Моральная сторона убийства

      8 октября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Как только цветы дербенника коснулись зелья, Драко стал аккуратно его помешивать, отсчитывая количество оборотов. В этот раз ему приходилось тише нашёптывать цифры, так как фоновый шум, переросший в раздражающий звон, постоянно отвлекал.       — Уверен, Скитер схватил приступ, когда это увидела, — восторгался Нотт, перечитывая статью.       Зелье приобрело голубой оттенок, и Драко быстро добавил кровь тритона, замечая, как напиток белеет.       — «Союз, до которого не дожил Дамблдор», «Колдография, заставившая старшего Малфоя перевернуться в гробу», — цитировал Нотт, изображая голос Скитер.       Добавив яйца оккамия, Драко вновь стал помешивать зелье, отсчитывая нужную цифру и сосредотачиваясь на внешних изменениях. Как только снадобье приобрело серебристо-прозрачный цвет, Драко схватил палочку и одним взмахом заставил котёл взмыть в воздух.       — Мерлин, она даже предположила, что вы ждёте ребёнка, — рассмеялся Нотт, не веря своим глазам.       Драко внимательно наблюдал, как содержимое котла равномерно разливалось по уже подготовленным пузырькам.       — А ещё заверила, что будет и дальше следить за развитием ваших отношений…       И в этот момент кинжал, лежавший на столе, пролетел по мастерской и, порвав газету в руках Нотта, успевшего увернуться, вонзился в стену. Нотт, у которого осталось два обрывка пергамента, быстро моргнул и поднял взгляд на Драко, ищущего взглядом упавший котёл.       — В отношениях люди вроде спокойнее становятся, — отбросив листы, возмутился Нотт. — А тебя даже это не берёт.       Схватив со столика стакан огневиски, Нотт сделал пару глотков и, встав, поднял упавший котёл. В том барахталась последняя капля зелья, которое попробовать он всё-таки не рискнул. Вместо этого Нотт поставил котёл обратно на стол и вновь рухнул в кресло, с ухмылкой рассматривая Драко.       — Елейное готово, — бросил тот, забрав пару флаконов и направившись в кладовую.       — Обязательно опробую на Гойле, — довольно сказал Нотт и быстрыми шагами двинулся следом. — И на тебе, если не скажешь спасибо!       Оказавшись в кладовой с запасами зелий, Драко поставил свежее на полку и обернулся на поёжившегося от холода Нотта.       — За что? — развёл руками Драко и отправился обратно в мастерскую.       — А кто тебя с Грейнджер познакомил? — возмутился Нотт, последовав за Драко.       — Хогвартс? Поттер? Совместные занятия? — язвительно предполагал Драко, заставляя инструменты разлетаться в ящики.       Нотт презрительно хмыкнул.       — Не помню, чтоб ты в Хогвартсе засматривался, — прищурился Нотт. — А тут не прошло и недели, как обнимаешься с ней для колдографии «Пророка».       — Переживаешь, что сам не успел? — ухмыльнулся Драко, наконец развернувшись и посмотрев на хитро улыбающегося Нотта.       — Даже в мыслях не было, — показательно пропел Нотт, и его взгляд упал на часы, висевшие у входа, а после вернулся к Драко. — Вы такая красивая пара.       Подойдя к одному из столов в углу, Нотт выудил из внутреннего кармана пиджака портсигар и выдвинул второе дно. Сведя брови к переносице и склонив голову набок, он несколько секунд смотрел в отсек.       — Ты слишком творчески к этому подходишь, — нетерпеливо бросил Драко.       Но Нотт его не слушал. Взяв со стола пузырёк с Оборотным, Нотт открыл его и, поставив портсигар, вытащил оттуда пинцет, которым подцепил волос. Пара движений, и он залпом выпил содержимое и поднял голову к потолку, зажмуриваясь.       Постепенно, мгновение за мгновением, тело его стало перестраиваться. Волосы, телосложение, глаза — абсолютно всё за несколько минут стало совершенно другим. Драко удовлетворённо рассматривал плод собственной работы, делая ставки, сколько сегодня продержится Оборотное.       — В прошлый раз было четыре, — сказал Нотт голосом Криса Марлоу. — А сейчас?       — Я рассчитал на шесть, — предупредил Драко.       Нотт ухмыльнулся и подошёл к зеркалу, осматривая себя с ног до головы и поправляя одежду.       — Сколько беззакония сегодня совершит доблестный министерский сотрудник? Одному Мерлину известно…       Март, 1999 год, клуб «Memories», Лондон       — Это точно сработает? — спросил Нотт, вытягивая шею над котлом.       