На страже надежды

      За день до собрания Совета, — кое-кому хотелось бы начать его пораньше, но не у всех Капитанов выдалась возможность сорваться сию же секунду, — Андайн успела проделать работу над ошибками.       Прокатившийся по Приморью ураган, по милости которого чрезвычайное положение ввели в девяти из десяти районов города и пригорода, наравне с работающей во внештатном режиме службой спасения, не позволял Капитану Аластору покинуть свой пост вот уже вторые сутки. А возросшую в последнее время нагрузку со стороны преступной активности ещё не каждый корпус нивелировал так удачно, как Главный.       Андайн не без греха за душой посчитала это удачным стечением обстоятельств. Не ураган в Приморье, конечно. Пусть лучше Совет собрался бы в тот же час, чем сотнями ежедневно прибавлялись жертвы. Она ещё в первый же день направила в поддержку корпусу пол своего поискового отдела и отзывать их не собиралась. Размениваться на собственную выгоду чужим горем было ниже её достоинства. Чего не скажешь о Блуберри. Подпольная деятельность которого просто перекладывала из пустого в порожное.       Этими сутками дополнительной отсрочки она решила не пренебрегать. Порядок в любом случае должен был быть восстановлен. Да и капитанские обязанности с Андайн пока никто не снимал.       В первую очередь она распорядилась оповестить всех так или иначе причастных к рискованным контактам, что Блуберри был замешан в связях с преступниками. Больше и так обеспокоенным родителям и опекунам знать было не обязательно. С самим же фондом «Осуществи мечту» разговор был длиннее. И серьёзнее.       Отказываться от осуществления особенных мечтаний Фонд всеми правдами и не правдами упирался. Пусть и понимал всю рискованность их выполнения.       — Поймите, — в чувствах прикладывала старушка Мелони руки к дрожащей груди, — любая, даже самая безумная мечта, имеет право приносить ребёнку надежду!       Право приносить надежду она имела, осуществляться… Андайн свела брови над переносицей и покачала головой. По крайней мере один элемент риска, доставшийся ей по закону преемственности, она обезвредить могла. После такого скандального прецедента-то точно.       Должность Стража-волонтёра вычеркнут из штата Главного корпуса, и больше рычагов воздействия у Фонда на «Стражу» не останется. Это можно было бы считать торжеством Закона, если бы не тот крохотный факт, что поспособствовал вообще-то их появлению, не без влияния одного хранителя позитивных чувств, всё тот же засранец Инк, не ожидавший, что в конечном счёте этот геморрой повесят на него же.       — Думаю, она ему всё равно больше не понадобится, — с чистой совестью распрощался Инк с обременяющей должностью.       Андайн лишь сильнее свела брови. Ему может и нет. Если допустить, что единственной целью неугодного обществу альтруиста в этой благотворительной свистопляске было установить контакт с Найтмером, то да. Свою роль Фонд сыграл. Андайн бы перевернула эту страницу с чистой совестью, если бы это действительно было так.       На деле же всё оказалось не так просто. Помимо родителей, профилактические беседы были проведены и с детьми. И вот уже их отношение к этой истории с волонтёрством в целом и к Блуберри в частности говорило очевиднее некуда.       Все без исключения дети оказались сильно расстроены. Кто-то даже заплакал, кто-то наоборот разозлился и пошёл на попятную. С живым возмущением ребёнка, столкнувшегося с вопиющей несправедливостью, отстаивая чужие права, как себя самого:       — Вы не имеете никакого права его увольнять!       К сожалению, она имела. Дихан взъерепенился только сильнее:       — Он в сто раз лучше и достойнее любого из вас! Вы не можете просто сказать ему «нет»! Я всё равно буду с ним видеться. И Баха тоже будет! Нам всё равно на ваши запреты! И будет всё равно не только нам! Потому что так нечестно! Так просто нельзя!!!       Их родителям, к сожалению, не всё равно будет тоже. Дихан смотрел на неё взглядом, в котором столько всего готово было выплеснуться наружу. Чистое яростное желание добиться справедливости, чего бы это не стоило, вопреки всему тому глупому и неразумному взрослому миру, который так не любит признавать свои ошибки. Чем-то… так напоминающий Андайн себя.       Вот так делаться злодеем для узкого круга детей она никогда бы не подумала, что станет…       — Шухер! Ябеда-Андаина идёт!       По крайней мере не во взрослом возрасте точно.       Андайн усмехнулась. Сколько себя помнила, сиротки всегда разбегались в разные стороны, сверкая голыми пятками по пыльным улочкам, стоило ей показаться. Прятались за ветхими строениями, шкерились на крышах и всячески намекали тысячей и одним прозвищем, где они её хотели видеть.       — Злодейка! Порядочница! Законченная! Стукачка! Ябеда! — были лишь малой частью тех титулов, которыми её награждали сверстники.       В послевоенном поселении её, если честно, не то чтобы любили. Единомышленников у неё не было, друзей, как следовало, и того подавно. Маленькую Андайн это задевало сильно, хоть и было взаимно.       Пока, в большинстве своём, предоставленные самим себе сиротки выбирали преступно-разбойническую модель поведения, сколачиваясь в банды или их подобие, Андайн со своей мечтой стать, если уж не Героем Великой Войны, то хотя бы представителем закона, на их фоне выглядела белой вороной.       Но, что странно, другая девчонка, не обделённая всеобщим обожанием и таким же разбойническим мышлением, на фоне малолетней шпаны белой вороной выглядела тоже.       