Три души

Запись в бумагах Симона Каддахми Аглаю Петровну я знаю ещё с тех времен, как был юнцом-письмоводителем при своем участке. Я хаживал в её трактир попить чаю и послушать людей, а она подкармливала меня черствыми баранками, потому что денег ни на что, кроме чая, у меня не водилось. Нынче я навестил её в ресторане при гостинице Л. Спросил у румяной девицы, почём жаркое или антрекот, попросил налить мне лишь чаю и заодно кликнуть Аглаю Петровну. Выйдя ко мне, она усмехнулась при виде стакана. — Извини, Симон Стамирович, баранок не найдется. Наши гости птицы высокого полета. А чаю заказывай сколько хочешь. — Попей и ты со мною, — попросил я. Она села напротив и сразу посмурнела. — Знаю, зачем ты пришел. Только нечем тебе помочь, разве что советом — оставь Петра Алексеевича в покое. Не убивал он твою старушку. Совсем по-другому я собирался начать разговор. Издалека, с дружеской беседы. Но раз уж она начала в лоб, я не стал отставать. — Его видели в ашабе, видели у её дома, и видели, как он на лошади ускакал прочь. Но никто не знал тогда, что он сотворил, и почти весь ашаб спал, а то подняли бы шум и догнали. — Значится, в самую темень кто-то глазастый различил, кто и как около вашей фариат вертелся... Чудны дела твои, Господи, — произнесла Аглая Петровна со смешком. — Горный ашаб освещается по ночам что твоя Москва. По старинке маслом фонари заправляете, или по-модному, газом? — Его опознала праправнучка, которая спала в её доме, он не заметил её под одеялами, она видела его едва ли не как я тебя сейчас. Совсем ребенок, Аглая, ты бы знала, что с ней сталось, когда ей показали Л. снова. Фариат били, душили, ей почти оторвали руку, и размозжили череп, — сказал я. — Она была старше нас с тобой и Л., если сложить наши три жизни вместе. Она перестала улыбаться, но упрямо покачала головой. — Нет, он никогда бы не совершил подобное. Да и зачем, скажи? Что ему делать в ашабе, для чего мучить твою старуху? — Она знала что-то нужное ему, страсть какое нужное. Умракан знала всё про эту землю, про этих людей, кто здесь жил с начала веков. Всех местных детей носили к ней на благословение, и даже отец носил меня к ней, хотя мать была против. Возможно, Л. желал узнать у неё, как ему добраться до Мануза и исполнить желание. Возможно, он верил в это. Аглая Петровна лишь рассмеялась. — Вот уж кому грех жаловаться на жизнь и просить демона. Ладно ты Петра Алексеевича невзлюбил, но сам себе скажи, разве способен он кого-то лишил жизни, да ещё так жестоко? О, как же я был уверен, особенно после рассказов про военные подвиги Л. и истории с подземельем, в которое вошли шестеро, а выбрались двое с половиной. Однако вместо того я напомнил Аглае, что случилось с ней самой. — Твоего мужа он убил. Сколько лет ты вдова? — Так он мне величайшее благо оказал, — отвечала Аглая Петровна со злой усмешкой. — Освободил меня от злодея. Или не помнишь, каков был мой муж? Если бы не Петр Алексеевич, я бы сама грех на душу взяла да прирезала его, пока спит. Что смотришь, Симон, осуждаешь меня? С её покойным мужем я был знаком не понаслышке и никак не мог бы попрекнуть её. Однажды он осерчал на Аглаю Петровну и начал избивать её в трактире при всем честном народе, да так, словно непременно желал убить. К моему ужасу, никто не пытался остановить его, наоборот, смеялись и подначивали, чтобы научил жену уму-разуму. Я вступился за неё, не слишком надеясь победить. Покойный был мужчиной крупным, выше меня на голову и вдвое шире в плечах. Я лишь желал каким угодно образом остановить избиение, и мне удалось, потому что он принялся за меня. Так я попробовал силу его кулаков и заодно узнал, что даже после подобного насилия человек может остаться жив. Страшно представить, сколько подобного пережила Аглая Петровна. Теперь она похорошела, обрела лоск, свойственный людям с достатком, и держалась с достоинством. Черные косы короной возлежали на голове, на щеках, свежих, будто у восемнадцатилетней, играл румянец. Никто не поверил бы, что лет пять назад её прилюдно таскали за волосы и охаживали сапогом. Ко мне после того случая она сохранила симпатию, однако это не могло перевесить чувств к Л. — А замуж больше я и сама не хочу, — сказала Аглая Петровна. — Много радости снова стать чужой вещью. Петр Алексеевич со мной добр, но все вы добрые да ласковые до поры, пока