Они оба стояли на кухне закрытого клуба рано утром, слабо осознавая реальность и не понимая, что вообще собирались сделать. Даже бармен не смог бы предположить, какое количество огневиски было выпито накануне. А ещё большей тайной казалось, сколько Драко с Ноттом забрали в кабинет после его ухода.       — Понятия не имею, — пожал плечами Драко, прищуриваясь. — Убери голову, пока оно не взорвалось.       Услышав это, Нотт сделал два широких шага назад, пока не упёрся спиной в стену, откуда продолжил наблюдать за Драко. Тот слабо понимал верность приготовленного, действовал по памяти и не был уверен даже в количестве ингредиентов и помешиваний. Но это казалось настолько неважным, что он забывал об осторожности почти сразу, как вспоминал.       И ему не хотелось выбираться из этого состояния.       Последние месяцы, а скорее годы, Драко гнался за чувством отрешённости. Абсолютно всё, во что он верил, было уничтожено, планы на будущее сломлены, а он сам не хотел ничего, кроме как исчезнуть. И это осознание пытало хуже Круциатуса, потому что даже тот при длительном воздействии слабел. Но внутренние гонения… Они, подобно трясине, лишь сильнее затягивали, если Драко пытался сбежать.       Зачем он жил? К чему стремился? Чего хотел? Это осталось в статусе «неизвестно». Прошлый Драко грезил об одобрении отца, победе Слизерина в турнире факультетов, завистливом взгляде Поттера и кубке по квиддичу. Этот же Драко страдал каждый раз, когда возвращался к вопросу «зачем?». Потому что он не понимал, а, пытаясь выйти из этого состояния, лишь осознавал ущербность собственного положения.       Не помогали ни вещи Снейпа, которые он смог забрать у Макгонагалл, ни клуб, который они открыли с Ноттом, ни множество приёмов по восстановлению репутации, на которые их водила Пэнси. Единственное, что было отрадой, — хорошая порция огневиски, чтобы вытеснить мысли ощущениями. В этом заключались мимолётное спасение и медленная смерть, к которой Драко шёл.       Поэтому он оказался на кухне закрытого клуба с Ноттом, готовил эликсир чувств и надеялся, что тот получится.       — Кажется, есть, — прошептал Драко, когда зелье стало окрашиваться в бледно-оранжевый цвет.       Убрав огонь, Драко перелил снадобье в небольшой стакан, где до этого было огневиски, и передал Нотту. Тот же, либо слишком веря в способности друга, либо не боясь последствий, залпом опустошил содержимое. Пара мгновений, и он расплылся в улыбке, бросая мгновенный взгляд на Драко.       — Я слышу твоё сердце! — закричал Нотт и стал осматриваться по сторонам, примечая любую деталь всеми органами чувств. — Сколько это продлится?       — Около трёх часов, — пожал плечами Драко, бедром подперев стол.       Прошло несколько минут, сопровождаемых восторгами Нотта, пока Драко не понял, что уровень алкоголя в крови падал. И вместе с трезвостью к нему стали возвращаться мысли, от которых он так отчаянно бежал.       Но исключительность этого момента заключалась в другом.       В то утро действие зелья не закончилось ни днём, ни вечером. Нотт вернулся в норму лишь спустя сутки, а Драко не мог понять, как это произошло. Но важно было другое: Нотт хотел ещё и далеко не эликсир чувств. В мгновение он, будто заново вспоминая Хогвартс, где знания особо не впитывал, осознал, насколько удивительным может стать зельеварение в руках мастера. А Нотт считал Драко мастером.       Они долго искали Омут памяти, чтобы восстановить рецепт, и спустя месяц Драко удалось увеличить срок действия снадобья. Именно тогда он обрёл цель: то, чего так хотел, но что ему не доставалось. Возможно, это не то величие, о котором он мечтал до возвращения Тёмного Лорда, но точно было лучше, чем ничего.       Тогда казалось, что извращение зельеварения в угоду идеям Нотта будет делом всей жизни…       8 октября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Как только Нотт ушёл, а мастерская наконец была приведена в порядок, Драко уже собирался уйти наверх. Но его взгляд почти сразу столкнулся с чудом уцелевшей колдографией, лежавшей на столе. Подойдя, Драко вырвал её из газеты и направился по витиеватой лестнице.       