Преступница, как её окрестила Андайн, не прибивалась ни к одной из банд, оставаясь со всеми сразу и ни с кем одновременно. За это её не любили тоже. Но совсем чуть-чуть. До тех пор, пока она не появлялась с едой, лекарствами или игрушками более везучих из детей, которым либо посчастливилось родиться в семье, либо войти в неё. Такую радость всем сиротам оказать взрослых чисто физически не хватило бы. Не в то время. Поэтому на наглую девчонку с навыками телепорта сиротки чуть ли не молились. И прощали ей её отщепенность.       С ней у Андайн отношения как-то сразу сложились чисто сопернические, а не взаимно неприятельские. Андайн пыталась её разоблачить, она — не попасться. Сделать это, умея преодолевать любые расстояния по щелчку пальцев, было проще простого, но Андайн не отчаивалась. Прибегала не только к поимке с поличным, но даже к нравоучениям и призывам к, казалось, никогда и не зарождавшейся совести.       — Воровать — это плохо. И то, что ты забираешь из кучи побольше и перекладываешь в ту, что поменьше, не делает тебе чести. Это по прежнему подло!       — Зато справедливо, — каждый раз показывала язык оборванка. С упрямством всезнайки не принимала ни чужой правды, ни слов. Пусть единственная и слушала их.       — Ты вырастешь преступницей! — тут же закипала Андайн после такого же вредного, как и девчонка, «бе-бе-бе». — И когда это произойдёт — непременно Я найду тебя и призову к ответственности! Вот увидишь!       — Сначала поймай! — подпрыгивала она на ноги, как кошка, на своём стратегически выгодном возвышении и под звонкий смех убегала по крышам, раззадоренная азартом погони.       Со временем их, казалось, бесконечного противостояния ближе наглой засранки ей никого не сделалось. Её методов Андайн не принимала, но помыслы её были такими же чистыми, как и её собственные. Преступница не отбирала последнее, забирая лишь столько, сколько могла унести, да и то отдавала первому же доходяге, которому не повезло выгодно обменять на воздух своей ежедневный паёк буквально в паре шагов от пункта выдачи…       Да, жизнь в сиротских кварталах безопасностью не пестрила. Неизбежно находились те, кто сильнее, а значит, и правее остальных. Кому забрать чужое было лишь одним из способов самоутвердиться.       Преступница не была сильна физически, но была хитра и смекалиста. С законченными хулиганами никаких дел она не водила, но вот с главарями более сплочённых из банд поддерживала своего рода бартер. Обменивала украденное на расположение. Такая изворотливость прямолинейной Андайн и не снилась. С армией поклонников за спиной нести собственную справедливость можно было без опаски… И всё ещё без совести.       Никакие, правда, ухищрения преступного мышления наряду с самоуверенной самонадеянностью магически одарённой спасти сироток при обрушении здания не помогли. В отличие от Андайн, которая выиграла достаточно драгоценного времени, призвав на помощь взрослых, чтобы из-под обломков успели достать выжившего.       При столкновении двух справедливостей, как при столкновении звёзд, одна неизбежно поглощает другую.       Андайн уже однажды наблюдала крушение чужой вселенной. Не во взрыве непримиримости сверхновой, но во вспышке сомнений зародившейся крохотной чёрной дыры. Желать подобного сценария Дихану она не хотела.       — Ты же старший, да?       — Ну старший, и что?       Гонора ребёнка её высокое положение никак не умаляло. Андайн как в прошлое глядела. На лице проступила сентиментальная улыбка прежде, чем вся бравада с Дихана сошла, как снег с нагретой крыши.       — Не совершай ошибок, за которые мог бы поплатиться твой брат.       Мир чуть больше, чем ты сам.       Интересно, скажи кто нечто подобное Найтмеру, удалось бы избежать трагедии? Андайн думается, что, всё равно, — нет.       Вышагивая по широкому коридору, залитому солнечным светом сквозь извилистые витражи, Андайн считала, что сделала всё, что было в её силах. Решение Совета всё равно могло сложиться из таких неподвластных ей причин, как фаза луны или степень эстетичности её волос в этой резинке. Как и в любом подобном сборище поводами для её отстранения могут послужить совершенно необъективные вещи.       — Начнём, — поприветствовала её просторная зала с круглым столом посередине.       Все советники уже были в сборе. На этом празднике она последний гость. Андайн будто в логово зверя заходит. Все взгляды сразу цепляются за неё.       Ещё бы новость о её проколе осталась неупомянутой.       — Предмет нашего сегодняшнего собрания — Блуберри из Саннедаута, — заговорил Крейз, когда Андайн заняла пока ещё своё место в кругу. Стол под его кружкой был испещрён кофейными разводами. Что-то подсказывало, чёртов аналитик всё это время высидел тут. — Рядовой Страж из «Стражи» Хоуполиса, которого все мы имеем честь не лицезреть сегодня здесь, — позволил он себе небольшое отступление, которое Андайн предпочла пропустить мимо ушей. — То есть, прошу прощение, — бывший Страж.       И это тоже. Ни один мускул на её лице всё же не дрогнул. Советники были заинтересованы в происходящем постольку поскольку. Натянутые отношения Капитанов Главного и Аналитического корпусов не были ни для кого секретом. Но, пока их неприязнь оставалась объективна, вопросов она не вызывала.       Здесь не было друзей. Только союзники. Временность которых понятие весьма непостоянное. И могло зависеть всё от той же фазы луны.       — Ещё вчера он занимал самую нелепую из возможных должностей в Главном корпусе, а уже сегодня оказался безвременно уволен. Но это ещё не самая примечательная часть его биографии. Потому что выперли его не месяц назад, как могло быть по-хорошему, а только после разоблачения его условно подпольной деятельности. И то только потому, что она дала свои плоды. — О, эту речь он готовил от всего сердца. Андайн почти прониклась. — Систематическое нарушение всевозможных должностных инструкций невероятным образом не только не оборвало жизнь этого чудо-героя, но и создало возможность раз и навсегда избавиться от одного печально известного преступного синдиката, — прямее было разве только в лоб, — которую один из наших участников благополучно прое-, — вздёрнулись у всех разом брови, — упустил.       Как же всё-таки эфемерно могло быть спокойствие. Сколько бы не были советники внешне невозмутимыми, под нарастающим напором нежелательного осознания, щедро нагнетаемого этим ходячим агитатором, прочность его уже держалась на волоске.       Крейз обвёл взглядом всех присутствующих и, недовольный сохранившейся хрупкой спасительной недогадливостью, оскалил кривую улыбку:        — Наш коллега, Капитан Андайн, милостиво освободила от ответственности монстра, вот уже почти как четыре месяца прямо под носом у Стражи Хоуполиса успешно контактирующего с группировкой Найтмера.       Стоит отдать ему должное. Своё дело он знал.       «Да как вы посмели!» — взорвался зал. — «Двойной агент в рядах Стражи? — это недопустимо!» «Куда вы только смотрели?» «Как вообще позволили такое допустить?!»       Это определённо был её звёздный час.       Нет, это была несогласованная операция. Да, Блуберри действовал в рамках волонтёрской должности. Нет, никакого вреда причинено не было, жертв не оказалось, ущерба ничего не понесло.       Андайн предпочитала держать себя гордо, но сдержанно. Она не расстроится, если потеряет место в Совете. И ведь не то чтобы она была невысокого мнения о Совете, нет, просто всегда считала его пустой тратой времени. С местом в Страже, конечно, было иначе.       — Ущерб, Капитан Андайн, может понести репутация. Как лично вашего корпуса, так и всей Стражи, — фаза луны только сегодня всё же была не та. — Вы поставили нас всех под угрозу. Прошу, скажите, что это не вылилось в массы.       Или всё же дело в укладке волос.       — Нет, — сухо процедила Андайн.       Худшим местом от её ухода Совет всё равно не станет, так же как и лучшим, останься она. Ведь интересы Совет должен был учитывать все.       — Звёзды, какое облегчение! Только скандала по этой и так скандальной должности нам не хватало. Неужели так сложно не подпускать к ней кого попало? Этот сорняк мог отравить всю Стражу, если бы у вас хватило ума допустить ему прорастить свои вредоносные корни!       И нравиться, конечно, они были ей не обязаны.       — Как не было допущено ни единой жертвы?       — Вашей халатностью чуть не случилась трагедия! — повысила Советник голос, но Андайн с убийственным спокойствием загасила его:       — Может, я и не могу, — вворачивала она каждое слово, подобно шурупу, — быть в курсе каждого неправильного действия, опрометчивого поступка или глупого умысла любого моего подчинённого, — конкретно эта дамочка ей никогда не нравилась, — но все, без исключения, сотрудники в моём корпусе проходят мою личную проверку на прочность. Как на словах, так и на практике доказывая не столько физические показатели, сколько личностные качества. — Держаться за это место стоило хотя бы ради этой еле сдерживаемой нервозности. — И этот «сорняк» прошёл её.       Аннигиляцию взглядом прервал тихо, но отрезвляюще: «И где он сейчас?» — по соседству.       Андайн на секунду посмела забыть о прочих членах Совета.       — Под подпиской о невыезде.       Но не о недавнем диалоге, невольным свидетелем которого она стала несколькими часами ранее:       — Это же я — Блу. Ты что, не узнал меня?       — А я тебя хоть когда-нибудь знал? — Её следующий шаг стал последним. — Я думал, мы друзья. Думал, что хоть чего-то наша дружба значит. Что это не было игрой. Но ты снюхался с преступниками! — Сплетни в больших организациях, на самом деле, никогда не были тем, что не выходило дальше закрытых кабинетов. — Как же я ошибался. Ты никогда не был честным. Не был настоящим. Так что — нет, я… не знал тебя. — Догго… всегда был хорошим поисковым псом. — И уже не уверен, что хочу.       Стоило отправить его в Приморье. Со своим бывшим сотрудником она бы пересеклась и так.       — Если у тебя были какие-то соображения по поводу переезда, то пока их стоит отложить.       Блуберри стоял с небольшой картонной коробкой со своими немногочисленными пожитками, словно щитом отгородился, и смотрел пустым взглядом перед собой. Держался за стенки картона будто это последнее, что позволяло ему стоять на ногах.       — Понял.       Видеть его в повседневной одежде было непривычно.       — Твоя судьба ещё не решена окончательно. Не делай глупостей.       Вместо «понял» — сдавленный кивок.       Андайн всегда стоит широко расправив плечи. Но иногда так хочется ссутулиться.       — Я посчитала неприемлемым оставлять монстра, замешенного в связях с преступниками в рядах Стражи. — Сейчас это будет, как минимум, неуместно. — Но и до решения Совета отпускать его далеко не стала.       — То есть вы оставили его на свободе?       Это будет очень долгое заседание.       — Предлагаете посадить его? — даже не взглянула она в сторону говорящего. — Если он не имеет никакую ценность для определённого круга лиц, то он просто останется в заключении на срок несопоставимый его деяниям. А виновен он лишь в причастности к своим неправильным знакомствам. Ни в каких криминальных делах его оказалось не уличить. Он чист. — Андайн предпочитала обезличивать Совет до единого существа. Насколько это было возможно. — Но если, всё-таки, нет, и свою ценность он представляет — это может привести нас ко второй Великой Войне.       — И долго мы ещё будет оправдывать наше бездействие страхом повторения Великой Войны? — к сожалению, голос каждого из Советников она могла узнать и с закрытыми глазами. Крейз, всё это время праздно наслаждавшийся её отчаянной обороной, наконец активизировался. — Халатностью или нет, но в нашем распоряжении оказался прекрасный материал. Предполагаемо ценный пособник, которого, я даже склонен согласиться — сажать действительно глупо. Куда разумнее будет применить его на свободе. И пусть идеальный момент уже был упущен, но его до сих пор можно использовать. Просто с иными исходными данными.       Советники вокруг начали перешёптываться. Андайн сжала сцепленные в замок пальцы.       — Он отказался один раз и, я уверена, будет отказываться столько раз, сколько потребуется.       — Капитан Андайн, я вас умоляю, — не в лоб, а в глаз зарядил Крейз настолько флегматичным тоном, что у Андайн зубы чуть не скрипнули, — существует великое множество способов заставить делать то, что требуется.       — И чем мы тогда будем лучше тех же преступников? Если уподобляемся схожим варварским методам.       Взывать к совести за этим столом было делом неблагодарным. Андайн прекрасно понимала, какую тактику выбрал Крейз. В этой словесной дуэли проиграет не тот, за кем будет меньше правды, а тот, кто первым потеряет самообладание.       — Цели наши благородны, — не собирался сходить Крейз с намеченного курса. — Небольшое пренебрежение моральными принципами даже близко не стоит с сотнями тысяч когда-либо убитых или ещё только будущих жертв. — Ведь правда, по сути, это инструмент многогранный. И зависит от правильного угла. — Вот что имеет смысл. Вместо того, чтобы веками успокаивать мировую общественность, сделать всего один единственный решительный шаг.       — О согласовании которого эту мировую общественность придётся уведомить, — принимает она правила игры. — Мы не сможем сохранить в тайне такой решительный шаг. Потому что в случае провала вся ответственность ляжет на нас. Не хотелось бы, чтобы нас обвинили в некомпетентности и самоуправстве, повлёкшим за этим Великую Войну.       Какого же было её облегчение, когда в диалог наконец вступил один из старейших представителей Совета:       — Ты прекрасно знаешь, Крейз, на что способен Найтмер. И что в прошлый раз только чудо остановило нас от полного поражения.       Пожилой монстр, всегда напоминающий Андайн Герсона, ожидаемо встал на её сторону. Как бы она не обезличивала Совет, а на поддержку рассчитывала именно от ветеранов этой самой Войны. Андайн не гордится этим, но чему-то в изворотливости, на потеху своей подруге детства, ей всё-таки пришлось научиться.       Крейз на новоиспечённый альянс только хмыкнул:       — Мы уже давно перестали быть скоплением разноцветных лоскутов на карте. Отошли от примитивного общества, разобщённого расстоянием, религией, культурой и прочей чепухой. Шагнули в эпоху технологического прогресса. А всё почему-то продолжаем придерживаться традиции содрогаться от одного только упоминания Найтмера, — Крейз помотал головой через саркастичную усмешку. — Видимо, из чувства ностальгии.       — Не сомневаюсь, именно такие прекрасные ораторы в своё время и призвали срубить Древо Жизни, — не сказать, что она ощутила прилив доселе невиданной уверенности, но транслировать свою позицию с предполагаемым союзником под рукой оказалось банально проще.       Ещё бы второй ветеран Великой Войны изъявил желание высказаться.       — Найтмер — не бог. И даже — не неуязвимый, — не сдавался Крейз. — У него есть слабости, и ими можно воспользоваться. Было бы желание его империю прекратить. — Смельчаков, если судить по осторожной отстранённости, не находилось. — Вам, в самом деле, не надоело? — Крейз начинал закипать. — Наклеивать пластырь поверх гнойной раны, вместо того, чтобы просто промыть её. — И, сорвавшись, вскочил с места. — Вот он — реальный шанс остановить бессмысленные потери! Неужели вы не воспользуетесь им?       В зале повисло гробовое молчание.       Единственный зрачок Крейза впивался в каждого участника Совета, но все они, так или иначе, оказались немы. Почему он только не удивлён?       — Вы все — кучка неотёсанных кретинов с удавкой страха на шее, удобно устроившихся задницей на ёбанном муравейнике, — проговорил Крейз про себя. До боли вжал кончики пальцев в выжженные фитилями сигарет ладони под плотными перчатками и вернул самообладание.       Сейчас бы затянуться. И уебать кулаком об стену пару раз. Может, не пару. И не об стену. Крейз опрокинулся обратно. Взгляд зацепился за выжидающий узкий зрачок в жёлтом белке. Предвкушает его смачное проебалово, как пить дать.       Хер она только угадала.       — Хотите уведомить мировую общественность? Да пожалуйста! — Сожри-ка это. — Убийцы под началом самопровозглашённого лорда чужих судеб терроризируют весь мир, а Страже хоть бы и хрен. Думаете, это оставит мировую общественность в восторге?       Проступившее на лицах горстки пердунов смятение, всё равно что никотин по рёбрам, приятно растеклось по нервам. Не все мозги себе, видать, отсидели. Понять, что свои угрозы он может осуществить, они оказались в силах.       — Этот вопрос не рассосётся сам по себе. Нам придётся сделать выбор. Хотите вы этого или нет. Никому будет не уйти от, — заблядущей, хотелось бы ему сказать, — ответственности, — уж он не допустит. — Может, кому-то, — не без намека посмотрел он на конкретную фигуру на шахматной доске, — эта опухоль на теле мира уже как родная, но я не собираюсь передавать её по наследству как какую-то фамильную реликвию. Найтмер и вся его компашка ответят за свои деяния.       