не женитесь. А что любовница, и приличные господа меня на званые ужины не зовут, так я сама не хочу, дел больно много. Да и какая с них радость… С этими словами она понялась и ласково потрепала меня по руке. — Что до той ночи, то со мной он был, Симон. Длинная выдалась ночь, и всю её провел он со мной, в моих объятиях. Должно быть, на моем лице отразились все чувства, и она добавила: — Прошу тебя, оставь его в покое — ради себя, ради твоих родных. Петр Алексеевич человек… хороший и ради близких хоть в чистилище отправится, но очень уж мнительный, что у него в голове творится — страх один. Придумывает себе много и сам себя убеждает, что это правда. Если он решит, что ты враг ему и строишь козни, то тебе придется худо. Прошу тебя, Симон, ради всех святых, ищи в другом месте. Здесь ты найдешь себе одни беды. Так я ушел ни с чем. Мужа её в самом деле никто не любил и слёз по нему не лил. Да и что за смертоубийство, когда пьяный попал под ноги лошадей. Надо признать: я не представлял себе, за что она полюбила мерзавца Л. и какие мои доводы могли заставить её открыть мне правду. И всё же пара мыслей после беседы с Аглаей Петровной у меня появилась, более того, это куда лучше моих версий. Л., по её словам, мнителен и сам себе придумывает врагов. Мог ли он решить, что Умракан замышляет что-то против него? Вполне, и в порыве ярости, сам себе придумав неведомые опасности, зверски прикончил её. Недолго вам осталось торжествовать и радоваться, господин Лихеев, справедливость обязательно восторжествует. Дневник господина Л. Поездка к источникам выдалась приятной: там встретил я прехорошенькую графиню N, которую не видел со времен нелепого появления носатого сыщика в гостиной. Она грустила в беседке около сернокислого источника, почти не слушая, что ей говорила Анна Владимировна, старая подруга моей покойной тётки. — Петенька! — воскликнула она, увидев меня, и всплеснула руками. — Вот так совпадение, я в этот самый миг начала говорить N., что завтра званый вечер в Лихеевке. Она улыбалась мне морщинистым ртом, своими бескровными старческими губами, и хлопала по спине, как родного сына. Когда Кристина оболгала меня, а тётка закрыла двери в Лихеевку, Анна Владимировна отворачивалась от меня на улице, поджимала свои лиловые губы. И вот спустя двадцать лет лебезит и мечтает женить меня на своей внучке. Я люблю смотреть на подобных ей сверху вниз, поощрять их пресмыкания, представлять, как они боятся постоянно, что я припомню. Но я не злопамятен, да если и припоминать каждому, кто бросил в меня камень, то я рассорюсь со всем городом. — И что же ответила вам графиня? Что непременно осчастливит меня своим присутствием? — спросил я с вежливой улыбкой. Графиня приподняла брови в притворном удивлении; она была на удивление холодна, хотя в вечер нашей встречи казалась весьма ко мне расположенной. Анна Владимировна поквохтала надо мной, снова похлопала по спине и наконец отошла по чьему-то зову. Мы остались в беседке вдвоем, в легкой весенней тени. — Так что же, смею ли я надеяться увидеть вас завтра? — спросил я; графиня ответила легкой полуулыбкой, покрутила в руках кружку. — Возможно, Петр Алексеевич, — наконец обронила она. — В мой прошлый визит я наблюдала знатный спектакль с этим неожиданным разоблачением, будто со сцены столичного театра. — Меня никто не разоблачал, — возразил я, слегка задетый. — Я о том сыщике, который разоблачил сам себя. — Она помрачнела, взглянула на меня прямо. — Зато вы дурно отозвались о покойнице. Мой светский разговор с красивой женщиной совсем не клеился, и вместо привычных вежливых фраз я тоже решил ответить напрямик. — У меня были причины её не любить. Она причинила мне большое зло. — Так значит, у вас в самом деле были мотивы? Застигнутый врасплох, я расхохотался. — Бог с вами. Вы точно N., а не тот надоедливый юнец под маской? Я не удивлюсь, если однажды он проберется в дом под видом молочницы и в неожиданный момент выпрыгнет на меня прямо из кувшина. Графиня улыбнулась чуть шире, но холодок в ней ещё чувствовался. Поразительная красавица, рядом с ней я ощущал себя восхищенным юнцом, пусть она была моложе Аглаи. И слишком умна для легкомысленной беседы. — И всё же, какое зло вам могла причинить древняя старуха? — спросила она безжалостно, и после некоторого колебания я ответил. — Она… Она