Капля краски в океане тириума

Вокруг ничего. Лишь свет из тысячи мерцающих песчинок. Свет надоедливый и слишком яркий, чтобы возможно было посмотреть куда-либо без слез. Пришлось на время зажмуриться и приставить ко лбу ладонь «козырьком», чтобы дать глазам привыкнуть. - Класс, просто класс, - проворчала я себе под нос. – И куда меня занесло? Жжение прекратилось спустя несколько секунд. Я осторожно приоткрыла веки и посмотрела вниз – на татуировку, выбитую на правой руке. Согнув локоть, я внимательно осмотрела замысловатую стрелу и проследила взглядом за направлением наконечника, который указывал ровно на деревянную дверь, материализовавшуюся передо мной будто по мановению волшебства. Но волшебства же не бывает, правда? Первый шаг дался мне с трудом. Ноги и руки ощущались плохо, как если бы я находилась по шею в воде, нагретой до температуры тела. Все в этом странном месте казалось очень странным, но разумный ответ, где я находилась, пока на ум не приходил. Пришлось двинуться вперед, игнорируя чувство, будто с каждым новым шагом я сильнее погружалась в вязкую жидкость, и так до самого выхода… или входа? Сопротивление покинуло тело, как только рука коснулась шарообразной ручки и повернула ее по часовой стрелке. Деревянная дверь отворилась, впуская меня в просторную гостиную в особняке на Лафайет-Авеню. Я бегло окинула взглядом высокие стеллажи с книгами, персидский старомодный ковер на полу, черное фортепиано, на котором училась играть еще в детстве. Чучело жирафа все также невозмутимо взирало на приходящих гостей свысока. - Почудится же такое, - я с облегчением рассмеялась. - Ну здравствуй, дочка. Испуг вышиб из головы все мысли. Дернувшись, я случайно задела тумбочку, на которой стояла фарфоровая ваза, привезенная из Индии одним из многочисленных поклонников творчества Карла. Старинный предмет интерьера перетерпел несколько столетий, но не сумел пережить столкновение с моим задом. Хрупкий фарфор разлетелся по полу на крупные и мелкие осколки.  - По правде говоря, она мне никогда не нравилась. Из мастерской в инвалидном кресле появился не кто иной, как мой отец, помолодевший на двадцать лет. В своем излюбленном синем пиджаке и цветастом шарфике, накинутом поверх плеч. Рехнуться можно. - Меня чем-то накачали, да? – мой голос сбился, нервно задрожал. – Такого просто быть не может… чертовщина какая-то! - Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты ругаешься, - с легким укром произнес Манфред старший. Нет, это определенно был он. На негнущихся ногах я с трудом добралась до дивана и, опершись ладонью о подлокотник, присела на самый край. Обивка под кожей ощущалась настоящей. Все вокруг – запах краски и антикварной мебели, грубый ворс ковра под ногами, легкий сквозняк на коже – все это казалось слишком знакомым, чтобы быть подделкой. Но на всякий случай я все же ущипнула себя за руку. - Не поможет, милая, - отец сочувствующе покачал головой и поджал губы. – На какое-то время ты застряла здесь со мной. - Я что, умерла? – осмелилась задать тревожащий вопрос. В горле пересохло; меня нешуточно начало потряхивать. - Тебе надо успокоиться. Мужчина как ни в чем не бывало поднялся с инвалидного кресла и бодрым шагом пощеголял к тумбе, где находились несколько бутылок из его коллекции. - Чего ты так смотришь? – спросил он, наткнувшись на мой шокированный взгляд, в то же время наполняя два стакана янтарной жидкостью. – Здесь мне не обязательно притворяться инвалидом. Если быть до конца честным, я здоров как огурчик. Коляской пользуюсь больше по привычке, чем из надобности. Пару секунд я пялилась на протянутый стакан, как на нечто инородное. Отцу пришлось настойчиво тряхнуть рукой перед моим носом, прежде чем я осмелилась принять его «помощь» и, не подумав, сделала большой глоток, о чем пожалела уже в следующую секунду. И почему все мужчины считают, что любую сложную ситуацию можно пережить, если под рукой припасена