И вот по столу рассыпался сокрушённый, как переживший все удары судьбы разом камень, выдох. Наконец-то. Крейз уж думал не дождётся.       — Твои амбиции полны ненависти.       И смотрите-ка с чего решил заговорить. Заседание только что приняло новый виток. Если Крейз сможет расколоть этого ветхого, как сам яблочный инцидент, старика, то дело у него в кармане.       — А чем должны быть? Одуванчиками?       — Состраданием, — не заметил иронии старейший из людей.       — Я и сострадаю, — возразил Крейз. — Всему миру, вынужденному жить под гнётом чужих ошибок. Расплачиваясь за чужие грехи. Но заслуживающему шанс на клятое искупление. Шанс освободиться от этих несоизмеримых проступку кандалов. Продолжите и дальше смотреть, как мир загибается? Или позволите истории, начатой пять сотен лет назад, наконец закончиться?       Можно было подумать, что он распыляется в воздух. По крайней мере, в витающую над столом невидимую пыль у старика словно было и то больше вовлечённости, чем в тему обсуждения. Казалось, у него деменция или агнозия.       — Если бы только до этого момента дожила моя мать. — Но эти старческие приколы, Крейз уверен, он делал специально. Если бы он был настолько слаб умом, то уже бы здесь не сидел. И мало того — не являлся бы негласным главой Совета.       — Которую убил, прошу напомнить, — Найтмер.       — Не Найтмер. — Почему-то не проигнорировал он и этот выпад. — Ребёнок, которого никто не слышал. — Удивительно. — Ты в плену эмоций, Крейз.       А? Собственное восприятие на секунду пробуксовало. Причинно-следственные связи испарились, как будто их и не было. Как же незаметно разжижался мозг в диалоге с этим человеком, уму было непостижимо. Крейз захотел просто взять и промыть себе черепную коробку.       — Нанесённая травма не станет меньше болеть, если устранить причину её появления. Только проживая потери, можно оставить их светлой памятью.       Пусть он идёт со своей светлой памятью далеко и надолго.       — И с кого же этому, интересно, брать пример? — недоирония, пересарказм. Крейз непроизвольно приложил руку ко лбу, в попытке загасить едва ли беспочвенный приступ мигрени.       — Почему ты в Совете, Крейз? — Но так и оставил её на месте. — Почему не остался рядовым стражем или Капитаном любого из городов. Почему именно аналитический штаб. Что движет тобой?       Череп, казалось, готов был треснуть.       — Убийство ребёнка из приёмной семьи монстров, которой ты был другом, — озвучил за него кандидат в тварины информацию, которую при всех усилиях не удалось бы скрыть. И все так сразу оживились после этого, начиная обсасывать его кости, что стало тошно.       — Кажется, это был Даст.       Им ещё, блять, кажется.       Терпение вот-вот готово было лопнуть. Ебучие Советники. Со своими ебучими замашками. Мешают. Ноют. Выёбываются. Не приносят никакой видимой пользы. Крейз сминал в кармане пачку сигарет. Последние уловки отчаянно не вывозили. Хотелось расхерачить всё здесь к чёртовой матери.       Надвигающийся эмоциональный срыв череп решил отпраздновать чем-то посерьёзнее грёбаных мигреней:       — Прости, я не разговариваю с незнакомцами.       Только чёртовыми флешбеками не хватало всё это великолепие шлифануть. Будь прокляты игры больного разума.       Крейз столько раз думал, как бы всё обернулось, если бы он не вышел тогда к забившемуся под лестницу ребёнку, сбежавшему из заботливых рук приёмной семьи, всего месяц назад как не отправленного на тот свет биологическими родителями, что и не счесть. И хотелось бы верить, конечно, что не раком. Но верилось с трудом.       — Крейз.       Он никогда не был фанатом прессы. Просто не мог отказать себе в привычке читать всё, на чём есть буквы. Да и история о тихой религиозной семейке народными средствами диагностировавшей в единственной дочери одержимость и на протяжении нескольких лет пытающуюся эту одержимость изгнать, как-то выделялась даже на фоне их уже и так в край чокнутого мира.       Мог бы он пройти мимо? Разумеется, да.       — Чара. Но ты и так наверное уже знаешь.       Крейз знал. Не смог бы не узнать. Даже если бы сам расхреначил себе вторую глазницу в пыль, заботливые окружающие, независимо от степени близости, от родного брата вплоть до любого левого бомжа с улицы, обязательно рассказали бы ему все последние подробности душещипательного происшествия, которое обмусоливали далеко за пределами этого чёртового города.       Крейз был в курсе этого дерьма на каждом этапе, хотел он этого или нет. Когда звезду будущих новостных заголовков увидели ночью на улице, окровавленную, случайные прохожие, первой мыслью было типичное домашнее насилие. До того, как Стража вышла на дом девочки, где её мать в диком хуяже захуярила мужа, труп которого даже по меркам Крейза выглядел… нелицеприятно. Женщина просто сидела над ним в луже крови, схватившись за голову и с припизданостью настоящего фанатика раскачиваясь взад вперёд. Она вела себя в край двинуто при задержании. Выкрикивала проклятия, требовала освободить её дочь от влияния ада. Естественно, посредством смерти. И пророчила всем, без малого, армагеддон. А позднее, уже за решёткой, и вовсе нашла, как свести счёты с жизнью.       Крайне иронично, что эти же самые люди назвали её «Чара».       