Три души

Из записок генерала Лихеева Величайшая трусость и ошибка не добить варваров после того, что они учинили в крепости. Новый комендант блеет словно овца, упрашивает поберечься. Казнь всех родственников этой «небесной» сволочи якобы повлечёт за собой огромное возмущение среди удзугов. И если ранее поддержки повстанцев у населения почти не было, то после все они возьмутся за оружие. Так отрубить им руки, чтобы нечем было сражаться! Однако мне дали понять, что императрица крайне недовольна мной, поскольку в моём присутствии была захвачена крепость и учинены зверства над её обитателями, и продолжения она не потерпит. Потому я велел отсечь головы всем трупам, насадить их на колья и выставить перед крепостью, а после привести всех детей зачинщиков, чтобы они увидели, какова судьба тех, кто поднимает руку на русского человека. На древка же нацепили их голубые тряпки, нарукавные повязки «небесных герезов». Когда всех детей собрали в толпу под причитание матерей и старух, то объявили им, указывая на головы, что останки закопают глубоко-глубоко, и бунтовщики превратятся в подземных герёзов. Несмотря на то, что почти всё местное население мы покрестили, среди этого дикого люда полно тех, кто верит в своих горных демонов. — Ваши отцы были убийцами и негодяями, они зарезали коменданта и его жену на сносях, и малых детей их, и без счёта солдат, которые защищают вас. Но русские люди милосердны и справедливы, и ни вас, ни ваших матерей я не трону. Однако помните о судьбе тех, кто осмелится на злодеяние. Такую речь я произнес в надзидание им, и они внимали молча, и никто из дикарских детей не выказал ни капли страха, и никто не проронил ни слезинки. Как говаривал я, все дикари, от мала до велика, как звери, всё человеческое, праведное, христианское им чуждо. Один из них лишь залопотал что-то на своём, замахал руками, и взвыла в толпе его мать, и кинулась к нему через солдат, и захлопнула рот ладошкой. Однако он продолжал буравить меня своими чёрными как уголья злыми глазами, пока мать не утащила его прочь. — Чей сын? — осведомился я у одного из местных, кто помогал собирать маленьких оборванцев. Тот отвечал, что мальчишка из семьи Каддахми. — Сын Вахида Каддахми, главаря? — переспросил я, потому что, пусть все эти черти были на одно лицо, но у этого я увидел знакомые черты. Он подтвердил, но уверил, что в семье Каддахми больше не осталось мужчин, а мальчишку обязательно выпорют, чтобы и мысли не осталось дерзить. Будь моя воля, я велел бы немедля вздёрнуть щенка Каддахми. Не приведи Господь, не в этом, так в следующем поколении созреет новый ядовитый плод, и уже сын или внук мой скрестит оружие с отродьем Каддахми. Дневник господина Л. Дом мой нынче тих и тёмен, отныне здесь живут лишь слуги да мы с Евгением. Иногда во снах, когда не мучает зовущий свет, мне видится, как глубоко-глубоко внизу под Лихеевкой, заточённое в камне, бьётся огромное уродливое сердце. Чёрные жилы его полны гноя вместо крови, они тянутся вверх и врастают прямо в камень, и питают его ядом. И сами собой проступают на стенах нечестивые знаки. Отныне нет у меня больше друга, и нет дочерей, его дочерей, есть лишь несносный, грубый, порочный сын. Со стыдом и раскаяньем вспоминаю я, как направил пистолет в сторону Закарчука и что случилось после, как помешал он мне совершить задуманное. Узнав о предстоящей дуэли, Наталья изо всех сил пыталась отговорить Закарчука, грозила всеми карами небесными, клялась уйти от него, но он был непреклонен. Евгений, как нашкодивший кот, не показывался на глаза, лишь слуги носили ему в комнату поесть. С содроганием я вспоминал, как мечтал о том, чтобы женить его на