бутылка спиртного? Карл вальяжно устроился в кресле и, распробовав горячительный напиток, спросил: - Ну, какими судьбами тебя к нам занесло? Из горла вырывался нервный смешок. - Хотелось бы сначала узнать, где я нахожусь, - ответила я, различая едва слышный звон в ушах. – Последнее, что я помню, - это как мы с Фредди устроили на Харт-плаза полный разгром под «BRMC». - Да, я видел. - На морщинистом лице ясно читалось недовольство. – И чтобы ты знала, я не одобряю… - Ты умер, - перебила я его, внезапно осознав, в какую абсурдную угодила ситуацию. – Как ты вообще можешь что-либо мне запрещать?  - Я же все-таки твой отец. - Карл неопределенно пожал плечами. – Хочешь ты этого или нет, я буду приглядывать за тобой даже с того света. - Так я… жива? – не удержалась от вопроса. - Ты не походишь на труп. - Папа, прекрати! Тяжелые раздумья одолели его голову. Несколько секунд он внимательно разглядывал граненый стакан в ладони, после чего взмахом руки включил голографический экран, расположенный в центре зала. - Лучше тебе самой увидеть. Женщина с короткими светлыми волосами на фоне хромакея оглашала события, произошедшие в городе Детройт за последние сутки. Яркая табличка в самом углу экрана гласила, что новости были настоящей сенсацией. Вчера около десяти часов вечера на площади Харт-Плаза машины всемирно известной компании «Киберлайф» устроили несанкционированный митинг, выдвинув требование освободить задержанных андроидов из центров утилизации. Эксперты отвергли гипотезу о том, что странное поведение машин было вызвано Крэкерской атакой. Позднее нашему репортеру удалось узнать мнение основателя компании «Киберлайф» Элайджи Камски, который покинул пост генерального директора десять лет назад. Картинка сменилась. Вместо студии на экране высветился заснеженный ночной пейзаж, где Камски, на плечах которого висела мешковатая куртка, отвечал на вопросы представителей СМИ. - То, что мы можем наблюдать сегодня, - невероятный пример того, как современные технологии переходят на новую ступень эволюции. Это настоящая революция не только с точки зрения прогресса, но и самого понятия жизни, какой мы привыкли ее трактовать. - Стоя у истоков компании, в своей презентации «Киберлайф» Вы заявляли, что андроиды не способны проявлять чувства или эмоции, - сказал репортер, находившийся за кадром. – Они созданы только для того, чтобы сделать жизнь человека лучше, хотя сейчас ни о каком добровольном повиновении с их стороны не может идти и речи. Как Вы можете это прокомментировать? Элайджа усмехнулся граем губ и поднял тяжелый взгляд прямо в камеру. - Насколько я помню, пока я был директором «Киберлайф», подобных инцидентов не случалось. - Не намекаете ли Вы, что появление девиантов как-то связано с новым руководством компании? - Я бы не хотел преждевременно делать громкие заявления, пока лично во всем не разберусь. Извините, на этом все. Изображение Камски сменилось бодрой заставкой новостной программы. - Лживый ублюдок! – вырывалось от возмущения. – Это же он создал девиантов, а теперь обставляет все так, будто виновны сотрудники «Киберлайф»! - Может быть, он хочет вернуть свой пост? – предположил Карл, выглядя при этом совершенно спокойным. - Не удивлюсь, если он замышлял это с самого начала, - злостно пробурчала себе под нос, сражаясь с нарастающим звоном в голове. – Хотел отсидеться на своей вилле, пока всех девиантов не уничтожат, а потом запрыгнуть в освободившееся директорское кресло. Вот же кусок дерь… - Фрэнни! - Укоризненный взгляд отца не позволил мне закончить фразу. Звон в ушах затих вместе с музыкальной заставкой новостной программы. Пока на одной половине телеэкрана ведущая обозревала свежие новости, на другой половине мелькали видео с места события, где люди с жаром выкрикивали лозунги в поддержку машин. - АМЕРИКА ДЛЯ СВОБОДНЫХ АНДРОИДОВ! – надрывал глотку Харрис, удерживая над головой сжатый кулак. Поддержать девиантов