История, достойная фильма. Или, на крайняк, книги. Светила современных медиа, что б им пусто было, в любом случае, раскрутили её на полную. За короткий срок эта сенсационная новость облетела весь мир. Со всевозможных его сторон. Столько конспирологического дерьма ему ещё в жизни на голову не вываливалось.       Крейз не верил во всю эту хуйню. Для него религия была не более, чем детской сказкой для умственно отсталых. Которая никак не могла объяснить реальные расстройства психики, не иначе как грёбанной одержимостью.       — Проблемы в раю? — но удержаться от иронии было выше его сил.       — Проблемы во мне.       Крейз безмолвно потянулся к пачке сигарет. Для ребёнка, пережившего ад, она всегда была слишком спокойна. Даже безразлична. Не боялась ни взрослых, ни физического контакта, ни толпы, ни одиночества. На первый взгляд она выглядела здоровой. Чуть взрослее своих лет, но относительно нормальной.       И дня не прошло, как за ней пришли новые родители. Всегда добрая учительница истории, прознав об ужасной судьбе своей ученицы, на пару со своим мужем — садовником при этой же школе — настойчиво обивала пороги органов опеки день за днём. Они были решительно настроены её удочерить. И первичные диагнозы, которые ставили ребёнку, их совсем не пугали.       Впервые за всю сознательную жизнь ребёнка, считавшего себя одержимым, окружили добротой и терпением. С ней играли новообретённые братья, став её основной группой поддержки, всюду сопровождали и почти никогда не отходили. Вечерами мать увлекала её выпечкой или чтением. А по выходным отец учил ухаживать за цветами. И никого из них не заботило, что она была человеком. Семья монстров просто приняла её как родную.       — Я не хочу возвращаться, — а она сбежала. — Не хочу быть с этой семьёй. Сдай меня обратно в клинику, — только сейчас соизволила обратить она внимание на бейджик на шее под белым халатом, до этого совсем не озабоченная тем, с кем вообще ведёт диалог. — Ты же можешь. Или сразу в детский дом. Мне всё равно. Главное, не к ним. Так будет лучше.       — Лучше для кого?       — Для всех!       Крейз повседневно зажал между зубами фильтр сигареты и поджог фитиль.       Психоз под лёгким соусом ПТСР из взбитых сливок разрушенной детской психики, пожалуй, был самым подходящим диагнозом, который смогли родить многочисленные специалисты.       — Согласен. Эта семейка та ещё добродетель. Куда проще бы было, считай они тебя порождением бездны. Для всех. — Крейз никогда не был силён в подбадривании. Вот соль на рану сыпануть, это он всегда пожалуйста. — Верно?       И сдерживаемое всё это время дыхание вырывается всхлипом.       Возможно, к ребёнку выгнал профессиональный интерес.       Крейз знал, что Чара сбежит из новой семьи, ещё до того, как впервые увидел её. Потому что с психиатрической точки зрения в этом не было ничего удивительного. «Одержимость» так просто никуда не девается. Она забивается в самый дальний уголок сознания и там тихо ждёт своего часа. Когда её носитель достаточно ослабнет.       И Чара совсем перестала держаться. Перестала скрывать настоящую причину побега. Перестала отрицать очевидное.       Она даже не подозревала,

что сильнее, чем ненависть,

трудно переносить любовь.

      Чара не рыдала, не захлёбывалась слезами и не билась в истерике. Она просто позволяла этому происходить. С такой тихой горькой безропотной обречённостью, с какой ошибочно осуждённые, попав под амнистию, выходят из мрака карцера, но оказываются беспомощно слепы, чтобы увидеть свободу.       Крейз уже и забыл, что выступать молчаливым наблюдателем чужих слёз может быть неловко.       — Я боюсь, — хочет признаться Чара. — Я так сильно боюсь, что… — но останавливается.       Бычок тлеющим угольком отлетел на землю и закончил своё существование под носком ботинка. Чтобы он ещё хоть раз пошёл на поводу у собственного профессионального интереса.       Крейз не был её лечащим врачом. Это вообще не был его профиль. Как монстр сам испытывающий психологические проблемы может лечить от них других? Да ему это и нахрен-то не сдалось.       — Все говорят, я сумасшедшая.       Цинизм Крейза был готов застрелиться.       — Уверен, они называют другие термины.       В идеале вместе с ним, конечно. Но что-то он уже размечтался.       — Но они так считают! И ты тоже будешь так считать.       Чего не говори, а Чара была объективна. Объективнее многих с её диагнозом. И уж тем более пообъективнее своего возраста. То, что фанатизм не передавался воздушно-капельным путём, она понимала. Тут по раздосадованному взгляду, наоборот, могло сложиться, не доперал сам Крейз. А не доперать он не любил.       — А что считаешь по этому поводу ты?       Выглядеть дураком в глазах ребёнка сейчас казалось более зашкварным, чем узнавать мнение пациентки на собственный диагноз. Отсебятина, которая не входила ни в его планы на день, ни, наверняка, в её лечебный протокол в принципе.       Но почему-то именно тогда безразличность ребёнка обросла подозрительностью.       — Я… у моей болезни нет названия, — нахмурилась она, притянула ноги к груди и упёрлась носом в коленки. — У неё есть только имя.       — И как её зовут?       Был ли именно этот момент переломным или точкой невозврата стало, когда он решил подойти. Или всё вообще от него не зависело. Да и откуда ему вообще было знать? Просто впервые со смерти матери в его жизни что-то начало идти не по пизде. Всё ещё через её призму, но как будто в правильном направлении.       Ни в какие детские дома и клиники Чара в тот день, естественно, не попала. Только лечащий план подвергся корректировке. Семья неисправимых добряков была бесконечно благодарна, что к лечению их дочери приобщился такой научный специалист, как Крейз. А сам Крейз, сам того и не подозревая, допустил глубочайшую ошибку в своей жизни.       