Татьяне. Ох, как же прав был Закарчук, напоминая мне о том, кто воспитал его, кто взрастил! Каких же трудов будет стоить вытравить из него весь яд Кристины! Дуэль должна была состояться во внутреннем дворе ранним утром — там же, где мы договорились до дуэли. Наталья однако не сдалась и вышла, и вывела обеих дочерей, заплаканных и испуганных. Татьяна, любопытная и живая девочка, любительница сплетен (вся в отца!) спала с лица и на меня старалась не глядеть. Машенька вовсе подурнела и захворала: лицо красное и нос распух, как бывает от простуды или сильных слёз. Растрёпанные волосы кое-как заплетены в косу, шаль укутывает по самые уши; уж она-то глядела на меня во все глаза, и никогда не видел я столько злости, и не подумал бы, что всё это в ней есть. Помню, мне подумалось тогда мимоходом, до чего же страшна месть отвергнутой женщины и до какой трагедии довела Машенькина легкомысленность. Был приглашен и доктор Дубовинец, и он стоял на крыльце по правую руку от Натальи с дочерями, растерянный и заспанный. Происходящее было дико ему, и поначалу он пытался отговорить нас, лепетал: «Одумайтесь, господа, какая дуэль в наше время!..» Бедолага, он всё сторонился меня после визита к графине, когда я попросил помочь ей избавиться от ребёнка, а нынче я втянул его в другую нехорошую историю. Наконец он смирился с неизбежным и даже согласился стать секундантом. Я был словно во сне, одном из своих ночных кошмаров, и всё казалось, что вот-вот и мучение закончится, и наступит утро, и не нужно будет выбирать между Закарчуком и Евгением, и стреляться. Я очнусь в своей постели, и Аглая будет дремать рядом, разметав черные косы по подушке. Однако доктор отмерял десять шагов, как мы и просили, после безуспешной попытки уговорить нас на двадцать. Тяжело вздыхая, он вытащил монетку и попросил господ дуэлянтов загадать сторону. Закарчук загадал орла, но когда доктор показал ему сверкающий герб на реверсе, чуть побледнел, сжал челюсти и коротко кивнул. Когда он направил на меня свой пистолет, и весь мир сузился до размеров узкого чёрного дула, краем глаза я уловил некое движение и почувствовал волнение среди женщин. Тогда я обернулся, на мгновение оторвался от взгляда смерти. Мой сын, мой Евгений появился на балконе и теперь с хмурым видом наблюдал за происходящим, облокотившись. Волосы его были всклокочены, одежда в беспорядке, вероятно, его кто-то поднял или он услышал, едва проснувшись, о дуэли и поспешил… остановить её? О нет, он продолжал наблюдать молча, пусть и выглядел встревоженным. Неужели он не ожидал никаких последствий от совершённого им? — Ну же, — окликнул я доктора. — Подавайте сигнал, пусть это наконец закончится. Он поспешно хлопнул в ладоши, и сердце моё замерло в ожидании выстрела. Однако Закарчук так и застыл с пистолетом в руке. С такого расстояния промахнуться было сложно, и стрелял он неплохо, я научил его в своё время. Лицо его также не двигалось, стало как маска, и я не знал, о чем он думал в тот момент, насколько жаждал добраться до Евгения, насколько был обижен мной? — Давай же! — крикнул я и раскинул руки, чтобы ему легче было попасть мне в грудь. — Скорее, хватит мучить меня! Рука его задрожала, вдруг он отбросил пистолет с таким отвращением, будто то была ядовитая змея. — Считай это за выстрел, — угрюмо велел он доктору. — Теперь его черёд. Растерянный, доктор повернулся ко мне. Я кивнул. — Теперь мой черёд. Он подал сигнал, я поднял руку с пистолетом… и приставил к виску. Сердце моё не выдержало происходящего, я не желал убивать его за совершённое его дочерью и моим пустоголовым сыном, и единственным, кто заслуживал наказания, был я, только лишь один я, и выход