Простолюдинка и маркиз

      51       — Ай! Ай-яй-яй…       Лайза задохнулась от боли в щиколотке и едва не шлёпнулась на четвереньки. Ригодон!.. Мать твою, ригодон… Господи, как больно… Как стыдно-то.       Фабиан подскочил к ней, ломая ритм танца целой группе придворных. Впрочем, он уже был сломан, её неуклюжим приземлением на очередном подскоке и хромотой.       — Что с тобой? — Фабиан поддержал, давая опору. Пляс вокруг них продолжался, только круг стал шире. Дворяне в старомодных камзолах и кюлотах, дамы в парче и муслине со шляпками и лентах в высоких париках ловко вытанцовывали, подпрыгивая и перестраиваясь, веселились, будто крестьяне на сельском празднике. Выбывшая парочка только добавила поводов для шуток. Маски, маски, маски…       Лайзе было не до смеха.       — Ногу, кажется, подвернула, — сообщила она, пытаясь под атласными юбками и кринолином достать повреждённую конечность. Держала её на весу, балансируя на здоровой, цепляясь за Фабиана. Дотронуться не получалось. Боль была адской, разливалась от пальцев до колена.       Хоть бы не перелом.       Что за незадача? Ну почему?       Мазурка, менуэт и полонез прошли прекрасно, а ригодон … Учила же! Учила движения, уроки брала! Но засмотрелась на маркиза и сноровку, с которой он выделывал все эти быстрые и темпераментные па, словно молодой козлик, словно родился в поле, а не в дворце.       Конечно, из деревни танец ещё два века назад перекочевал в города, от черни прилип к дворянам, не растеряв простецкий задор. И Фабиан был в нём чертовски хорош, растворился в своей стихии, живой и задорный, как сам ригодон. На пять минут счастливый и свободный.       — Болит? — Фабиан опустился на колено, задрал юбки и дотронулся повыше туфли. — Здесь?       Лайза красноречиво ойкнула.       — Нехорошо, — нахмурился Фабиан. — Возможен отёк. Надо немедленно снять чулок и наложить холодный компресс. Жаль, я не травматолог… Идти сможешь?       — Куда?       — К придворному врачу. В восточное крыло.       — Обязательно? — Лайза не хотела, чтобы с ней возились как со слабачкой. — Всё уже в порядке.       В доказательство она поставила ушибленную ногу на пол, перенесла на неё вес. И тут же отдёрнула из-за пронзившей боли. Поспешно прикусила губу. Но впилась ногтями в плечо Фабиана.       Тот со вздохом покачал головой, встал.       — К врачу и как можно скорее, — резюмировал он и, прежде чем Лайза опомнилась, подхватил на руки. Ей оставалось только покрепче обхватить его шею руками и мечтать, чтобы она не показалась ему слишком коровой. Хотя, конечно, пожар в щиколотке здорово отвлекал от любых других мыслей.       Ригодон завершился. Оркестранты снова играли полонез, щёголи и жеманницы сменили веселье на чинность и изящество, вышагивали в парах, кружились, юбки шуршали. Фабиан лавировал между танцующими, те расступались, не прекращая движений. Лайза видела, что стоявшие вдоль стен мушкетёры, гусары, гренадёры и их напудренные спутницы указывали на неё бокалами с шампанским, веерами, фотографировали.       Повышенное внимание им уделили и в следующей зале, где играли в фанты, и ещё в двух, где были накрыты столики и выступали циркачи, дальше активность перетекала во двор, анфилада почти опустела.       Лайза сдвинула маску на лоб.       — Лард Фабиан, я попробую дойти сама. Боль немного утихла.       — Верю, но лучше не рисковать и не перегружать сустав. Или, погоди… Я тебя неудобно несу?       — Удобно. Очень удобно. И от этого мне очень неловко.       Фабиан фыркнул. Лайза прильнула к нему, стараясь превратиться в пушинку, покачивалась в бережных руках, слушала сбившееся дыхание и шлепки бутафорской шпаги о бедро.              Кабинет врача находился далеко. Фабиан будто и не устал. Внёс её, осторожно усадил на кушетку. В помещении горел яркий белый свет, пахло медициной, за столом с чашкой чая сидел пожилой мужчина в светло-синем костюме и шапочке, смотрел маленький телевизор. Проворно вскочил, поклонился.       — Лард Морелли…       — Пациентку тебе привёл, Ферран. Вывих.       — На ригодоне?       — На нём, — подтвердил Фабиан. Теперь и он открыл лицо.       Доктор вымыл руки и деловито присел рядом с Лайзой.       — Ну-ка, золотце, показывайте. Снимайте чулок, не стесняйтесь, я врач. А лард маркиз, полагаю, уже лицезрел эти прелестные ножки. Болит?       — Поменьше. — Лайза задрала юбку, отстегнула подвязку, скинула туфлю и стянула кружевной чулок. — Право, уже почти всё в порядке.       Она поняла, как ошибалась, когда лард Ферран ощупал покрасневшую, распухшую щиколотку, на что-то там надавил. Чуть не вскрикнула от боли, а если бы Фабиан не стоял рядом, обязательно закричала бы.       Доктор отпустил её, встал, посмотрел на маркиза.       — Смещения нет.       — Слава богу.       — Да, повезло. Сейчас принесу холодный компресс. Вам, золотце, — Ферран повернулся к Лайзе, — придётся посидеть здесь, в моей компании, вашей прелестной ножке необходим покой.       — Надолго? — испугалась она, глянула на Фабиана. Тот успокаивающе сжал её ладонь.       — Пару часов, — ответил Ферран. — Потом, думаю, сможете уйти самостоятельно. Но про танцы на сегодня забудьте.       Доктор скрылся в соседней комнате, чем-то там зашумел.       — Простите меня, — Лайза подняла глаза на Фабиана.       — За что? — будто бы удивился маркиз.       — Я ужасно неуклюжая… Вынудила вас покинуть бал. Вы, вероятно, по-другому планировали провести этот вечер. Идите, пожалуйста, идите, танцуйте, обо мне не беспокойтесь.       — Ты требуешь, чтобы я поступил не по-мужски? — изогнул бровь Фабиан. — Не пойду. Не брошу свою даму. Танцы мне сегодня не очень интересны. На маскараде я для того, чтобы не возникало кривотолков о наших отношениях с королём. К тому же, хотел, чтобы ты повеселилась, побывала на настоящем маскараде, ощутила себе таинственной незнакомкой. Между прочим, на тебя были обращены взоры многих придворных казанов.       — Наверно, из-за того, что я плохо танцевала, — пошутила Лайза, поболтала здоровой ногой в туфле. — Вам не повезло с партнёршей, ваше сиятельство, ваша дама как корова на льду или косолапый медведь. Я сгораю со стыда.       — Ты не первая, кто травмировался на ригодоне. За четыре года я человек десять насчитал.       — А уж сколько я за тридцать семь лет службы! — сказал появившийся в дверях врач. — Позвольте мне перебить вас, ваше сиятельство… Каждый год три-четыре пациента с подозрением на вывих, с растяжениями связок. И не только девушки на каблуках — парни тоже случаются. Без каблуков, конечно. Правда, реже. Очень травмоопасный танец, очень.       — Поэтому вы сразу угадали про ригодон? — поняла Лайза.       — Да. Садитесь удобнее, золотце, давайте сюда вашу ножку… Ригодон, да, ригодон. У меня даже была идея выйти с предложением о запрете этого танца на маскараде, но дальше намерений дело не продвинулось — всё-таки танец у нашей придворной молодежи в любимых. Вы не удивляйтесь, золотце, что я так фамильярно о благородных господах, просто я многих ещё с младенческих лет знаю, когда они носы в песочницах сбивали и на велосипедах коленки счёсывали. Обрабатывал их раны, мазал зелёнкой и йодом.       — Ферран очень хороший врач, — подтвердил Фабиан. — Дежурит почти безвылазно. Наша палочка-выручалочка при любых недугах.       Ферран, который уже приладил синий мешочек со льдом на щиколотку, благодарно поклонился.       — Спасибо, лард маркиз. Только ваше сиятельство нуждались в моей помощи от силы два раза.       — Когда я неудачно упал на футбольном поле, — пояснил Фабиан для Лайзы, — и когда его величество… когда я сильно прокусил себе губу.       — Прокусили? — она посмотрела на предмет разговора, идеальные губы в обрамлении тёмной бородки, ища шрамы.       — Так бывает. Мы с его величеством… спарринговались, дурачились у него в кабинете, и вот случайно… Но Ферран всё залечил, и следа не осталось.       Маркиз тронул пальцем красивую и целёхонькую нижнюю губу, посмеялся, но почти мгновенно помрачнел, как всегда при упоминании короля. Лайзе показалось, что история укуса была куда более увлекательной, чем ей поведали, и отзывалась в душе маркиза чем-то тёплым, ностальгическим и одновременно болезненным.       — У Феррана золотые руки, — добавил он.       — Вы тоже обязательно стали бы отличным врачом, ваше сиятельство, — отвлеклась от восхитительных губ Лайза. Искренне так считала.       — Я всё ещё могу, — произнёс Фабиан. — Уже подал заявку в международную организацию «Врачи без границ». В случае одобрения, пройду практику, повышу квалификацию, и буду лечить детей в центральной или южной Африке. Буду ответственным, как Ферран.       — Желаю, чтобы всё получилось, — выдавила улыбку Лайза. Она действительно желала, чтобы задуманное любимым сбылось, жалела детей из бедных стран, лишь не хотела, чтобы успехи Фабиана происходили без неё. Она хоть сейчас, с вывихнутой ногой, готова была бросить карьеру и переселиться в Эфиопию или Конго, быть медсестрой, санитаркой или, пусть, уборщицей помещений, только бы рядом. В одной стране, в одном городе, в одной постели.              В медицинский блок ворвались два мушкетёра в серебристых масках на пол-лица, у одного рукав батистовой рубашки был разорван и пропитан кровью. Пока врач обрабатывал и перевязывал рану, они наперебой рассказывали, что устроили дуэль, шуточную, конечно, и «Маркус идиот, надо было парировать» и «Да я, блин, прозевал, засмотрелся. Там Рокарди бабу какую-то притащил, с вуалью. Дизель, а не баба, в два раза мощнее его. Расшаркивается перед ней, остолоп».       Рассказывали они в основном Фабиану, как равному по положению, других будто не замечали. Сообщили, что король целый вечер не отпускает от себя фаворита, очень любезен с его американской женой Грейс и что все они танцуют в Большой Тронной зале. Королева с ними, но предпочитает общество молодого Велони.       Лайза сидела на кушетке тихонечко. Компресс холодил ногу, боль почти не ощущалась. Фабиан держал её за руку, поглаживая пальцы, ничего не отвечал сплетникам. Тема короля и фаворита делала его замкнутым и напряжённым. Мушкетёров не удивляло, что монарх и лучший друг шут проводят праздник порознь, они и сами, похоже, не были в восторге от Бьёрди и в Морелли видели единомышленника и защитника.       Потом появились четыре девчонки, еле втискивая в двери объёмные юбки. Одной из-за корсета стало трудно дышать, остальные её сопровождали. Щебетали, как щеглы в клетке, уши закладывало. Строили глазки Фабиану, не обращая внимания на Лайзу и мушкетёров. Вернее, на неё обращали, зыркали на туфлю, чулок, компресс и надменно воротили нос, продолжая флиртовать с её парнем. Обиду Лайзы утешало лишь то, что Фабиан ни с кем из четвёрки не флиртовал. Она же не смела дерзить дворянкам и не хотела прослыть невоспитанной и грубой.       Пациенты и их группы поддержки провели в медблоке около часа и вместе ушли. Сразу наступила тишина.       — Лард Ферран, — заёрзав, позвала Лайза, — мне уже лучше, смогу идти, наверное.       — Не рано ли? — спросил Фабиан. Уступил место на кушетке подошедшему врачу.       — Сейчас посмотрим.       — Боюсь показаться капризной, но нога действительно не болит, только ужасно замёрзла, — сказала Лайза, пока доктор снимал компресс и ощупывал. — Всё в порядке, я способна танцевать всю ночь.       — Нет-нет, про танцы забудьте, я же сказал, — строго оборвал доктор. — И я бы не рекомендовал тревожить ногу ещё как минимум полчаса.       — А сколько сейчас времени?       — Почти десять, — указав на настенные часы, отозвался Фабиан, — без двух минут.       — Побудьте здесь хотя бы до половины одиннадцатого, — обращаясь к нему, как к наиболее авторитетному, попросил доктор.       — Конечно, побудем, Ферран. Мне очень важно здоровье лады Лайзы. С маскарадом без нас ничего не случится. Как и с нами без него. Лично мне дела нет, кто под вуалью подружки виконта Рокарди, пусть наши мушкетёры этим вопросом занимаются. Побудем, милая? А потом найдём себе уютную скамейку у фонтанов? В половине одиннадцатого как раз начнётся шоу фейерверков, оттуда будет отличный вид.       — Хорошо, — сказала Лайза. Колебалась, надевать ли чулок сейчас или погодить полчаса. Муки выбора прервал Фабиан, севший рядом и положивший её ногу себе на колени.       — Чтобы ты не скучала, могу рассказать пару историй, — предложил он.       — С удовольствием послушаю, ваше сиятельство.       Врач под предлогом унести компресс ушёл в смежный кабинет.       — Итак, история, — набрав в лёгкие воздуха, тоном сказочника произнёс Фабиан. — История эта произошла ни много ни мало три года тому назад. В одном расчудесном королевстве жил-был король. И был он молодым, замечательным и очень весёлым. Правда, подданные знали его в основном как доброго и мудрого правителя, а весёлым он был преимущественно для своего единственного настоящего друга. Потому, как и друг был ему под стать, тоже весёлый, шутник хоть куда. Он даже обязанности при короле выполнял соответствующие — горохового шута.       Фабиан сделал театральную паузу, и Лайза поняла, что как девчонка улыбается.       — Друзья жили душа в душу и несказанно любили друг друга, — продолжил Фабиан. — Вместе они не скучали, но хотелось им как-нибудь по-особенному повеселиться. И вот близился придворный маскарад, праздник озорства, загадочности и уместной фальши. Думали друзья, думали, как им развлечься, и придумали. На маскараде они поменялись одеждой. Король надел шутовской костюм, а шут — изукрашенный золотом плащ короля. Друзья были одного роста, схожего телосложения, оба темноволосы и кудрявы. Маски полностью скрывали их лица, перчатки — кисти рук. Головные уборы отбрасывали тень, да и сумрак дворцовых зал, мерцанье свечей, алкоголь… Они очень хорошо вжились в роли, никто не распознал их уловку. Шуту кланялись как королю, а короля задирали точно шута. Весь вечер друзья веселились, довольные собой.       — А голоса? — спросила Лайза.       — Что — голоса?       — Их не распознали по голосам?       — А! Нет. Они предусмотрительно молчали или говорили там, где были музыка и шум. Их не раскусили. Они забавлялись, водя за нос придворных.       — И? Его величество, наверное, многое о себе услышал, когда был шутом?       Фабиан задрал бровь. Усмехнулся:       — Нет. Ты ждёшь историю в стиле «Принц и нищий»? Нет, ничего подобного не было. Король любим своими придворными, они отзывались о нём только хорошо, да и шут, мнится мне, уважаем. На маскараде был исключительно позитив, а вся мораль… Да нет, нет в этой маленькой истории морали. Просто кусочек из жизни гелдерского двора, срез характеров. Веселье по-доброму, не за чей-то чужой счёт. Про подмену узнала только её величество Изабелла, да и то случайно. Но это совсем другая история.       Фабиан загадочно улыбнулся.       — Королева перепутала вас? — внезапно догадалась Лайза.       Фабиан фыркнул. Почесал нос:       — Да. Ладно, если уж начал… Разоблачение случилось в самом конце вечера. Мы играли в фанты в одной из зал. Было шумно, пьяно и весело, гремел оркестр. Белль с блеском выполнила своё задание, не помню уже какое, кажется, изображала вылупляющегося цыплёнка… В общем, сорвала аплодисменты, а потом на эмоциях поцеловала меня…       — Ого, — проговорила Лайза, чтобы как-то отреагировать. Такого поворота она не ожидала, думала, королева всего лишь сказала что-то лишнее, обращаясь как к мужу, а поцелуй… Значит, у них был поцелуй. Чёрт.       Лучше бы она не слушала эту историю. Лучше бы не знала, что её любимый, совсем не стесняясь, нежно называет её величество Белль.       Наверно, ему очень дорог тот поцелуй.       — Конечно, её величество думала, что целует короля, своего мужа, — продолжил Фабиан. — Коснувшись моих губ, поняла, что они чужие, распахнула глаза. Наши взгляды встретились, и она убедилась, всё поняла. Она бы разрушила нашу легенду, отпрянув, но за секунду до этого меня оттащил король. Настоящий король, Адриан Третий. Он был в костюме шута, а шутам позволяются любые вольности, даже грубое вмешательство в поцелуй королевской четы. Так что никто ни о чём не заподозрил. Мы опять разыграли свои роли, а Белль притворилась, что всё нормально.       — Надеюсь, недоразумение осталось без последствий для вас и королевы? Его величество не ревновал?       — Ревновал, — Фабиан хмыкнул. Даже засмеялся. — Королеву его величество, конечно, не тронул, а вот мне… мне досталось. Взбучка. Пришлось замаливать вину.       Он умолк, хотя Лайза не отказалась бы узнать, каким образом потребовалось оправдываться. Судя по блеску в глазах маркиза, раскованной улыбке происходило что-то хорошее, приятное, неопасное, перед чем меркли сегодняшние невзгоды. Расспрашивать не решилась, не хотела спугнуть лучик озорного света, пробившийся сквозь ставшее привычным пасмурное настроение.       — Вашей вины в том не было, — сказала она.       — И вправду не было, но объясни это королю! — Фабиан опять засмеялся, тихо и мелодично. — Его величество жуткий ревнивец. Но нет, нет, ничего скандального между нами не было, мы не ссорились. Скорее, это была часть игры, да и моя маска на всё лицо не позволяла полноценных поцелуев. Его величество быстро вспыхивает и быстро отходит.       — Он вас любит.       Фабиан посмотрел как-то странно, будто сканировал. Потом облачко печали пролетело по его лицу. Через секунду он снова был весел, махнул кудрями.       — История на этом не кончилась. О, совсем нет! Этот сумасшедший маскарад не мог завершиться банально! И первопричиной стала опять её величество… Не подумай о ней плохо, но после случившего конфуза она успокаивала нервы шампанским. Нервы сопротивлялись, и она… перебрала.       Лайза понимающе засмеялась.       — Да покоев Изабелла дошла — в сопровождении фрейлин, дворян, ну и, естественно, нас с его величеством, — ярко жизнеописал Фабиан, — а вот когда свита удалилась, она сразу уснула. Как была в платье. Я там присутствовал, потому что исполнял роль короля, и его величество тоже остался — шуту не возбраняется. Не переодеваться же нам при всех? К тому же мы планировали продолжить праздник в моих апартаментах, его величество настаивал. Но незадача — пока мы переодевались, проснулся его высочество Шарль! Малышу тогда было без недели два года, и он ещё спал в покоях с родителями. Нянька ушла, когда мы пришли. Принц к тому времени выспался и захотел играть.       — И вы всю ночь играли? Очень мило.       — Играли, а куда деваться, не откажешь же такому славному малышу? Отдавать его нянькам было как-то не по-мужски, не по-отечески — мы оба не чаем в нём души. Надеялись, что он всё же быстро утомится и уснёт, а мы сможем выпить, посмотреть фильм… Ага, не тут-то было!       Лайза смеялась в голос. Нога уже не болела.       — Дети — непоседы и проказники.       — О, Шарль в ту ночь превзошёл всех вместе взятых непосед! Так гонял нас, так гонял — ох! И в мяч играли, и в мягкие кубики, и подушками кидались! Мы, правда, ко мне ушли, чтобы Изабеллу не будить, ну и надежда у нас не угасала заняться, чем мы собирались заняться. Не удалось. Шарль носом вроде начал клевать, мы его укачивали, на руках носили по очереди, словно младенца, но нет, мы только сами с его величеством утомились. Сморило нас. Так и отрубились вдвоём на кровати, а посередине Шарль. Не помню, кто из нас раньше уснул. Даже бутылку в ту ночь не откупорили, не говоря уж обо всём остальном. Зато самый запоминающийся маскарад.       — Сегодняшний тоже запомнится, — сказала Лайза, — как самый скучный.       — Запомнится, но не как скучный, — ответил Фабиан. — Если мы в медблоке, значит, так надо. Вдруг это какая-то высочайшая задумка, о которой мы пока не знаем, провидение? Мне лишь жаль, что ты не смогла насладиться балом в полной мере… Однако ты прочувствовала на себе все его подводные камни.       — Да уж, — Лайза пошевелила ногой, которая лежала у маркиза на коленях, которую он время от времени поглаживал. — Зато я услышала эксклюзивную историю и посмотрела на их величеств под других углом. Особенно на его величество. Никогда бы не подумала, что он умеет веселиться. Он всегда прожигает меня взглядом, точно дракон. Хотя нет, драконы не взглядом… Точно киборг какой… А то, как его величество нянчится с сыном в ущерб себе, — это трогательно. Трогательно и мило. Получается, он очень заботливый отец. Внимательный и любящий. Ну и вы тоже, ваше сиятельство, пусть и всего лишь второй папуля. Жаль, что не передумали уезжать — его высочеству будет недоставать вас.       — Не сыпь соль на рану. Завтра улетаю на пять дней в Париж и уже скучаю… А у его высочества уже есть новый взрослый друг.       Фабиан сжал губы, не договорив, и посмотрел в стену напротив себя. Не составляло труда догадаться, что он имел в виду графа Бьёрди, фаворита, с которым теперь король по ночам пьёт вино.       — Вы должны остаться, ваше сиятельство, — решительно сказала Лайза. — Почему вы позволяете графу занимать ваше место возле принца? Граф не укачивал его ночью, не выписывал для него китайского дракона. Вы и только вы достойны быть настоящим другом его высочеству.       — Нет, милая, нет. Кто я такой, чтобы судить, кто достоин, кто нет? Кто ты и я такие, чтобы судить о принце?       Лайза опустила глаза.       — Простите, я сглупила.       Фабиан успокаивающе потрепал по волосам.       — Я могу забрать Шарля с собой в Касабланку, как тебе такой вариант? Да, хотел бы забрать. Хотел. Но кто же мне его отдаст? Если только украсть, а?       Лайза вскинула голову.       — Вы шутите, да?       — Конечно — я ведь шут. Завтра снова надену колпак. Нет, как бы мне ни хотелось, я уеду один. Детей не похищают, тем более принцев. Тем более я.       — Я и не поверила, — сообщила Лайза, поставила ноги на пол, наступила, встала, прошлась. — Не болит. Теперь точно могу идти. Лард Ферран!       Врач появился из смежного кабинета.       — Нетерпеливая вы, лади.       — Спасибо, вы меня вылечили, пора идти.       Врач осмотрел ногу, отпустил.       Они надели маски.              Фабиан вёл одному ему известными коридорами и залами, в конце которых Лайза узнала вестибюль у главного входа со статуями и постом охраны. За высокими окнами полыхали яркие искры и цветные фонтаны. Музыка слышалась сквозь стёкла, взрывы, восторженные крики. Люди сновали туда-сюда парами и группами, все непривычных силуэтов — с кринолинами, жабо и пуфами.       — Около одиннадцати, — поправляя шпагу на поясе, сказал Фабиан, — фейерверки.       Слуги принесли ему чёрный струящийся плащ до пят и широкополую шляпу с пушистым пером, Лайзе соболиное манто.       