Дневник господина Л. Этой ночью мне привиделись мать и отец — ровно такие, как на портрете в гостиной. В своё время его мне вернул один художник, господин Павлюченко. Дядюшка продал ему портрет как хороший холст, на котором можно рисовать поверх. Художник картину забрал, однако лишь для того, чтобы уберечь. Он хранил ее годами, и когда я стал хозяином Лихеевки, вернул и не попросил назад денег, сколько я ни предлагал. В конце концов я заказал ему свой портрет, которым остался весьма доволен, и заплатил за то вдвойне. Так я узнал, что лицом и кудрями пошел в отца, а от матери не унаследовал ничего, однако какая же она была красавица! Горевал ли по ней дядя, вспоминал ли, глядя на портрет, или предпочел избавиться, чтобы не испытывать стыда за жестокое обращение со мной, за промотанное наследие Лихеевых? Кто же теперь скажет. Проклятый старик, кабы бы ты не умер, я пожелал бы тебе самой мучительной смерти. Гори в аду, захлёбывайся кровью своих жертв, страдай бесконечно. А между тем уже закончена моя спальня, а с ней и всё правое крыло. Бог мой, сколько душевных сил положено на ремонт, сколько крови попил столичный архитектор, которого черт меня дернул нанять. Проклятый переселился из Петербурга в мою гостиницу, и нет бы тратить время на выпивку и распутство, да изредка заходить ко мне с прожектами — так он взялся за дело со всем возможным усердием. Первым делом он напросился в гости к знатным семьям, от удзугских царьков до почтенных семейств, на осмотр их домов, исходил весь город и окрестные села. Всё он старался, как он выразился, «постичь местные традиции архитектуры». А как он преследовал меня, когда начиналась отделка очередной комнаты, выскакивал из-за любого угла с ворохом обоев или кусков лепнины! Решительно нигде нельзя было от него спастись, и он же, видя моё неудовольствие, лишь приговаривал, что я буду благодарить его. Порой я просил Закарчука, который наотрез отказался пускать архитектора в своё крыло, чтобы он сводил его в ресторан и напоил, а я мог перевести дух, но заканчивалось это обычно тем, что к полуночи оба заявлялись ко мне и в два голоса пели оды моему будущему прекрасному жилищу. Разумеется, неудовольствие моё напускное. Никогда в жизни не видал, чтобы кто-то так горел делом. Он разругал в пух и прах прежний ремонт, своими руками разломал рамы картин с херувимами и пастушками. Те висели ещё с тех пор, как я принимал постояльцев в Лихеевке, и так примелькались, что стали для меня как пустое место. Лишь после его возмущения я осознал, как угнетало меня всё, что сохранилось от тетки и от того времени, когда здесь ходили чужие люди, и не избавься я от всего этого, чужеродного, чуждого и противного мне, новой жизни не видать. Я велел уничтожить всё белое, розовое позолоченное и с завитушками. Зеркала в гостиной архитектор упросил меня оставить — для больше света и экономии свечей. Но всю позолоту я велел соскоблить, теперь гостей встречали оправы из беленого дерева. И вот наконец настал день, когда закончились шум и гам, стихли звуки молотка и пилы, и веселые разговоры местных, нанятых на ремонт. Я отправился принять работу. Архитектору удалось немыслимое: когда я, сопровождаемый им, прошелся от входной двери по лестнице, через зал и до самой своей спальни, то словно вернулся назад в те времена, когда мальчишкой бегал здесь, а после бродил угрюмым подростком. Всё было ухожено, оштукатурено и окрашено, никакой паутины и плесени, потрескавшегося паркета не осталось и в помине, однако цвет и фактура выглядели знакомо и в то же время благородно, сам дух этого места воплотился в имении, как ему и подобает, как и достойно рода Лихеевых. Жаль, что остался лишь один Лихеев. Запись в бумагах Симона Каддахми Петр Лихеев (зачеркнуто) Архип Закарчук (зачеркнуто) Наталья Закарчук, в девичестве Толкушина (зачеркнуто многократно, бумага прорвана; сбоку приписано криво «безумная женщина») Аглая Вебер Что известно? 