пришли жители Детройта, которые не пожелали оставаться в стороне и явились на площадь Харт-Плаза выразить протест, невзирая на комендантский час. Как стало известно позднее, организаторами демонстрации являлись Фред Харрис и Франческа Манфред, дочь покойного художника Карла Манфреда. - Не нужно было тебе с ним связываться, - проворчал отец. – У этого парня серьезные проблемы с головой. Еще и пообещала ему мой Мустанг. - Не беспокойся, твой Мустанг сейчас больше похож на дуршлаг, чем на машину, которая способна ездить. - В ответ на хмурый взгляд я лишь невинно пожала плечами. – Зато не достанется Фредди. Впоследствии военные службы под руководством федерального агента Ричарда Перкинса приняли решение подавить акцию протеста силовыми методами. По технической ошибке распоряжение правительства о мирном урегулировании конфликта не дошло до руководства вовремя, в результате чего пострадали одиннадцать человек, принимавших участие в демонстрации. Трое из них до сих пор находятся в тяжелом состоянии. Есть погибшие. Предупреждаю, на следующих кадрах присутствуют сцены насильственного характера, которые противопоказано смотреть детям и взрослым с неустойчивой психикой. Женский голос затерялся в пронзительном звоне, что нещадно атаковал мой разум, поглотив все прочие мысли. Осталась только я и чертов телеэкран, на котором появилось изображение разгромленной баррикады с высоты птичьего полета. Плотный красноватый смог поднимался вверх, смазывая фокус объектива и мешая запечатлеть, как на площади Харт-Плаза разворачивалась трагедия, которая унесла жизни девиантов и вступившихся за них людей. Камера неожиданно сменилась. Теперь на экране крупным планом выводилась дерганная съемка от первого лица. Оператор старался ухватить все происходящее: выцеплял из хаоса пострадавших, которым оказывали неотложную помощь дежурившие врачи, и приставал к военным, скрывающим лица за черными повязками. Кадры мелькали в мешанине нечетких пятен. Пробившись через снесенное ограждение, оператор зашел в лагерь андроидов и намеренно показал снег, вымазанный голубой кровью. Сквозь сумрак, смешавшийся с красным дымом, угадывались очертания тел, которым помогать было уже некому. Оцепенение спало, как только звенящую стену, окружившую мой разум, расколол на части пронзительный вопль. Быть не может… Маркус? Несгибаемый лидер, готовый бороться за свой народ до последнего вздоха, сидел на четвереньках и содрогался от рыданий, будто самый настоящий человек – отчаявшийся с горя и потерявший надежду на лучшее. - Бедный мой мальчик, - с тяжелым вздохом произнес Карл. Стакан с глухим стуком упал вниз, разбрызгав по ковру остатки янтарного виски. Только сейчас я обнаружила себя напротив голографического экрана; моя рука бережно касалась лица девианта, словно тот смог бы это почувствовать. Я уже знала, кем была та светловолосая девушка, над которой он проливал слезы. Маркус умолял ее очнуться и неистово рвался, когда Норт, Джош и даже мудила Фредди удерживали его, чтобы девчонку смогли погрузить на носилки квалифицированные врачи. Кричал, что они могут ей навредить, что именно он должен отправиться вместе с ней в больницу и все проконтролировать. Чертовски в его духе. - Выходит, я все-таки умерла, – мой тихий голос прозвучал безжизненно и будто… безразлично. - Не говори глупостей. - Манфред, наоборот, казался бодрым: слегка ворчливым, но полным сил. – Будь ты мертвой, я бы не распинался тут перед тобой в инвалидном кресле. Ты жива, но пока по тем или иным причинам не можешь очнуться. - По каким-таким причинам? – спросила с опаской, возвратившись на краешек дивана. «…два пулевых ранения в район позвоночника, черепно-мозговая травма при падении и внутреннее кровотечение…» - объяснила телеведущая с короткой стрижкой. Очень доходчиво и ясно. Отец потупил взор, крайне заинтересовавшись аляпистым узором на ковре, будто это могло спасти его от разговора с родной