Посмел надеяться.       Чара, этот чахлый ребёнок с невероятной волей к жизни, перевернула весь его устоявшийся мрачный внутренний мир. Крейз отказался от навязчивой мысли сдохнуть в муках. Пошёл на рискованную подпольную операцию, последствия которой даже при самых позитивных прогнозах были неутешительные. Наладил отношения с родным братом и даже перестал ненавидеть себя за каждую секунду своей грёбанной жизни.       И всё ради чего? Чтобы в один прекрасный день в город запёрся убийца, которого по счастливой случайности с этого самого дня начал крышевать однажды чуть не уничтоживший мир кошмар, блять, воплоти, и всё это похерить. Вот уровень его блядского везения.       И сейчас эти мрази думают, что смогут его остановить?       — Насколько нам известно, вы поступили на обучение на Стража немногим раньше смерти девочки.       Естественно, блять, раньше. Ведь в противном случае у остолопов из приёмной комиссии, как и у этих дегенератов, могли возникнуть вопросы, а лишнее внимание Крейзу было ни к чему. Тем более, когда один заочник сам милостиво уступил ему место на курсе. Сразу на последнем. Каких-то полтора месяца, и он выпустился из академии с наивысшим результатом.       — Какое удачное совпадение, что у вас есть это оправдание, не правда ли?       Крейз направил совершенно спокойный взгляд исподлобья, словно волк взглянул в глаза зайцу.       — Спустя двадцать лет вы решили усомниться в моей непредвзятости? — и улыбка стала хищным оскалом. — Как кстати. — Он не для того рвал таз, чтобы сейчас сесть в лужу. — Только что-то у вас до сих пор не возникало таких предосудительных комментариев в сторону своей непредвзятости. — Совет едва ощутимо всколыхнулся. — Представьте себе, не я один здесь такой отличившийся. Кому посчастливилось безвозмездно отдать пару знакомых на опыт. Без права на отказ. И нас здесь даже не двое, — недвусмысленно качнул он головой на конкретного старика. — Проще сказать, кого не затронула эта чума.       В образовавшейся тишине можно было услышать, как лопнуло пару капилляров. Сами напросились. Крейз вытянул руку и раскрыл ладонь по направлению от большего к меньшему.       Сейчас они у него попляшут.       — Аластор Карнелиус — немилостью Найтмера пала собственная мать. — Негласный глава смотрел на него совершенно бесстрастным взглядом. Крейз перевёл руку. — Виллиан — племянник. Попытка задержания, какая неожиданность, но тоже Даста. — Пожилой монстр также остался «непредвзят». — Циги Горис — невестка двоюродного брата. Пропала в районе деревни Каннибалов. Аниша и Клифф Хилс, — последняя дёрнулась. — Наставница детских лет и — любовник, — выделил Крейз. — Работа Киллера. — Похоже, он знает, чьи это были пару капилляров. — Хотя за последнего его можно даже похвалить. Гнусную личность устранил. С большими такими планами на положение своей пассии. Никаких концов по этому делу, к слову, так и не было найдено.       — Да что вы себе позволяете?! — лопнула уже сама Клифф. Да, лучшая защита это, бесспорно, нападение. Ни одного подозрения в её сторону. — Как у вас только совести хватило?! Обвинять Советника в причастности к заказному убийству!       — Вот и докажите обратное, — стоило только обмолвиться, как вся решительность тут же сдулась. Крейз разочарованно полуприкрыл глазницу.       — Мне нечего вам доказывать, Капитан Крейз. Мою невиновность доказывают результаты расследования.       — По которым совсем не было улик.       Вздорная женщина, но слишком трусливая. Проку с неё не будет. Если он не найдёт доказательств. Или… не сделает их.       — Я поддерживаю план Капитана Крейза. — А вот с неё прок уже будет. Как самая младшая в Совете, Аниша, вероятнее всего, поддалась бы чувствам. Что она и сделала. — Они слишком много горя принесли миру.       Дело, наконец, сдвинулось с мёртвой точки. И Крейз не собирался сбавлять обороты.       — Неужели больше никто не хочет сделать мир безопаснее для собственных близких? Куда деваться простым мирным гражданам, когда даже представители высшей власти не могут быть уверены, что их собственные дети благополучно вернутся домой.       Циги Горис — образцовый семьянин.       — Свято место пусто не бывает, — влезает рыблядина, стоит только запахнуть жаренным. — Разве никто не заметил, как спокойнее стали улицы? Нет? — Потому что они не стали.       Этот выпад выглядел жалко.       — Спокойствие улиц, Капитан Андайн, — личная ответственность каждого из корпусов. Решение же глобальных проблем — дело Совета.       — Поддерживаю, — поддался чувствам и второй.       И положение выровнялось. Крейз внутренне ухмылялся.       Остались два принципиальных старика, педантичный хер с сердобольностью мизантропа, который Крейзу и в подмётки не годится, но что-то постоянно из себя строит. Ставить на него бесполезно в принципе. Только и умеет, что крутить поверхностной информацией, словно козырем. Сам перебежит на сторону большинства, как последняя крыса. Но сделает это с таким высокомерием, будто это его личное самостоятельное решение.       — Знаю, никто из нас не хочет развязать вторую Великую Войну, — насел он на первых двух. — Мы лишь хотим закончить первую.       И рыблядина дубль два:       — А парниша настойчив. — Крейз чуть воздухом не поперхнулся. — Кто знает, может нам действительно пора стряхнуть с себя пыль.       