28 лет, вдовица. Держала трактир при постоялом дворе Л., после смерти мужа заправляет рестораном при его новой гостинице с купальнями. Ведет бухгалтерию Л., а также сожительствует с ним около пяти лет. Есть ли возможность сделать её союзницей в деле разоблачения Л.? Несомненно испытывает приязнь к Л., однако может быть обижена на него за статус любовницы. Смерть мужа может быть ключом. Адина и Абдул Тавадхи Привязаны к Л. с его детства, напомнить им о смерти Умракан, убедить в истинности слов свидетелей Мария Закарчук, Татьяна Закарчук — как с ними встретиться? Возможно, им запретили говорить со мной Гости, которых Л. приглашает на свои вечера? Сыграть на некоем секрете, пообещать славу в случае разоблачения Л.? Составить список завсегдатаев званых вечеров, опросить их всех. Письмо от господина Т. госпоже V. Довольна ли ваша душа свежей паствой? Они совершенно очарованы вами, поверьте: то здесь, то там в гостиных разговоры лишь о вас и вашей удивительной истории. Уж на что моя сестрица подозрительная и недоверчивая особа, но все уши мне вами прожужжала. Это несомненный успех, уважаемая моя баронесса! Положа руку на сердце, я имел некоторые сомнения относительно вашей речи, однако вы оказались совершенно правы — чем невероятнее история, тем охотнее ей внимают. В человеке неистребима жажда сказок, и вы мастерски сыграли на ней. Полагаю, нам необходимо закрепить успех бокалом Veuve Clicquot Ponsardin? А над вашим предложением посетить Лихой и своими глазами увидеть несметные чудеса я всенепременно подумаю. Только помните, умоляю, что я не столичный обыватель, отупевший от шампанского и икры, и своего нынешнего положения достиг, пройдя через такие испытания, какие им и не снились, дешевыми фокусами меня не проймешь. Чутье подсказывает, что и вы изрядно натерпелись до встречи со мной, в ваших прекрасных глазах я вижу затаенную грусть. Если однажды вы будете готовы поведать мне о невзгодах вашей прошлой жизни, я всегда выслушаю вас, моя дражайшая баронесса. Дневник Марии З. До чего прекрасный нынче день! Сердце моё разрывается от радости и счастья! Петр Алексеевич сегодня обнял меня, и похвалил, и уверил, что я лучше Танюшки! Маменька и папенька постоянно укоряют и кивают на неё: мол, она и умнее, и красивее, и замуж точно выйдет, а я глупая и слишком люблю пирожки. Но Петр Алексеевич рассудил иначе, пусть теперь кусают локти. Мы с Танюшкой вышли во двор помочь маменьке, и она давай ворчать, что опять строили стрельбище. Петр Алексеевич был весь красивый и высокий, свои прекрасные локоны собрал на затылке в пучок, как маменька делает, когда ей некогда или лень возиться с прической. Но он вовсе не стал похож на маменьку или на какую-нибудь другую женщину, наоборот, ещё больше похорошел. Я невольно засмотрелась на него, и не сразу заметила даже пистолет в его руке, и, когда раздался выстрел, невольно вскрикнула и вцепилась в руку Танюшки. — Маменька просила не стрелять около дома, — сказала Танюшка. - Вон как вы Машу перепугали. Отчего все думают, что она умна? Весь дом принадлежит Петру Алексеевичу, и будь его воля, он хоть в гостиной бы развесил мишени. Однако Петр Алексеевич не стал говорить это, а вместо того улыбнулся ей так, что любое сердце бы растаяло, и произнес: — Не желаешь ли попробовать? Лицо у Танюшки сделалось совершенно ошашелым, и любой, увидев её, уверился бы в том, что она совсем глупая. — Что вы, Петр Алексеевич, как можно! — воскликнула она. — Погляди-ка, — сказал Петр Алексеевич и поднял большой пистолет с деревянной рукояткой так, чтобы она как следует разглядела. — Это американский ривольвер Кольта. Пётр Алексеевич, конечно, тоже хорош, разве можно таким увлечь Танюшку, она же дурища и трусиха. А мне сделалось интересно, и не только потому что Петр Алексеевич рассказывал. — Это для дуэлей? — спросила я. Петр Алексеевич участвовал как-то в дуэли и ранил противника, будучи сам едва живым, они с папенькой иногда вспоминали про это. Он глянул на меня с удивлением, будто первый раз увидел, и произнес: — Нет, Машенька, дуэльные совсем иные. А это даже не пистолет, это ривольвер, видишь круглую штуку? Там внутри патроны, много. Из таких по нашим солдатам англичане стреляли в Крыму. Тяжело было его достать, да и дорогой, сталь хорошая, американская. Но зато из него можно много раз подряд выстрелить. Ну так что же? Это он вновь обращался к Танюшке, но я набралась смелости и попросила: — Можно я попробую? — Ты что? — запричитала Танюшка, и глаза у неё стали большущие, как у совы. Петр Алексеевич тоже удивился, оглядел меня с некоторым сомнением, но в конце концов согласился: — Раз ты желаешь, Машенька… Иди-ка сюда… Ноги мои стали как у тряпичной