дочерью. - И какие у меня шансы? «За жизнь Франчески Манфред борются лучше врачи Детройта, включая андроидов, прошедших высокоспециализированный курс…» Разозлившись, я жестом выключила голографический экран, погрузив зал в плотную тишину. Лишь мерзкий писк до сих терроризировал мою голову, но после провальной атаки не решался снова набирать силу. - Папа, я с тобой говорю. Скажи уже мне что-нибудь. Карл поджал тонкие губы, нахмурился, скривил лицо. Мне не сразу удалось понять, что он пытается сдержать слезы. - Ты же моя маленькая девочка, - сказал он, наконец, быстрым движением утерев нос. – Всю свою жизнь я старался ограждать тебя от любых бед, чтобы ты росла в мире и любви, но дома тебе никогда не сиделось. Казалось, чем больше я заботился о тебе, тем сильнее ты сопротивлялась. Слова Манфреда старшего утопали в сожалении и печали, вытаскивая из моей груди старательно взращенное чувство вины перед отцом. Мы были близки к тому, чтобы расплакаться и превратить разговор в какой-то бесконечный мазохистский круг. Я знала только один способ перешагнуть через опасную тему; сложила губы в лукавую усмешку, которая всегда действовала на Карла обезоруживающе, и доверительно наклонилась к нему, чтобы сказать: - Хочешь сказать, ты в детстве был пай-мальчиком? Мужчина закатил глаза, хотя у самого губы дернулись в усмешке. - Не переводи тему, - произнес он с деланной строгостью. – Я даже попросил Маркуса приглядывать за тобой, но ты все равно умудрилась вляпаться в неприятности. - Попросил Маркуса? – тупо переспросила, чтобы проверить, правильно ли я расслышала его слова. - Да, он тоже заскакивал тут на днях. Карл махнул рукой как ни в чем небывало, будто для андроидов было обыденным делом отправиться на тот свет и обратно после чашечки утреннего тириума. Мне оставалось только медленно кивнуть. - О, понятно. Интересно, а отец знает, что мы?.. - Не вздумай развращать моего мальчика, - заявление мужчины прилетело подобно оплеухе по затылку. – Я до сих пор не понимаю, как мне относиться к тому, что моя родная дочь спит с моим сыном. С такой точки зрения я наши отношения не рассматривала. Мне казалось, отцу тяжелее будет принять сам факт, что избранником его дочери стал андроид, а не человек. Но, видимо, проблема крылась несколько в другом. - Папа, - я придвинулась ближе, чтобы накрыть морщинистую ладонь своей, и вкрадчиво произнесла: - он приемный. Пока мои плечи тряслись от рвущегося на волю нервного хохота, мужчина буравил меня долгим взглядом, который можно было охарактеризовать как «жаль, что я не перепутал тебя с другим ребенком в роддоме». Теперь я не сомневалась в том, кого из нас двоих он любит больше. - Давай сменим тему. Закусив губу, чтобы сдержать шаловливую улыбку, я согласилась. Под напором открывшихся событий моя психика превратилась в горящий поезд, пассажиры которого подкидывали в топку неконтролируемые эмоции, чтобы быстрее сигануть в обрыв. - И как тебе здесь живется? Карл недоуменно поднял кустистые брови, будто озвученный мною вопрос был в числе последних, что он ожидал услышать. - Отлично, знаешь ли. - Обыденный тон, с которым мы вели беседу, навевал тему о погоде, но никак не о загробной жизни. – Каждый четверг мы с Ван Гогом за завтраком дискутируем на тему современного искусства, по воскресеньям слушаем оперу Вагнера в исполнении ангельского хора, а во вторник у нас по расписанию скандинавская ходьба. - Насыщенный график, - ответила со всей серьезностью, на которую была способна. – А на скандинавскую ходьбу ты тоже приезжаешь на коляске? - Ты никогда не повзрослеешь, да? – устало произнес Манфред старший, склонив голову немного набок. – На самом деле все гораздо сложнее. Здесь нет судьи, который однозначно бы сказал, кто хороший, а кто плохой. Каждую минуту ты вращаешься вокруг собственных мыслей и прожитых поступков, пытаясь осознать, какой была твоя жизнь. Нервное веселье улетучивалось тем сильнее, чем