Фабиан подал руку, и они вышли в прохладный ноябрьский воздух. Здесь было ещё ярче и громче. На небе посекундно расцветали узоры из жёлтых, голубых, розовых, серебряных искр, с земли взмывали в небо огненные столбы, искрились бенгальские огни — всё мелькало, грохотало, было светло как днём. Народ заполонил площадь вокруг переливающихся иллюминацией фонтанов. Играли скрипачи и лютнисты, номера исполняли бродячие циркачи.       — Обалденно, — глядя в неугасающее небо, прошептала Лайза. — Фейерверки никогда не надоедают.       — Ощущение детства, — кивнул Фабиан. — Глоток восторга.       Сойдя с мраморной лестницы, они сразу попали в людской водоворот, раскланиваясь, направились к фонтанам. У крайнего остановились, задрали головы и любовались сполохами, от которых сияло чёрное небо. Лайза не забывала прижиматься к любимому, украдкой следила как разгораются и гаснут звёзды в его глазах, ловила восхищённые вздохи. Когда Фабиан расслаблен, и она могла расслабиться.       — Фабби! Вот ты где!       На его плече повисла девушка в манто из горностая с высокой причёской и вплетёнными в неё жемчужными нитями. На ней была маска, скрывавшая верхнюю половину лица, но по губам с алой помадой и подбородку Лайза легко узнала Изабеллу. Королеву.       — Ваше величество, — Фабиан почтительно склонился. Лайза отпустила его руку и присела в реверансе, придерживая объёмные юбки.       — Ваше величество.       Изабелла взглянула на неё.       — Лади Барри?       — Рада служить вам, ваше величество, — Лайза ещё раз присела. Она удостаивалась общения с королевой ещё реже, чем с королём, хотя знала, что та её поклонница. Оказанная сейчас честь была великой, однако ревность, смешанная с тревогой, поднимались в груди, не позволяя в полной мере ощутить торжественность момента. Королева будто намеренно отнимала у неё возлюбленного, портила и без того не задавшийся вечер. Последний вечер с Фабианом. Это было несправедливо.       — Да, конечно, — рассеянно ответила Изабелла и взяла маркиза под другую руку. — Прогуляемся? Фабби, пожалуйста, пойдём туда, где потише. Выведи меня из толкучки.       Лайза растерялась, как поступить. Возможно, следовало испариться, не мешать, но Фабиан разрешил дилемму, потянув её за собой. Неспешной походкой двинулся к аллеям вечнозелёных кустарников, расположенных между фонтанами и центральными воротами. Фрейлины остались.       — Вы вместе, — констатировала Изабелла, когда они отделились от шумной толпы, улыбнулась обоим. — Фабби, я бы решила, что ты остепенился, если бы ты не покидал Гелдер. Я на самом деле поверила, что вы женитесь. У вас были романтичные фотографии. И вы красивая пара. Как… нормальная пара.       — Спасибо, ваше величество, — поклонился Фабиан.       — Спасибо, ваше величество, — присоединилась Лайза. Королева уже потеряла к ней интерес, ей нужен был только маркиз.       — Фабби, непривычно видеть тебя без Адриана. Ты разговаривал с ним?       — Нет, я его не встречал. Не было желания, извини. Выбирал обходные пути.       — Он с Бьёрди! Он с этим чёртовым графом! С фаворитом! Они весь вечер друг с другом не расстаются, только во время танцев. Он даже не утруждается быть со мной, поддерживать видимость семьи. Он со мной только один танец танцевал, полонез. А с Грейс Бьёрди четыре! Четыре танца с противной американкой! Как будто она ему жена, а не я! Будто она первая лади королевства! Это унизительно, Фабби. Унизительно. Я сбежала. Ушла сюда с моими девочками. Я его видеть не могу. Его и его мерзких Бьёрди.       — Он король, Белль. Он твой муж.       — Знаю, я обязана терпеть, я клялась в этом у алтаря. И я терплю. Но мне больно, я превратилась в посмешище. Я не хочу всего этого. Лучше бы он влюбился в графиню, в чёртову Грейс, такой удар я бы ещё смогла снести. Он же обещал, обещал, что будет мне верен.       — Невесты…       — Невест я не считаю. Адриан не питает к ним страсти, и теперь понятно почему. Это ужасно, я в смятении.       — Я бессилен так же, как и ты, Белль. Он ещё не наигрался, новая игрушка ещё не сломалась.       — Ты думаешь, он играет? — с надеждой спросила королева.       — Я знаю это. И знаю, что однажды он наиграется. Только боюсь, что после этого он не выкинет игрушку, будет из благородства держать её при себе.       — Меня это не устраивает.       — Меня… — Фабиан дёрнул плечом. — Я не могу идти против него, Белль. Я приносил ему присягу, я с ним дружу. Он мне дорог. Дорог, как никто другой. Хуже всего, я его понимаю. Понимаю, почему он завёл фаворита, не понимая во всём остальном. Бьёрди опасен и к тому же дурак. Он опасный дурак. Но я не буду вмешиваться. Уйду с дороги.       Лайза старалась казаться незаметной, будто её и нет, даже ступала осторожно, чтобы не хрустнула случайная ветка. Королева совсем не стеснялась её, выкладывала то, что постороннему уху слышать не положено, да Лайза предпочла бы вовсе оказаться глухой, чем вникать в разговор, похожий на воркование. Голову занимали другие мысли, где Изабелла целует надевшего корону шута. Воображение приукрашало невинную сцену, наделяло подробностями, как маркиз истово, несмотря на маску, отвечает, завладевает губами на глазах у притихших придворных, не может оторваться, не взирая на гнев короля.       — Ты оставишь меня одну? — взмолилась Изабелла. — Оставишь в одиночку противостоять безумию? Только ты и я… только ты и я видим, как Гелдер катится в пропасть. Только ты и я можем удержать… попытаться удержать. Ты и я, больше никто. А одна я не смогу.       — Ты сильная, Белль, — сказал Фабиан сочувствующе. — Ты выстоишь. Ты женщина, тебе позволено плакать. Через слёзы уходит боль, приходит смирение. Я же — мужчина, у меня нет такого лекарственного средства. У меня другие принципы, другие причины. Веские причины.       — Не улетай!       