мне виделся лишь один. Я услышал вскрик Закарчука, охи женщин за мгновение до того, как нажал на курок. Осечка! И в следующее мгновение он был рядом, и вырвал пистолет из моих ослабевших пальцев. — Что ты удумал такое, Пёрт Лексеич? Что ты, братец, не надо, не надо… Он обнимал меня, и успокаивал, и всё снова было хорошо и ладно, словно не случилось между нами ничего, никакой вражды, и я задыхался от облегчения. И потому, что все смотрели на нас, никто не успел остановить Машеньку. — Я этого так не оставлю! — воскликнула она, подобрав юбки и бросаясь к нам. До последнего ни Наталья, и Закарчук не догадывались, что она сотворит. А она подобрала отцов пистолет и, встав так, как я учил, прищурилась и выстрелила. Я успел лишь ахнуть, а Евгений на балконе пошатнулся и со стоном схватился за плечо. В голове моей тут же всплыло воспоминание: Рихард, мой враг, такой же высокий, рыжий и кудрявый, держится за плечо, корчится, между пальцами течет кровь, а я еле живой после избиения и бессонной ночи, стою напротив с дымящимся пистолетом. Всё точь-в-точь, и Машенька, которую надежно ухватил Закарчук, крепко сжимая её запястье с пистолетом, обращенным дулом вниз, глядит на него с торжеством, но сквозь злые слёзы. Шаль её сползла, на обнажённой шее виднелись розовые и лиловые пятна, похожие на синяки. Она невиновна, осознал я с ужасом. Глупенькая, мечтательная, читавшая о поцелуях только во французских романах, заикавшаяся при виде меня, она никогда бы, никогда… — Тварь… — простонал Евгений, морщась от боли, и согнулся, опираясь о балюстраду. По руке его из-под рукава текла кровь. — Чёртова тварь… Сама лезла ко мне… Как кошка… — задыхаясь от боли, продолжал Евгений. Машенька слушала его молча, подбородок её был гордо задран, в глазах — одно презрение. Закарчук побелел как полотно, но также не произнес ни слова. — Прости меня, прости… — пробормотал я, обращаясь не то к Закарчуку, не то к Машеньке, и бросился наверх, помогать сыну. Доктор поспешил следом. Мы усадили его на диван; рукав пришлось разрезать. — Хороший выстрел, — пробормотал доктор, разглядывая рану. — Заткнитесь, — сквозь зубы бросил Евгений и снова застонал, когда тот дотронулся до плеча. — Чёртова девка… Грязная уличная… — Замолчи! — приказал я; он злобно зыркнул на меня, но покорился. Пуля прошла навылет, не задев кости. После перевязки мой сын бессильно откинулся на спинку дивана. — Вели принести мне выпить, — капризно велел он. — Чего ты стоишь? Стоило ли пытать его расспросами в таком состоянии? Но я был слишком зол, чтобы жалеть его сейчас. — Это ты домогался её. Не она начала первой, а ты, всё ты. Она ведь даже не желала тебя? Он ответил недовольно: — О чем ты говоришь, отец? Она и мечтать не смела о таком, как я. — Не смей! — крикнул я. — Ты взял её насильно, верно? — Не успел, — отвечал он с неудовольствием. — Её сестра-дура всё испортила. — Но зачем, Евгений, зачем? Что тебе с неё, она же сущий ребёнок. Я думал женить тебя на какой-нибудь здешней красавице, любая сочла бы за честь, а ты!.. — Слишком уж она нелепа, эта Мария Архиповна, — произнес мой сын тоном, от которого я весь похолодел. — Никогда у меня не было такой уродки, было любопытно посмотреть, как такая страшилина устроена, что у неё под юбкой. — Боже мой, — пробормотал я, холодея. Мой ужас так явно отразился на лице, что Евгений усмехнулся побелевшими губами. — Таков я, отец, таким меня сделали. Что теперь, прогонишь? Я развернулся и отправился прочь. Мой сын сумел добиться того, о чем я забыл на долгие годы — он заставил меня осушить целую бутылку вина. Когда Наталья Закарчук подошла к беседке, где я коротал время, я примеривался ко второй