Это был момент, когда он положил ладонь на плечо Грейнджер. Поттер стоял и глядел на них, но кадр не успел зацепить и его. Поэтому остались только Драко и Грейнджер, с вызовом смотрящие на главного аврора так, будто он ничто. Удовольствие искрой промчалось по венам и истомой осело в груди, заставляя ухмыльнуться.       Будучи тем, кого общество отвергло, Драко испытывал невероятное удовлетворение, когда оно перед ним преклонялось. Пусть из-за Грейнджер и её прошлого. Главное, что это была победа эго над самолюбием, где с ними начинали считаться, стоило Паркеру умереть.       Драко видел десятки тех, от кого отказался мир, и все они послушно принимали роли побитых собак, которым нет места в обществе. Но он не собирался мириться, он жаждал триумфа, он хотел, чтобы они об этом пожалели, и сейчас это получал. Вкус, пьянящий сильнее огневиски, удовольствие, дурманящее лучше любых препаратов. Отмщение.       Опустившись в кресло, Драко всё ещё смотрел на колдографию, переходя к лицу Грейнджер. Она была частью того самого «но», которое не давало насладиться происходящим. Паркер мёртв, но если воспоминания её или Драко попадут к Поттеру — наступит конец. Такого не должно произойти, по крайней мере, они всё для этого сделали. Оставалось только играть в любовь и выказывать полнейшее безразличие к пропаже Паркера.       В себе Драко был уверен, в Грейнджер — нет.       Не потому, что она вела себя подобно психически нестабильной ведьме с паранойей, а потому, что она не была им. Драко не мог представить человека, в котором был бы уверен так же, как в себе. Ещё никто на его памяти не удостоился такой роскоши. Поэтому он вновь приходил к мысли, которая была с ним вот уже пару дней: за Грейнджер нужно присматривать. И Драко будет делать это как самый чуткий и заботливый мужчина, которого только можно вообразить.       8 октября, 2004 год, дом похоронных услуг «Memento mori»       — Мисс Грейнджер.       Гермиона подняла голову от книги, которой зачитывалась последний час в отсутствии клиентов. Прочистив горло, она бросила закладку на разворот и тут же захлопнула фолиант, отложив его на дальний угол стола. Берни, стоящий в дверях, сконфуженно улыбнулся и терпеливо дождался кивка Гермионы, чтобы продолжить.       — К вам госпожа Элен, — тут же сказал он и сдвинулся, пропуская девушку в кабинет.       Постоянные клиенты в похоронном бюро не просто озадачивали, а вызывали опасения. Бывало, что семья назначала ответственного за все дела упокоения, и Гермиона никогда не понимала в этом чистокровных. Случалось, что близким было настолько тягостно, что они нанимали представителя, как правило, одного и того же, кто занимался всеми вопросами. Изредка в истории появлялось проклятие, которое медленно убивало всю родословную.       Но чтобы один человек посещал этот кабинет с пугающей стабильностью и всегда уходил, оставив свежий чек, — редкость. И госпожа Элен, чья фамилия менялась слишком часто, чтобы звать её «миссис», являлась этой редкостью. Гермионе стоило задавать ей вопросы и вообще сообщить о своих подозрениях в Аврорат, но она не спешила этого делать. Возможно, потому что презирала большую часть Министерства, а может быть, потому что боялась стать одной из тех, кому Элен закажет следующую процессию.       Но факт оставался фактом — Гермиона принимала постоянную клиентку похоронного бюро и пыталась не рассуждать об обстоятельствах её визита.       — Мисс Грейнджер, — сладко произнесла Элен, взглянув на Гермиону.       Та в ответ кивнула.       Элен улыбнулась и, взмахом палочки отправив плащ Берни, опустилась на диван.       — Вина? — спросил Берни, на что получил короткий кивок и тут же отправился на кухню.       Элен была небольшого роста, с короткими пепельными волосами, доброй улыбкой и яркими голубыми глазами. Встретив этого человека первый раз у Айлы, портнихи, жившей в паре домов отсюда, Гермиона никогда бы не подумала, насколько часто будет её видеть.       — В этот раз вроде всё как обычно, — бросила Элен, принимая от Берни бокал красного вина. — Размеры гроба стандартные, обивка и материл тоже, разве что…       Она встала и медленно подошла к окну, пытаясь изучить территорию кладбища наиболее тщательно. Сама Элен редко там осматривалась, хороня мужей, но путь к их могилам знала хорошо, посылая туда цветы раз в несколько месяцев.       — Есть место поближе к ограде? — спросила она, постукивая пальцем по нижней губе. — Он всегда хотел быть рядом с природой.       Гермиона вежливо улыбнулась и кивнула, выуживая из стопки анкету и протягивая её Элен. Пока та заполняла бланк, почти не смотря на названия строк от привычки, Гермиона примерно предполагала возможное место. Обычно она делала это аккуратно, с кроткой улыбкой и пониманием, но сейчас этого не требовалось.       Казалось, что соболезнования здесь были бы лишними.       С годами Гермиона осознавала, что смерть делает её циничнее, забирая всё, чем она гордилась в прошлом. Понимание, сочувствие, сопереживание, способность поддержать и сказать нужные слова Гермиона сохранила. Но чаще ей казалось, что из этого ушла искренность. Будто бы всё, что она делала, говорила и доносила — это необходимость. Она должна себя так вести, даже если услышанное ничего в ней не вызвало.       Наверное, стоило надеяться, что и в случаях с Паркером, Малфоем и даже Поттером это уцелеет. Циник внутри неё наконец станет силой, а не тревожащим совесть напоминанием. Но и тут она терпела крах. Чувствуя вину даже после слов Малфоя, Гермиона была готова скатиться по стене в пытках морали прямо сейчас. Потому что она была убийцей, и ни одна сцена прошлого, ни один жест, сломавший её, не стоили жизни.       Циничность спасала, но слишком ненадолго. Она не убивала совесть, не глушила мораль, она отталкивала их всё дальше. До определённой черты, которую Гермиона рано или поздно переступит без возможности свернуть. Это ожидание душило и извращало даже праведные моменты спокойствия.       — Или всё-таки кедр? — задумчиво коснулась подбородка Элен. — Оттенит его волосы.       Гермиона едва сдержала рвущийся смешок. Это было отвратительно, возможно, истерично, но выглядело бы настолько неуместно, что Гермиона бы провалилась под землю.       Вдруг раздался спасительный стук по дверному косяку, и там вновь появился Берни. Вытянув шею, Гермиона выгнула бровь.       — Вам тут прислали, — пробормотал он. — Только что приходил мужчина.       Элен оторвалась от анкеты и с любопытством посмотрела на дверь. Поняв, что интриги достаточно, Берни улыбнулся и отлевитировал из-за двери букет роз, который почти сразу опустился на стол перед Гермионой.       Белые распустившиеся бутоны тут же окутали своим ароматом весь кабинет, заставив Гермиону слабо улыбнуться и даже не задаться вопросом, от кого это. Она лишь кротко коснулась лепестков, чувствуя их холод и свежесть, пробежавший по её коже. Гермиона поймала себя на мысли, что не помнит, когда последний раз дотрагивалась не до похоронных цветов.       — Галлеонов сто, — задумчиво произнесла Элен, уже забывшая о своей анкете. — Вы определённо вместе недавно.       Осознание, прокатившееся по Гермионе, тут же уничтожило магию, навеянную букетом. На глаза сразу бросилась записка, которую она притянула к себе, и задумалась, не решаясь открыть.       — Так заметно? — спросила Гермиона, смотря на Элен.       Голубые глаза той слегка поникли, и она опустила голову к анкете, делая последние записи, прежде чем отдать Гермионе. И тогда Гермиона вспомнила, кто дарил ей последний букет и при каких обстоятельствах. Это были белые хризантемы, которые она любила за долговечность. Именно их ей вручила Элен, когда «Memento mori» стало собственностью Гермионы.       Медленно открыв записку, Гермиона прочла:

«Даже Леди Смерть нужно покидать свою обитель.

Буду ждать тебя завтра в 19:00, ресторан «Алчность».

Главный символ — белая роза.

С любовью, твой Драко».

      Это была та самая игра, которую он затеял во имя их спасения. И Гермионе стоило быть благодарной, что хотя бы один из них мог рассуждать трезво. Но от прочитанного она ощутила лишь горький привкус лжи, посыпанной сахаром. Словно её вновь обманывали, и сознание отказывалось признавать, что это была необходимость. Оно вспоминало прошлое и боль, которую способно пережить…