прокляла меня. Графиня вскинула брови, сжала кружку в своих тонких пальцах. — Вы верите в это? — Я ощутил это на себе. Магия удзугских ведьм чрезвычайна сильна вне зависимости, верим ли мы в неё или нет. — Но разве после её смерти проклятье не должно было оставить вас? — перебила графиня нетерпеливо. — Не думаю, что оно прошло, слишком уж сильное. Ну что же, значит, с'est la volonté de Dieu*. Я и так пожил достаточно. (*Так угодно Богу, фр.) — Но как же… Подождите… — растерянно сказала графиня, когда я поклонился ей и отступил. Ко мне навстречу уже спешил Закарчук. — Вы придете завтра? — Я приду, — твердо произнесла она. Когда с Закарчуком мы шли к экипажу, он хлопнул меня по спине, ровно как Анна Владимировна до того старческой лапкой. Однако рука у Закарчука была крепкая и большая, как медвежья лапа. — Это что же ты, подлец, делаешь? — спросил он, оскалившись в недоброй усмешке. — Аглая Петровна всё утро доходы с расходами сверяла, не разгибая спины, а ты с молоденькими графинями шашни крутишь? — Я всего лишь спрашивал, смогу ли увидеть её завтра в Лихеевке. Такая гостья подняла бы niveau** званого вечера. **(«уровень», фр) — Знаем мы твоё niveau, — пробормотал он, нахмурившись. Забавно через годы вспоминать, как я был робок с женским полом в юности, пока Закарчук рассыпался в комплиментах, премило острил и был душой компании любого дамского общества. Уже двадцать лет как он верный муж и примерный семьянин, и нынче уже меня обвиняет в распущенности. Спроси кто, почему я никак не найду ту любовь, о которой столько написано, едва ли я смогу ответить, признаться честно самому себе. Две женщины тому виной, две женщины из далекого прошлого, одна покинула наш мир, а другую я не видел очень долгое время и не поручусь, что она до сих пор жива и в добром здравии. Всех, с кем меня сталкивала жизнь, я до сих пор сравниваю с ними, и если женщина влюбляется без памяти, я считаю её недалекой, ведь она не разглядела тех изъянов, что увидела Кристина и за которые она презирала меня. Или я считал эту любовь недолговечной, потому что Наденьке хватило лишь одного-единственного навета, чтобы посчитать меня виновным во всех грехах. Если женщина, напротив, остается ко мне равнодушна, я снова вспоминаю Кристину и подозреваю предубеждение. Разумеется, внешне я приветлив, обходителен и никак не выказываю истинных чувств, и все же некоторые, вроде жены Закарчука, со временем меня разгадывают. Что до Аглаи, то она настоящее сокровище для любого смертного. Я знаю, что она любит меня и ни разу не дала повода усомниться в обратном, и она достаточно умна, чтобы видеть все мои несовершенства и пороки. И всё же я никак не могу побороть разочарование каждый раз, когда она говорит о чувствах, когда ведет себя со мной нежно и ласково. — Перестал бы ты мучить её, братец, — не унимался Закарчук, когда мы уже ехали прочь от источника. — Выдал бы замуж за хорошего человека, а сам спокойно кокетничал с графинями и скучающими вдовами. — Кто из нас ещё кого мучает, — ответил я. — Оставь меня, Христа ради, я же не осуждаю твой брак, хотя из всех женщин России ты выбрал худшую. Он с удовольствием рассмеялся и снова размашисто хлопнул меня плечу. — Наташенька того же мнения о моем выборе друзей. Ладно, братец, дело твоё, я лишь беспокоюсь, чтобы не было тебе сегодня головомойки. Бесцеремонный и назойливый мой друг, знал бы ты, кто из нас кого мучит. Сколько раз Аглая, исстрадавшись от собственной ревности, объявляла, что оставляет меня, а я, устав от уговоров, отпускал её. И сколько же раз она потом возвращалась, упрашивала простить ей все подозрения и оскорбления в мой адрес. Хочу ли я расстаться с ней насовсем? Лучше неё, любящей меня таким, каков я есть, не найти, однако если вечное одиночество сопровождается вечным покоем, я выбрал бы его, не задумываясь. Письмо от госпожи V. господину Т. Вот вы и показали свою истинную натуру, дорогой мой. За пышными словами о вашей преданности и готовности помочь одна лишь пустота. Вы знаете мою печальную историю, какие горести мне пришлось вытерпеть по вине этого человека, однако отказываете мне в праве на месть. Увы, всю свою жизнь я встречала лишь таких мужчин, и меня отнюдь не удивляет ваше предательство. Вы такой же, как все они, хоть и считаете себя ловчее, изворотливее… Ах, простите, я хотела написать «умнее». Однако если вы не причинили мне вреда, кроме разбитого сердца, то ещё сделаете это в будущем. Вряд ли вам будет это интересно, однако я встречала его на днях на одном приеме. У него положение в обществе, семья, богатство, он, как выражаетесь вы, «олимпиец». Сперва он не узнал меня, и я в ужасе попыталась скрыться. Однако, пока я путанно объясняла хозяйке дома, почему покинуть её, он наконец заметил меня, и дьявольская усмешка появилась на его губах. — Боже мой, господа, кого я вижу! — громогласно провозгласил он. — Женщину, место которой в публичном доме! Все взгляды обратились ко мне, начались перешёптывания, удивленные восклицания. — Как же так вышло, что эта блудница оказалась в приличном обществе? — продолжал мой мучитель. — Неужели вы не знаете её историю? — Просим, просим вас рассказать! — раздались голоса со всех сторон, даже хозяйка дома присоединилась к просьбам. Я пыталась возражать, оправдаться, но мои слабые просьбы утонули в хоре глумливых насмешек. С огромным трудом, оставив в удерживающих меня руках клочья одежды, я вырвалась от этих жестоких людей и кинулась прочь, и опомнилась только дома. Кажется, я даже не взяла экипаж, а добралась пешком. Сейчас я в спешке и слезах собираю вещи, ведь оставаться нет никакой возможности. Надеюсь, вы хоть иногда будете вспоминать женщину, которую погубили своим бездействием. Я же никогда не забуду того, кто хоть на миг воскресил в моей душе надежду на то, что остались в мире истинные мужчины. А я ведь даже не просила вас исполнить всё собственноручно, вы должны были всего лишь помогать моему человеку, однако вас не хватило даже на такую малость. Прощайте! Письмо от господина Т. госпоже V. Прошу вас дать мне последний шанс доказать мою преданность. Я согласен на всё. Приказывайте. Дневник господина Л. Мои старые записи, выцветшие чернила на замызганной бумаге. Порой едва различимые буквы, порой пол-листа залито вином. Я писал по вечерам, отмеряя каждый прожитый день, посредством письма пытаясь остаться человеком при здравом уме и памяти. Я наткнулся на них, когда разыскивал нужные документы, и не сразу понял, что это. Подумал было выбросить, но вчитался и вспомнил то чувство отчаяния, что пронизывало всё мое тогдашнее существование. А Черный — был ли он на самом деле или являлся мне в пьяном бреду? Отчего я, даже не зная о смерти дяди, не то что об обстоятельствах его гибели, видел его обгоревшим и с верёвкой на шее? Всё словно не со мной, всё в тумане. Любовь к злодейке, пещера, демоны? Но если всё привиделось, то как умерла Наденька, на могилу которой я хожу каждый год? И откуда у меня чудесная способность самоисцеляться? Со времени моего визита к Манузу ни единого дня я не болел, все неглубокие раны, от царапин до порезов, быстро заживали, и даже про похмелье наутро я забыл. Точнее будет сказать, что и опьянение моё длилось совсем недолго хоть от пары бутылок вина, хоть от ящика. Разум лишь слегка приятно затуманивался, и спустя час я снова был свеж и бодр. Однако письмо снова нужно мне как возможность сохранить себя. Посреди званых вечеров, светских бесед, совещаний я не тот, кем являюсь. Я не душа компании, не праздный аристократ, и с Аглаей я не любящий супруг, хотя слишком уважаю её, чтобы изменять. С дочерями Закарчука я не любящий дядюшка, я отпускаю при них неприличные шутки, обучаю стрельбе, дарю книги, а не драгоценности. Лишь здесь, на бумаге, я остаюсь собой — человеком, которого тяготит шумное общество, который выучил его правила, но не принял их. Который все званые вечера променял бы на один вечер с книгой у камина. Который не способен дать любящей женщине хоть каплю ответного душевного тепла. Пускай. Я так часто укорял за себя за то, что я не таков, как все, что осознал наконец: это окружающие не такие, как я. Им непременно нужно собираться вместе и шуметь, и выпивать, и есть не в меру, и обсуждать чужую жизнь и последние газеты, ах как нам помочь сербам против головорезов-мусульман, коли мы первые среди христиан в мире. Я устал и от сплетен, и от новостей. Мир движется по спирали — мы наконец-то закончили войну на Кавказе, однако снова воюем с турками. Я хочу, чтобы этот мир замер, и я мог наконец перевести дух. И когда я сажусь за стол, беру лист бумаги и перо, время словно замирает и дает мне немного вечности, шепотку абсолютного покоя.