Жалобный вопль королевы заставил Лайзу вздрогнуть, а ещё впервые стать с ней солидарной и нижайше благодарить за эту отчаянную просьбу. Её собственные мольбы не возымели на Фабиана эффекта, а Изабеллу, которую любил, он мог послушать. Если так случится, она кинется королеве в ноги и будет целовать её туфли.       Но Фабиан покачал головой.       — Его величество меня отпустил.       — Он отговаривал тебя, — возразила королева.       — Не настойчиво.       — Он включил тебя в делегацию на парижской ассамблее. Я помню, что Адриан настаивал на этом, там, в парке, когда Шарль требовал снег, вы едва не разругались.       — Я всего лишь хороший шут… Белль, я не ругаюсь со своим королём. Он… он просто не хочет, чтобы я чувствовал себя брошенным. А сам чувствует себя виноватым. Я ему не нужен, пока возле него игрушка. А я не хочу быть нужным в промежутках, когда игрушки нет.       — Вдруг на ассамблее между вами что-то изменится.       — Я не возлагаю на это надежд.       Фабиан замолчал, поклонился. Лайза запоздало проследила его взгляд и дальше по аллейке увидела группу дворян. Двое, что вышагивали впереди, были одеты похоже — в светлые костюмы, поверх которых накинуты плащи до середины бедра, и треуголки с пушистыми белыми перьями. Свет гирлянд был тусклым, розово-зелёным, поэтому не по закрытым полумасками лицам, а скорее по оказываемым другими мужчинами почестям узнала короля и графа Бьёрди. Они направлялись ко дворцу. Адриан Третий на приветствие друга не ответил. Правда и маркиз не сбился с размеренного шага. А Изабелла и вовсе сделала вид, что не заметила мужа. Зато, когда отдалились на десяток метров, дёрнула Фабиана.       — Что я говорила? Они вместе. Не расстаются. Сейчас уедут в Рыбацкий домик. Господи, я не вынесу этого… Адриан топчет мою честь, ему безразлично, что я посмешище.       — Люди тебе сочувствуют, Белль.       — Я не хочу, чтобы мне сочувствовали! — Королева разозлилась. — Хочу, чтобы всё было как прежде. Семья, а не её видимость. Чёрт!..       Фабиан не взялся её успокаивать, молчал, рассматривая гуляющих по аллее придворных. Лайза, вопреки желаниям Изабеллы, сочувствовала ей, но не смела высказать слова поддержки. Пыталась понять, питает ли её величество к маркизу непозволительные чувства, способна ли в отчаянии от измены мужа кинуться ему в постель. Приходила к выводу, что способна.       Молчание всё тем же злым и молящим тоном нарушила королева:       — Я мечтаю уехать. Как ты. Забрать Шарля и улететь куда-нибудь далеко-далеко, где нет Адриана, где нас не найдут, начать новую жизнь и никогда не вспоминать про королевский двор и всю эту грязь. День и ночь размышляю об этом. Вдвоём с Шарлем нам было бы хорошо, а здесь мне невыносимо. А, знаешь, что мне отвечает Адриан? Он грозит запереть меня в монастыре. Переводит в шутку, но он не отпустит меня никогда. Даже одну.       — Королева не может покинуть Гелдер. Ты замужем за государством.       Изабелла вырвала руку, остановилась.       — Ты… Ты жестокий, Фабиан! Ты говоришь совсем как Адриан. Тебе плевать на меня! Ты сбегаешь, а нас бросаешь здесь.       Фабиан взял её за плечи, заскользил ладонью по мягкому горностаю.       — Я люблю тебя и Шарля. Ты знаешь, почему. Шарля считаю сыном. Мне тяжело уезжать от вас. Была бы моя воля, забрал бы с собой…       — Но твоей воли нет, — закончила его мысль Изабелла, отстраняясь. — Понятно. Ты верный раб Адриана. Сторожевой пёс. Даже сейчас.       Она вытерла покатившиеся из-под маски слёзы, зло глянула на Лайзу и гордо ушла, ускоряя шаг. В конце аллеи её окружили фрейлины, которых Изабелла тут же отослала, оставив подле себя одну.       Двор продолжал праздновать, лилась музыка, всеми цветами радуги переливались фонтаны, кое-где взлетали в небо одиночные ракеты и рассыпались на чёрном яркими искрами, сияла иллюминация, развлекали арлекины, эквилибристы и мимы. Отъезд короля с фаворитом не раздосадовал никого, кроме королевы.       Лайза посмотрела на Фабиана: как воспринял он? Только что пережил пренебрежение друга и ссору с любимой. Маркиз смотрел вслед королеве с озабоченным выражением лица, положив руку на эфес торчащей из-под плаща шпаги. Заметив направленное на себя внимание, повернулся.       — Ты ведь понимаешь, что должна молчать обо всём здесь слышанном?       Взгляд его был непривычно жёстким, тон повелительным, каким с челядью говорят все высокородные. Лайза поёжилась и поспешила спрятать глаза, сделала книксен, сражённая недоверием:       — Конечно, ваше сиятельство. Не беспокойтесь, не сомневайтесь.       — Спасибо, — потеплел Фабиан, подал руку. — Как нога?       — Ой, я про неё совсем забыла…       — Замечательно, тогда идём, успеем до окончания маскарада станцевать ещё один танец.       — Только не ригодон!       — Не ригодон, обещаю.       Они поспешили во дворец.              52       «Дорогой дневник, сегодня самый чёрный день в моей жизни. Я уже не плачу, потому что слёзы кончились. Время далеко перевалило за полночь, а я сижу на постели и никак не могу успокоиться и уснуть, да и как тут спать, зачем?       Фабиан уезжает навсегда.       Именно в этот час он покидает столицу и по автостраде мчится в Экстер, а в четырнадцать сорок у него прямой рейс в Касабланку.       Сегодня, вернее, уже вчера наступил тот момент Х, которого я с ужасом ждала, вчера у нашего маленького принца был день рождения. Праздник шумел на весь город, детей угощали сладостями, парки аттракционов работали за счёт королевской казны, свободный вход был в цирки, музеи, театры. Отец ездил во дворец, преподнёс принцу дублёнку и сапожки, сшитые из кожи с наших фабрик. А я сидела дома и рыдала в подушку, отказалась от выступления на Речной площади, хотя обещали хороший гонорар. Ну не могла я, не до веселья мне.       