бутылке. — Желаете выпить? — предложил я, протягивая её Наталье. Она покачала головой. — До чего же этот сопляк вас довел. В её словах не было ни привычной злобы, ни обиды, одна лишь жалость. И я наконец смог заговорить с ней искренне, от сердца. — Наталья… Мой сын — негодяй, прошу, простите меня за то, что я, который обвинял вас в неверии, сам не поверил Машеньке. Я заставлю его встать перед ней на колени, заставлю извиниться… Я произнес это и понял, что всё не то. Машенька, восторженная девочка, ещё не видевшая жизни, мечтающая о прекрасных принцах, навсегда опозорена, и никакими извинениями тут не отделаешься, ничего уже не спасти. — Заставлю его жениться. Пусть искупит свою вину, пусть… Наталья оборвала мою речь одной своей брезгливой гримасой. — Я вашего… сына и на пушечный выстрел не подпущу к Маше. Пусть нашу фамилию полощут в каждом дворе, но свою дочь ему я не отдам. Её слова ранили меня, но я не имел права злиться. — Будь по-вашему, — успокаивающе произнес я. — Моя вина в том, что случилось с вашей дочерью, я готов предложить свою руку здесь и сейчас. Сейчас готов идти к ней… — Вот уж кто хуже вашего отпрыска в качестве супруга, так это вы. Оставьте, это более не ваша забота. И не подпускайте Евгения к моей дочери, не вздумайте, ради его же блага. В следующий раз она не промахнется. Вы хорошо научили её... Серьёзно ли ранен ваш сын? — Он переживёт, — ответил я. — Но как же теперь?.. — А так, что мы, Петр Алексеевич, откланиваемся и переезжаем в дом Елены Николаевны. — У неё пятеро детей… — Уживёмся. В тесноте, да не в обиде. — А как же Машенька? — А что Машенька? — спросила она холодно. — Не ваша забота, хлопочите о своём сыне, Пётр, оставьте уже моих дочерей в покое. И забудьте, что Татьяна ваша крестница, дорогой кум. Забудьте о нас всех. И прощайте. — Постойте, Наталья… — сказал я, когда она обернулась, чтобы уйти. — Я хотел… Я так и не объяснился с вами за тот свой поступок, сколько лет прошло… Я был так жесток, но вовсе не оттого, о чём вы могли подумать… Это всё моя глупость… Она посмотрела на меня с легким удивлением и даже некоторым одобрением. — Вы правы, Пётр Алексеевич, — произнесла Наталья. — Много воды с тех пор утекло, вы были жестоким, но молодым и глупым. За это я давно вас простила. За сим, Пётр Алексеевич, я откланиваюсь. Если бы не эта безумная дуэль, мы съехали бы ещё вчера, Машеньку здесь мучают кошмары, она боится, что к ней снова явится ваш сын. Прощайте. — Прощайте, — ответил я бутылке, на дне которого было уже пусто. — Петя… — вдруг позвала Наталья, когда я решил было, что остался совершенно один. Она обращалась ко мне, как говорила с Машенькой совсем недавно, ласково и терпеливо, как мать с непутёвым ребёнком, но вместо возмущения я ощутил лишь бесконечную усталость. — Чего вам? Вы дважды простились, так оставьте меня наконец. — Как вы будете жить с ним? Он вьёт из вас верёвки, а вы и рады ему потакать. Он втянет вас в огромную беду, Петя, и никого не будет рядом, чтобы образумить вас. — Он мой сын, — ответил я устало. — И никого больше у меня нет. — У вас были мы, — произнесла Наталья со всё той же материнской мягкостью в голосе. — В радостях и горестях, через ссоры и примирения у вас всегда были мы. Вы человек мнительный, порочный, испорченный, но вы любили моего мужа и моих девочек, и потому я прощала вам многое и оставалась здесь. Даже когда вы привели Евгения, Архип убедил меня остаться, чтобы присматривать за вами и ним. Но Евгений рассорил вас с Архипом… — Он мой сын, — повторил я, потому что мне больше нечего было ответить. Она усмехнулась, но беззлобно; она сама была истощена и нашим многолетним противостоянием, и