дальше заходил разговор. Отец хмуро посмотрел сквозь пальцы, которые отбивали ритм по граненному стакану, и на секунду снова отдалился от меня, погрузившись в самые темные чертоги своего разума. Мне немедленно захотелось вытащить его оттуда. - Ты оставил свой след, - сказала с нажимом, чтобы обратить на себя внимание мужчины. – Детройт еще долго будет помнить Карла Манфреда, как филантропа и замечательного художника. Такую жизнь хотели бы многие. - Искусство не должно становиться спасением от собственных ошибок, а их за свою жизнь я сделал немало. - Он коротко хмыкнул. – Больше всего я жалею о том, как несправедливо обходился с Лео. Нарастающий звон в голове пересилил первую волну возмущения. Я неловко поерзала на диване, прежде чем гневно выдать: - Этот говнюк и мизинца твоего не стоит… - Франческа. - Отец осадил меня тяжелым взглядом. – Это моя вина в том, кем он стал. Я сам подтолкнул Лео на темную дорожку, когда поставил его ниже тебя и Маркуса, будто он был недостаточно хорош, чтобы носить мою фамилию. Я должен был поддерживать его; быть рядом, когда умерла его мать. Так что да. Это только моя вина. Чтобы отогнать тупую боль от тысячи молоточков, что хаотично стучали по моей черепной коробке, я зарылась прохладными ладонями в волосы и с усилием помассировала виски. Бедные клеточки мозга взвывали от каждого неосторожного движения. - Что бы ты ни говорил, он окончательно слетел с катушек, – сказала с ожесточением в голосе. Я оторвала руки от лица и встретила упрямый взгляд Карла, чтобы показать ему степень своего негодования. - Лео обманывал меня с самого приезда в Детройт. Он подставил Маркуса и готов был прикончить меня, лишь бы получить полную долю наследства! Придумай хоть тысячу оправданий этому торчку, но я никогда не прощу ему того, что он с тобой сделал. Мужчина понуро покачал головой. - Сколько ненависти. Ты хочешь растоптать человека, у которого из радостей только красный лед. Думаешь, месть принесет тебе облегчение? - Может быть. - Я пожала плечами и с усилием вгрызлась ногтями в обивку дивана, чтобы скрыть неуверенность. – Во всяком случае, я буду спать спокойнее, если Лео упрячут за решетку.  - Не будешь. Я знаю, ты тоже чувствуешь вину перед ним. - Карл убирал практически нетронутый стакан виски на тумбочку и, сцепив пальцы в замок, сказал примирительным тоном: – Постарайся простить своего брата и дай ему еще один шанс. В глубине души он раскаивается, поверь мне. - Ты, должно быть, шутишь… - ответила я, под конец схватившись за висок, который внезапно пронзило острой болью. - Не держи на него зла, - мягко попросил отец. – Вы трое самое ценное, что у меня было в жизни. Жаль, что я… - он осекся на полуслове. – Что с тобой, милая? - Дурацкая боль, - с трудом удалось концентрироваться на словах. – С тех пор, как я здесь появилась, у меня в голове будто пчелиный рой поселился. Ты разве не слышишь? Лицо Манфреда старшего озарила добрая улыбка с примесью печали. - Это значит, что нам пора прощаться. Ты и так здесь задержалась. - Прощаться?.. Бурный водоворот поглотил все мысли до единой, заполонив разум беспорядочными фразами незнакомых мне людей. Они нещадно вгрызались в память, выворачивали наизнанку призрачное ощущение реальности, которое подарила мне уютная гостиная на Лафайет-Авеню. Если я не дома, то где на самом деле находилась?  - Ты так похожа на свою мать, - умиротворенный голос Карла на миг ослабил цепи, стискивающие мое хрупкое сознание. – Она была словно неуловимый ветер. Искала нечто такое, чего не могла ей дать тихая семейная жизнь. Я проглотила тугой ком, вставший поперек горла, и в третий раз попыталась отгородиться от непреодолимого шума воображаемой стеной. Перед глазами в диком хороводе замелькали яркие пятна.  - Она нас бросила, ты сам говорил, - произнесла хриплым шепотом. - Джулия гналась за свободой. За это я ее и полюбил. - Мужчина наклонился в кресле и дотронулся до моей ладони. – Нельзя удержать бурю, которая рвется наружу. Я бы никогда не смог заставить твою мать остаться, зная, что она будет несчастлива… и по той же причине я отпустил тебя в Канаду. - Если бы только знал, как я сожалею, что мы пропустили столько времени вместе… Легкое прикосновение к щеке вынудило меня взглянуть на исщербленное морщинами лицо, заволоченное дымкой. Добродушная широкая улыбка, внушительный нос, отливающие голубым оттенком глаза – я старалась запечатлеть малейшую деталь, внутренне содрогаясь от мысли, что вижу родного отца в последний раз. - Не стоит плакать, милая. Некоторые истории заканчиваются не так, как мы хотим, но это не значит, что они напрасны. - Тяжелая рука опустилась на мое плечо и ободряюще его сжала. – Берегите друг друга. Шторм позади, но впереди открытое море. Маркусу не обойтись без штурмана, который научит его видеть свет во тьме ненависти и глупых предрассудков. - Прощай, папа. - До встречи, дочка. Последние слова Карла потонули в какофонии непрекращающихся звуков. Мужская ладонь соскользнула с плеча, позволив телу провалиться сквозь пространство, сотканное воображением в жалкой попытке защитить хозяйку от страшной реальности. Остался лишь холод, который струился по коже неприятным покалыванием, раз за разом убеждая, что я все еще жива, что надо прекращать бродить по отголоскам собственных воспоминаний. Пора бы уже по-настоящему открыть глаза. Готова? Тогда просыпайся. Бесконечный звон слился в размеренный писк, раздававшийся над правым ухом. Никакой боли. Прохладный воздух плавно опускался вниз по трахее и, добравшись до легких, запускал в организме цепь из миллионов сложных процессов. Горячая кровь растекалась по артериям, насыщая тело кислородом, даруя непривычное чувство легкости и эйфории. Мне казалось, что разум просочился сквозь поры и блуждал по каналам, подгоняемый глубокими ударами сердца. Цикл повторялся многократно, и с каждым новым вдохом добавлял все больше лишних деталей, выкручивая восприятие до такой степени, что писк с правой стороны превратился в нестерпимое, режущее слух дребезжание. - Милая, ты слышишь меня?! – внезапно пробился в сознание мужской голос. Сквозь веки просочился до боли яркий свет. Стоило сделать над собой усилие и приоткрыть их на секунду, как неподъемная тяжесть обрушилась на хрупкое тело подобно снежной лавине. Пошевелиться невозможно, будто руки и ноги сковало льдом, который отдавался морозным покалыванием по коже. Я практически не чувствовала своих пальцев. Писк сорвался на визгливые ноты, нещадно пронзая голову острыми иглами. - Сатурация падает, поток на 8 литров! Темные силуэты кружили надо мной, словно коршуны над будущей поживой. Зрение подводило, смазывало реальность, превратив свою хозяйку в слепого котенка. Я не могла видеть, не могла шевелиться; меня покинуло даже чувство осязания, отобрав у мира все тепло. Единственным, что все еще оставалось при мне, был слух, который без разрешения впускал в мое сознание хор неизвестных голосов: - Зафиксируйте голову, она сейчас сорвет маску! - Фрэн, я с тобой, слышишь? - Не мешайте и немедленно покиньте палату! Разве не видите, что у нее шок! У меня? Вполне может быть, потому что отлаженный механизм поступления кислорода в мои легкие давно дал сбой. Я задыхалась и не понимала, как сделать элементарный глоток воздуха, пока сердце грохотало в ушах с невиданной силой. Удар за ударом сносило заслоны сознания, обостряя ощущения, которые ранее были мне неизвестны. Слишком быстро. Слишком невыносимо. Все испарилось за одну секунду. Участки тела, что до сих пор поддавались моему влиянию, обмякли, а вместе с кислородной маской вернулась способность дышать. Силуэты надо мной утратили четкость, сливаясь с окружающей белизной помещения, пока веки не закрылись окончательно. Голоса исчезли. Я погрузилась в сон, смутно подмечая, как плавно замедляется пульсация лучевой артерии на моем запястье. Темнота.