куклы, уж не помню, как я подошла и встала рядом. Он вложил мне в руки ривольвер, поднял, не убирая своих ладоней с моих, посоветовал, как прицелиться. — Ты хорошо стоишь, — произнес он с удивлением. Откуда ему знать, что я многократно подглядывала, когда он в очередной раз выходил во двор пострелять, и запоминала, как он ставит ноги, как держит пистолет, как щурится. — Я поддержу тебя, с непривычки можешь и не устоять от отдачи, — сказал Петр Алексеевич. — Смотри, как надо начинать. Я всё сделала, как он сказал, нажала на спусковой крючок, и меня словно по рукам ударило, а в ушах зазвенело. Я пошатнулась даже, но Петр Алексеевич поддержал меня. Он касался, он обнимал меня! — В молоко, — произнес он весело, и хоть я не видела его лица, но по голосу поняла, что он улыбается. — Давай помогу, но прицелиться ты должна сама. Теперь я знала, что держать ривольвер надо крепче. Очень тяжелый он был, ривольвер Кольта, и боль в руках оказалась такой сильной! Когда они с папенькой стреляли, то иногда жаловались на "отдачу" и трясли кистями, а вот оно как оказалось. Но Петр Алексеевич удерживал меня, я чувствовала его тепло, всё как в моих мечтах! Ради этого стоило перетерпеть все муки. Было стыдно промахнуться повторно, и я прицелилась изо всех сил в красный кружок на доске, и снова нажала на крючок. Грохнул выстрел, по рукам ударило с новой силой. Как же он терпит, когда сам стреляет по часу? Когда пороховой дым чуть рассеялся, стало видно, что выстрел мой пришелся чуть выше кружка. Петр Алексеевич присвистнул. — Вот это глаз, Машенька. Тебя Архип Николаевич наверняка тайно обучал, а мне и не докладывал. Ещё раз сама попробуешь своими силами? Опусти пока руки, передохни, и сама ещё раз, давай. Я встала поустойчивее, потому как он отошел в сторону, и нельзя было опереться. Подняла тяжеленный ривольвер и подумала, что если так постоянно стрелять, то руки станут сильные и привычные. Ах, какие же руки у Петра Алексеевича! Однажды я видела, как он во дворе учил фехтовать папеньку, а потом, когда они устали и взопрели, велел принести воды, снял себя рубашку, и я увидела его полуодетым! Руки у него были такие красивые, и теперь я знаю, это потому что он много тренируется, саблей машет, из пистолета стреляет, а когда и боксирует. Мои руки совсем не похожи, толстые и белые, наверное, так и должно быть у женщины, но я так хочу тонюсенькие, как у Танюшки или Аглаи Петровны. Я выстрелила, но снова угодила выше кружка, в то же самое место. Однако Петр Алексеевич не выглядел разочарованным, наоборот, он посмотрел на меня, как никогда прежде. Он произнес: — Это уже не случайность… А ну-ка давай попробуем другой… — Я тоже хочу! — запросила Танюшка, потому что она любит, когда хвалят её, а не меня. Наверное, она надеялась, что у неё всё получится точно так же, а то и лучше. Петр Алексеевич забрал у меня ривольвер и уже ей объяснил, как надо стоять, как целиться, на что нажимать, и её поддержал. Но когда она выстрелила, то испугалась, взвизгнула как дурочка и уронила ривольвер на землю. — Что же ты, Танюша, — с укоризной произнес Петр Алексеевич и поднял его, осторожно погладил, утирая пыль. — Вещь дорогая и редкая, нельзя с ней так. — Простите! Я обещаю вам, что удержу! — затараторила она, но Петр Алексеевич убрал ривольвер в коробку, одну из тех, что стояли на специальной стойке перед ним. В каждой лежали разные пистолеты, а с ними всякие мешочки, отвёрточки, чтобы разбирать и собирать оружие. — Вот из такого попробуй, — сказал он и дал ей другой ривольвер — я узнала по цилиндрику под дулом и теперь видела разницу между обычным пистолетом и таким, из которого можно стрелять неоднократно. — Это уже наш, тульский, почти копия. Не такой красивый, но стреляет как надо. Он снова показал ей всё, и помог прицелиться, и за руки держал, но конечно у неё ничего не получилось, и она снова вскрикнула от выстрела и от грохота. — Больно, — пожаловалась она, и Петр Алексеевич сказал: — Довольно, барышни. — Нет! — воскликнула я. — Пожалуйста, можно ещё попробовать? — Маша! — сказала Танюшка маменькиным голосом, как всегда, когда я что-то не так делаю, а Петр Алексеевич сказал: — Не знаю, Машенька, а как же твои руки? И от выстрелов не оглохла ещё? — Нет-нет, всё хорошо! — поспешила я заверить его, и он с некоторым