недавними событиями. — И как же вы собирались поставить его на колени и извиниться, и жениться на Машеньке?.. Ах, Петя, Петя... Ради Архипа, который по-прежнему любит вас, как родного брата, пусть и знает… слишком много. Мне не было дела до её намеков, я лишь махнул рукой, предлагая ей наконец покинуть меня. — И вот ещё что… Вашего сына недавно видели у его прошлого дома на Сосновой улице, вместе с дамой в чёрном, с лицом, прикрытым вуалью. Спросите его, кто эта женщина. Когда я наконец понял, о чем говорила Наталья, то повернулся к ней, чтобы расспросить подробнее. Однако она уже исчезла, оставив меня в одиночестве с этими словами и этой загадкой. Они покинули меня поздним вечером. Я сам запер ворота за последней повозкой, постоял у ворот. Мой дом, моё имение, гордость рода Лихеевых, стал пустым, грузным, слишком тяжелым для меня. Я снова отпер ворота, взял повозку и поехал вниз по дороге к городу. Прихватив в трактире три бутылки вина и оставив там экипаж, направился к Шовде. У самого берега в сумерках чернели останки флигеля, в котором я коротал когда-то свои безрадостные вечера. После того, как после смерти тётки я перебрался в имение, Абдул селил туда-то ещё кого-то, но когда они с Адиной начали работать на меня, и денег у него появилось предостаточно, совсем забросил его. Я уселся на прогнившее крыльцо, открыл одну бутылку и осушил её залпом. Разом нахлынули все воспоминания о том времени, я словно воочию увидел, как пытаюсь удержать Кристину, а она с жестокой улыбкой покидает меня, не сказав ни слова напоследок. Вспомнил, как я катался по полу и выл, словно дикий зверь, узнав о смерти дяди. Как пытался понять, видится ли мне Черный или на самом деле существует. Как писал-писал-писал ночами о том, что приключилось со мной за день, мешая случившееся с несбывшимся. Как читал письмо дяди, не веря своим глазам, и вышел отсюда с твердой убежденностью, что назад уже не вернусь. Почти так оно и вышло: когда я спасся из пещеры, то несколько дней отлеживался у Закарчука, а сюда заглянул лишь на час, чтобы забрать записи и стальное перо для письма, подаренное им. Я до сих пор им пользуюсь с тех пор... Удивительное дело, много лет назад здесь я чувствовал себя несчастным, но сюда же явился теперь, когда снова стало невмоготу. Что волновало меня в то время? Несчастная любовь к недостойной женщине? Эгоистичный старик, который мечтал от меня избавиться? Всё пустое, всё такое незначительное сейчас для меня с высоты прожитых лет. Мигрени? Глупость какая, переживать из-за больной головы. Недостаток денег, призрак голодной смерти? Ерунда, не страдай я по Кристине, давно устроился бы в кому-нибудь разгружать телеги. И ни Закарчук, ни Адина не дали бы мне умереть с голоду. Вот только их больше нет со мной, и даже Чёрного нет больше, одни развалины, ка моя нынешняя жизнь… Я вернулся за полночь и на парадной лестнице столкнулся с Аглаей; она находилась в необычной ажитации, волосы её были растрёпаны, платье в беспорядке, глаза красные и влажные. Едва завидев меня, она набросилась с кулаками. — Это ты, это всё ты! - восклицала она, барабаня меня по груди. Я схватил её за запястья и отстранил от себя, спросил, что случилось. Она вырвалась из мои рук и, рыдая, сбежала. Лакею, который подошел следом, я велел более не впускать Аглаю в мой дом. В гостиной горел камин, перед ним в кресле сидел Евгений, полуголый, с перебинтованным торсом, кровь его запачкала дорогую шелковую обивку. Ноги в туфлях он положил на французский перламутровый столик. Он поднял на меня свои ледяные глаза. — Где ты шлялся? — сказал мой сын. — Ещё и напился как свинья. У меня плечо кровит, а твою шлюху не дозваться.