Крейз точно не скажет, что его выбило сильнее, обращение женщины почти вдвое моложе него или то, что эта тётка вообще встала на его сторону. Она точно была в хороших отношениях с Карнелиусом. Как ребёнок Великой Войны, по крайней мере, не смела питать к нему неуважение.       — Что скажешь, старик?       — Такое решение, Вендесса, должно быть единогласным.       Хер поймёшь этих людей. Да и плевать вообще. Это его прямой шанс:       — Парочка лиц точно не сможет принять объективного решения. Хватит и большинства.       Раз уж Вендесса Бессия согласилась, то этого сукина сына, Смита Локмута, додавить осталось делом принципа. Взять его за яйца или пообещать сладкий пряник, Крейз даже решить не успевает.       — Исключено, — безапелляционно обрывает старый чародей. — Ты можешь играть на чужих чувствах или воспользоваться личными интересами каждого, но, пока жива память о тех ужасных событиях, случайный мальчишка не станет орудием воздаяния. — Это звучало как приговор. — Истории свойственно повторяться, Крейз. Если мы что-то и извлекли из урока пятисотлетней давности, то это то, что самонадеянность и слепота — есть ключ к великому горю и сожалению.       Но он всё равно пытался:       — А что до локального горя? — уже чисто из упрямства. — Что говорить всем тем матерям, отцам, братьям и сёстрам всех тех монстров и людей, которых не защитила ни Стража, ни, тем более, Совет?!       — То же, что и в любых других случаях — их души теперь среди звёзд. — Крейз не мог поверить своим слуховым каналам. — Предмет нашего сегодняшнего собрания — Блуберри из Саннедаута, — можно сказать подъебал его старик, — и его противоречивые связи с преступным объединением при служении в рядах Стражи. То, что такое было допущено, говорит, в первую очередь, о компетентности действующего Капитана Главного корпуса…       Дальше можно было не слушать. Всё было понятно и так.       Чёртову рыблядину привлекут к ответу, устроят проверку или не погладят по головке, или что там ещё обычно с любимчиками делают? А его предложение благополучно замнут. Какая справедливость. Пробивало на истерический смех.       Аластор, что б его, Карнелиус. Законченный пацифист, заботливо отосланный собственной матерью подальше от Древа Жизни в самый разгар кризиса, не иначе как только чтобы ему поднасрать. Крейз с болью пополам признает, что ни черта сейчас не сможет сделать. Все слишком уважают мнение и опыт этого пожилого человека.       Сынок Старейшины «города мечты» ещё до гибели Древа Жизни отличался навыками заклинателя стихий. А после столетней Великой Войны и вовсе не знал себе равных. Он стал живым наследием целой ушедшей эпохи.       Чтобы склонить чашу весов на свою сторону, его в совете — должно не стать.

***

      Морозный ветер обдувал все кости под холщовой униформой, пока Крейз пытался выдавить искру из старой зажигалки. Естественно, в стенах Совета он бы уже давно выкуривал десятую пачку, если бы оставил цель заморозить себя до смерти. Почему-то умереть от обморожения ему сейчас прельщало больше. Или он просто надеялся, что никому и в голову не придёт последовать за ним на открытый балкон в самый разгар бури.       — Огоньку? — от прохладных предложений прикурить от язычка пламени, срывающегося прямо с пальцев, его это, впрочем, не застраховало.       Крейз наконец-то затянулся, почти что с наслаждением впуская никотин в несуществующие лёгкие. Но разговаривать с ходячей зажигалкой он, по-прежнему, не собирался.       — Чтобы убедить всех этих комнатных мальчиков и девочек, тебе потребуется что-то весомее пустых обещаний.       Между «да неужели» и праздным любопытством, все ли маги огня выряжаются исключительно так, чтобы сверкать бицепсами, или только Вендесса Бессия такая скромная, Крейз в итоге не выбирает ничего.       — И что же мне предложить кроме перспективы мира.       Крейз по-прежнему был уверен, что у ребёнка, видевшего Великую Войну со стен последнего аванпоста, больше общего с рыблядиной, чем с ним.       — Перспективу скорой войны.       А она оказалась хуже.       Крейз криво улыбнулся. Кажется, на этом заседании он смог привлечь кого-то больше, чем пустых болванок.

***

      С тех пор, как Андайн вступила в должность Капитана Главного корпуса Стражи, прошло уже почти пол года. За это время она успела неплохо обжиться на новом месте, обзавестись влиянием и репутацией, настроить отлаженную работу всех ведомств и зарекомендовать себя перед сотрудниками как стоящий уважения и доверия начальник.       И то ли из уважения, то ли из личных соображений, но по пустяковым или даже комичным вопросам её старались не беспокоить.       — Хей, почему в самом сердце добропорядка без стыда и совести свободно разгуливают такие сомнительной законопослушности личности, как я? — Но в этот раз, видимо, сама судьба направила её посмотреть, что за шоу разыгралось у стойки регистрации. — О! Наконец-то, вот этот-то достойный представитель закона уж точно сможет мне ответить, почему я до сих пор не в наручниках!       И кто его разыгрывал.       — Ведь именно она обещала поймать меня в будущем, — озорство и ликование, едва сдерживаемое предвкушением долгожданной встречи, лилось через край.       А ведь, казалось, ещё вчера она стояла босыми ногами на границе сиротского поселения, готовая навсегда покинуть его пыльные улицы в компании Героя Великой Войны, и стискивала в объятиях костлявую во всех смыслах девчонку, выкрикивая на прощание: «ещё увидимся!»       — А в итоге Преступница нашла Стража.       А уже сегодня встречает не-соперницу детства, как лучшую подругу.       — Какое безобразие.       У судьбы ещё явно остались для неё сюрпризы.