Фабиан жесток по отношению к любящим его людям, не понимает, как тяжело терять его. Вырывает мне сердце, режет по живому. Я хочу броситься за ним, ворваться в поместье, упасть в ноги и умолять, умолять, умолять остаться или взять меня с собой.       Только это бессмысленно. Если уж он отказал своей возлюбленной королеве, а я ему вовсе не нужна. Он пять дней был в Париже и ни разу не позвонил, не написал, я видела его лишь в новостных выпусках про нашу делегацию с ассамблеи. Фабиан был шутом, до боли неотразимым и совершенным. Как я люблю его! Как люблю!       Мы ведь даже не попрощались. Но не думаю, что ему это важно. Что ему важна я и мои глупые чувства. Он едет в маркизат, а я плачу, хоть слёз уже и нет, выплакала все глаза.       Знаю, дорогой дневник, за границей Фабиану будет легче, утихнет его боль, как он говорил. Поэтому я не должна быть эгоисткой, должна думать о нём, о его счастье.       Я так и делаю. Пытаюсь. Это очень сложно. Сложно, но я стараюсь. Эльза и Стэн говорят, что мне надо погрузиться в работу. Я погружаюсь: репетирую, а через неделю стартует зимний тур по двенадцати городам.       Но в апреле, когда тур кончится, боюсь, полечу в Касабланку и найду Фабиана. Найду на краю света. Вопреки голосу разума, вопреки здравому смыслу, не удержусь.       Боже, какая я навязчивая. Прилипчивая дура. Меня игнорируют, а я назойливо лезу и лезу.       Но как мне быть, дорогой дневник? Мне так плохо сейчас и, думаю, будет ещё хуже. Услышать хотя бы слово, его голос… Позвонить?       Нет, нельзя. Не буду навязываться, буду держаться. Я сильная. Я отпущу.       Буду желать ему счастья в новом мире…»              Лайза уронила ручку на стол и разрыдалась, уткнувшись лицом в сложенные на тетради руки. Всхлипывала громко, содрогаясь, слёзы щекотали щёки, капали на бумагу. Сердце болело, не хотело мириться с ненужностью, с выжигающей пустотой, настигающем одиночеством.       Больше незачем жить. Вся её жизнь последние годы сводилась только к нему. С мыслью о нём она просыпалась, завтракала, творила. Все её песни так или иначе навеяны им, посвящены ему. Зачем они теперь? Зачем ей петь? Зачем жить? Кто она без него?       Лайза отшвырнула дневник, перебралась на кровать, попыталась уснуть, но слёзы душили.       Почему она ему не нужна? Кто она для него? За что он так с ней?       Если какая-то жгучая тоска гонит его прочь, она готова следовать за ним верной и молчаливой тенью. Не женой, если он не хочет, не любовницей — компаньонкой, подругой, служанкой. Рабыней.       Господи, почему она ему не нужна?       Лайза рыдала и била кулаком подушку. Заставляла себя вытирать слёзы и снова ревела. Пока не пиликнул телефон. Она хотела отшвырнуть его, а потом взяла, чтобы в очередной раз отвлечься. Думала, это что-то обеспокоенное от матери, но чат был с Фабианом — он прислал голосовое сообщение на семнадцать минут!       Лайза немедленно запустила его, отрегулировала звук.       — Лайза, милая, привет. Прости, что поздно, прости, если разбудил тебя, просто потом не будет времени… Сейчас в дороге, только въехал в Авир, до Экстера ещё сто семь километров… Подумал, что не могу улететь, не попрощавшись с тобой. Ты, наверное, спишь… Ничего, послушаешь утром, главное для меня, что услышишь.       Лайза засмеялась сквозь ускорившиеся слёзы, зашептала:       — Я слышу… Я слышу. Я люблю тебя. Как я могу спать, когда ты не спишь?       Фабиан говорил ровным тоном, делал паузы, видимо, следя за дорожной обстановкой. Фоном шумел редкий ночной трафик, на грани слышимости играла музыка.       — Лайза, в общем… Спасибо тебе за помощь. За то, что была рядом, милая. Я это очень ценю. Твоё присутствие напоминало мне, что надо жить. Правда. Ты освещала моё заточение, при тебе мне было стыдно раскисать, хотя проблема моя велика… Без тебя я бы утонул в ней, а так — нашёл способ, как справиться со страданиями, попытаться их обмануть. Да, это отъезд из Гелдера, перемены, на которые я решился. Благодаря тебе и твоей поддержке. Иначе бы…       Фабиан помолчал, и было в его молчании что-то тоскливо трагичное. Потом он хмыкнул:       — Но что я о себе?.. Я ведь хотел рассказать, как отношусь к тебе. Хорошо отношусь. Ты меня восхищаешь. Удивляешь. Удивляешь каждым своим словом, каждым поступком. Я часто общаюсь с медийными личностями, при дворе их много, и они… как бы сказать… немного высокомерны, навязчивы… легкомысленны… поверхностны. Они пытаются завоевать моё внимание, их интересует мой статус, моя близость к королю. Ты… Скажу банальную вещь — ты отличаешься от них. Ты знаменитость, но не со мной. Не щеголяешь популярностью, не набиваешь цену. Миллионы фанатов не испортили тебя. Ты кротка, чиста, весела. Ты понимаешь меня. Чувствуешь, когда и что говорить, а когда молчать. И тебе нужен я сам, а не моё положение при дворе. Ты влюбилась в меня, когда я был обычным шевалье, молодым повесой…       Сердце Лайзы подпрыгнуло, будто её тайну внезапно раскрыли. Фабиан подтвердил:       — Да, я догадываюсь, недавно дошло… Что-то промелькнуло между нами в том баре. Мне так кажется. Может, и ошибаюсь, но вроде бы нет. Что-то привлекло меня в тебе, а тебя во мне. Если бы у нас было чуть больше времени… Есть у нас что-то общее, я уверен. Убедился, пока ты жила у меня. Взгляды на жизнь, на мироустройство, на семью. На отношение к людям, на справедливость. И… мне нравятся блондинки.       Фабиан помолчал и рассмеялся.       — Прости. Прости. Ты — мне нравишься. Ты мне нравишься, и вовсе не потому что блондинка. Не совсем… Обаятельная девчонка, умная и красивая, авантюрная, романтичная — потому и нравишься. Из тебя бы вышла славная лади пиратка для меня… Ну, я в детстве мечтал открывать острова и грабить морские караваны — пригодилась бы боевая подруга… Сейчас я… Сейчас я служу своему королю, и ты бы отлично занималась домом, пока меня нет, семьёй, ждала, когда его величество соизволит меня отпустить… Прости, не знаю, зачем это говорю: я покидаю Гелдер и, в общем, никогда не собираюсь жениться. Не будет у меня ни пиратки, ни смиренной хранительницы очага. Никого. Прости.       Фабиан плавно перешёл на серьёзный, мрачный тон и, наверно, не представлял, насколько его извинения успокаивали — раз не может жениться на ней, хорошо, что и никому другому не достанется.       — В Авире красиво ночью, — продолжил маркиз, вероятно, всматриваясь в окно, — вон, спящая деревушка под лунным светом, лента огней над автострадой, далеко видно, как вьётся… Я скинул на флэшку твои песни, возьму с собой. Не собирался ничего брать из прошлого, но возьму. Тот альбом, что в рок-стиле. Мне… Мне сказали, что ты его записывала для меня, потому что я люблю рок. Люблю, и альбом мне понравился. Буду слушать. Ты очень талантливая, и рок у тебя такой… консервативный. Что-то от старой школы, от западной классики. Чуть больше протеста, бунта и… В общем, если решишь вернуться к этому направлению, я найду возможность послушать. Мне будет приятно.       — Решу, — прошептала Лайза, смахивая слёзы. — Уже решила.       Добавит протеста, бунта. Теперь ей есть против чего бунтовать и протестовать.       — Только не бунтуй против короля, — словно прочёл её мысли Фабиан, — это наказуемо.       Конечно же, он улыбался.       — Не буду, — пообещала Лайза.       — Милая, впереди заправка с магазинчиком, мне надо выпить кофе, а то засыпаю… Прости, если чем-то обидел тебя или твою сестру. Я буду вспоминать тебя с теплотой. Ты действительно вытащила меня… Вытащила меня из такой чёрной… Хотя нет, это не по-мужски жаловаться, забудь… Так, уже подъехал к магазинчику, там есть кофе-машина, слава богу… Лайза, моя милая, спасибо тебе. Уже говорил, но повторю ещё, мне не трудно, я очень благодарен. Твоя идея напроситься ко мне в поместье была спасительной для меня. Спасительной… Мне повезло, что ты нашла время, нашла в себе дерзость, рассталась из-за меня с парнем… Последнее грустно, но… тем сильнее моя благодарность. Я твой вечный должник. Не знаю пока, как буду отдавать долг… Но я улетаю со спокойной душой. Смирившись. Отринув. Приняв новую реальность.       Лайза с ужасом смотрела, как истекают последние секунды записи.       — Вот, наверно, и всё, — сказал Фабиан со вздохом. — Будь счастлива, милая. Прощай.       Цифры сменились на «ноль-ноль», воспроизведение остановилось, родной любимый голос замолчал. Наступила тишина.       Лайза смотрела на экран телефона, на аудиофайл, руки дрожали.       Ну вот и всё. Всё!       Он простился, он вспомнил про неё, но он улетает. Ещё не сейчас, но…       Что он сказал? Ему повезло, что она напросилась к нему, приехала, проявила дерзость?       Это намёк? Это разрешение? Фабиан даёт понять, что ей можно снова дерзнуть и заявиться к нему, где бы он ни был? Вторгнуться в его одиночество, спасти?       Господи, что же это, если не намёк? Если не скрытая просьба о помощи?       Лайза повеселела. Выждет время, отпоёт тур, запишет второй рок-альбом, и в путь!              53       Она проснулась от суеты — прямо под окном крякал сигнал полицейской машины, а в доме говорили на повышенных тонах, бегали, тревожно хлопая дверьми. Наперебой выясняли что-то отец, мать и какие-то незнакомые люди. Отец оправдывался. О чём — не разобрать, Лайза слышала только интонации. Что-то ненормальное для их семьи.       Она вскочила, выпутываясь из одеяла, уронила телефон, лежавший на подушке. Подбирая, вспомнила, что успела позабыть во сне — Фабиан улетает! Сегодня! Скоро! Уже во всю светит солнце!       Сколько времени она проспала? Как могла в такой день спать?       Лайза глянула на мобильный и ужаснулась — тринадцать десять! Самолёт через полтора часа! Фабиан наверняка уже в аэропорту!       Так крепко спать!..       Видимо, после дарованной надежды, наплакавшись.       Но…       Внизу, в гостиной, шумели. Лайза ринулась туда, как была, в пижаме. Осторожно, прислушиваясь, выскользнула из комнаты, на цыпочках кинулась к лестнице, вцепилась в перила. И увидела полицейских, двоих, с рациями и планшетами, а ещё перепуганных родителей, Эльзу и Стэна. Они столпились у диванов. Отца допрашивали. Один полицейский записывал его слова в планшет, рация стрекотала обрывками фраз.       — Что?.. — охнула Лайза и побежала вниз, выдавая своё присутствие. Все подняли головы, Эльза как по команде устремилась навстречу, перехватив на середине ступенек, поволокла вверх.       — Пойдём!       — Но… — воспротивилась Лайза, пытаясь вырвать локоть из хватки, оборачиваясь на бледного отца и не менее напуганную мать.       — Пойдём, — тащила Эльза. — Я всё объясню. Инфант пропал.       — А отец при чём?       — Допрашивают всех, кто дарил ему подарки… Пропал после праздника. Говорят о похищении. Ночью, из дворца.       Лайза остановилась у самой двери своей комнаты, упёрлась, не давая себя завести.       — Фабиан.       — Что Фабиан? — уставилась Эльза.       Лайза облизала губы. В голове всё смешалось.       — Фабиан мог увезти его с собой. Он уехал из дворца ночью. Мог увезти Шарля с собой, забрать за границу. По просьбе Изабеллы. Королева просила его.       Они посмотрели в сторону лестницы, туда, откуда слышались голоса.       — Мы должны рассказать полицейским, — неуверенно протянула Эльза, с вопросительной интонацией.       Лайза не знала. Не знала. Сдавать любимого человека — отвратительно, но… если его арестуют, он останется в стране. Останется с ней.