сомнением, но согласился. Танюшка встала сбоку с кислым лицом и только вздрагивала от выстрелов, а Петр Алексеевич дал мне выстрелить из тульского ривольвера, а ещё рассказал про французский Лефоше, и один раз я выстрелила из какого-то американского с двойным названием, что-то на «С», и сказал, что такие сейчас у нашей армии. — А вот такой для дуэли, Машенька, — сказал он и показал мне очень красивый пистолет с серебряными насечками. — Выстрелить можно всего один раз. Попробуешь? И хватит с тебя оружия на сегодня. Только я нажала на спусковой крючок, как кто-то вскрикнул, и я попала совсем в край доски-мишени. Думала, что это снова Танюшка, но то была маменька. Они с папенькой, оказывается, стояли и смотрели. Маменька, вся белая, прижала руки ко рту, а у папеньки были смешные круглые глаза. — Что же это вы такое творите, — сказал папенька. — Я терпел-терпел твоё стрельбище во дворе, пока ты слуг и барышень моих пугал, но это уже ни в какие ворота, братец! Петр Алексеевич обнял меня за плечи, по-настоящему обнял, как обычно обнимал папеньку, и сказал: — Дочка твоя стрелок от Бога. Кавалерист-девица Дурова растет! — А ну иди сюда, Маша! — закричала маменька, а папенька замахал руками на Петра Алексеевича: — Ты, брат, свои донжуанские штучки оставь заезжим красавицам, а дочку мою не трогай. Маша, Таня, кого мать на помощь звала? Всё лицо мое горело, как в огне. Пётр Алексеевич убрал руку с моих плеч и подтолкнул к маменьке. — Эх, показал бы я тебе ещё парочку ривольверов, Машенька, но матери надо помогать. Ничего, в следующий раз, - произнес он напоследок. Маменька вцепилась в мою руку и потащила прочь, ругая по дороге за перепачканное платье и за то, что я поддалась на уговоры Петра Алексеевича, а порядочным девушкам нечего делать около него. Маменька отчего-то недолюбливает Петра Алексеевича, и они с папенькой неоднократно говорили о том, чтобы уехать из Лихеевки, но папенька всё убеждал маменьку остаться. — Никаких следующих разов! — крикнул папенька, но он сам уже улыбался, а Петр Алексеевич ответил ему со смехом: — Ещё спасибо мне скажешь, когда вокруг Маши начнут женихи виться. Маменька уводила нас, и она пробормотала себе под нос так, что слышали только мы: — Женихи… Какие у вас женихи? Никто таких непутёвых замуж не возьмет. Час назад звала! Танюшка заныла, что я виновата, потому что она давно хотела уйти, а я не давала. Но маменька стала ругаться, что от неё тоже порохом пахнет. Потом мы помогали маменьке мыть посуду в большом шкафу. Сколько в доме слуг, а маменька говорит, что сервизы дорогие, и не приведи Господь его побьют. И что же, я разбила две чашки, потому что только и думала, что о Петре Алексеевиче, и потому что руки мои покраснели и болели. Маменька отругала меня и отправила в свою комнату, и я села у окна с книжкой, вся в непонятной истоме, и все мои мысли были только о Петре Алексеевиче. Люблю ли я его лишь оттого, что сердце моё уже созрело для этого чувства? Могло ли так случиться, что я перечитала романов и захотела себе непременно судьбы безнадёжно влюблённой? О нет, нет-нет-нет. Меня окружают другие мужчины, вот, par exemple * ("например" - фр.) monsieur Babineaux, он не слишком старый, и статный, и улыбается приветливо, а умный какой, пять языков знает, учит меня и французскому, и английскому, и немецкому! Или наш учитель музыки, едва старше Танюшки, хорош лицом, и никогда не бьёт по пальцам, как прежний. Пусть он влюблен в Танюшку, однако и у Петра Алексеевича есть Аглая Петровна, а ещё поговаривают, что прежних любовниц у него была тьма! Или вспомнить нашего конюха Зияда, он из местных, однако обходителен, хорош собой и по-русски говорит бойко. Существует же запретная любовь между барыней и конюхом? Я читала о такой, хоть то был и садовник. Однако никто из них и близко не сравнится с Петром Алексеевичем в красоте и уме, никто не умеет столько всего, и никто не читал столько книг, как он. Однако, пока я писала эти строки, раздался робкий нетерпеливый стук в дверь, сердце моё заметалось в груди как испуганная пташка. Я метнулась к двери, прильнула к ней и прошептала: — Кто здесь? — Это я, любимая, — отвечал самый чарующий голос с той стороны. Конечно, это был он, Петр Алексеевич. Я распахнула дверь и кинулась в его объятия, и наши уста и души наконец соединились.