Моральная сторона убийства

      11 октября, 2004 год, дом похоронных услуг «Memento mori»       Резкий вскрик наполнил комнату, едва заметным эхом отскакивая от стен. Сидя на кровати и смотря в пустоту, Гермиона тяжело дышала. Ладонь лежала на горле, она потирала место, за которое холодными пальцами держался Паркер. Сердце бешено стучало, жар окутывал тело, конечности леденели, а паника облаком тепла окатывала голову.       Гермиона слышала пульсацию крови в собственных венах и была готова поклясться, что всё произошло на самом деле. Паркер душил её в их старой квартире в назидание за недостойное поведение, и это должно было стать концом. Ещё в ту ночь, когда она ушла, собрав остатки вещей.       Подступивший ком скользнул по пересохшему горлу, холод комнаты коснулся лёгких, опаляя их болью. Гермиона зажмурилась, восстанавливая дыхание и напоминая себе, что это всего лишь сон. Она лежала в кровати, Паркер мёртв, и её проблемы далеки от смерти от его рук. Прошлое закончилось, а настоящее было другим…       — Всё хорошо?       С этими словами тёплая рука коснулась её спины, и Гермиона медленно обернулась. Малфой сидел на постели, его обнажённые плечи легко вздымались, а обеспокоенный взгляд пугал. Она кивнула и соскользнула с кровати, подошла к комоду и налила себе стакан воды. Опустошив его, Гермиона осмотрела себя в зеркале, но взгляд почти сразу устремился к Малфою.       И ничего странного она в этом не видела, словно он в её постели — обыденность. Но ответить на вопрос, как он там оказался, почему вообще находился и что это значило, она не могла. По спине бежал холод, начинаясь у затылка и заканчиваясь вокруг горла.       — Ты меня беспокоишь, — монотонно произнёс Малфой, вставая с кровати.       На нём были только серые штаны, в которых он медленно прошёл по спальне, приближаясь к комоду. Гермиона машинально стала искать палочку, но на привычном месте её не было, и вспомнить, где древко, она не могла. Пальцы покалывало болью, кожу саднило, будто искалеченную, а вибрации пыткой прокатывались по телу.       А Малфой лишь стоял. В паре шагов от неё, смотря в глаза через отражение и не реагируя ни на что, словно кукла. В комнате становилось холоднее, боль усиливалась, дыхание учащалось. Гермиона не могла заставить себя развернуться. Подобно взгляду василиска, страх сковал её, не позволяя сопротивляться.       — Ты не Малфой, — чётко произнесла она. — Но кто?       Боль резко прекратилась, холод всё ещё одолевал, но уже не так сильно, чтобы она не могла двигаться. Гермиона медленно обернулась и взглянула в глаза незнакомцу с лицом Малфоя, тот с лёгкой ухмылкой осматривал её в ответ.       — Меня ты прекрасно знаешь, — ответило нечто, прогуливаясь по спальне, словно в родном доме. — Не так ли, Гермиона?       Создание устремило взгляд к ней, его вызывающая улыбка пугала, а неизвестность лишь сильнее угнетала и без того паникующий разум.       — Ты меня почитаешь, — протянуло оно, усаживаясь в небольшое кресло. — Подобно языческому божеству, я принимаю твои дары почти каждый день.       Оно широко расставило ноги и кивком указало Гермионе подойти. Она сопротивлялась, хотела отступить, сбежать, но тело само вело её к злополучному креслу. Создание внимательно осматривало Гермиону, и казалось, что понять его замысел невозможно. Кто бы ни скрывался под лицом Малфоя — это был увёртливый хищник.       — И вся твоя жизнь это я, — добавило оно.       Незримая сила потянула Гермиону вниз, и она опустилась на колени перед расставленными ногами неизвестного, смотря в его глаза. По коже бежал мороз, страх окутывал сознание, дурманя рассудок, но она слушалась. Словно игрушка, с которой совсем недавно сравнила Малфоя.       Оно подалось вперёд, ухмыляясь.       — Кто же я, Гермиона?       Голос на мгновение приобрел оттенок малфоевского, его пальцы потянулись вперёд, касаясь её подбородка и заставляя смотреть на себя, нежно поглаживая. По коже прошлась волна дрожи, страх сомкнул ладони на горле, и понимание эхом отскочило от стенок сознания.       — Смерть, — прошептала она.       — Которой ты служишь верой и правдой.       Голос смягчился настолько, что Гермиона выдохнула, отпуская опасения. Но только она это сделала, как пальцы с болью обхватили подбородок, а взгляд серых глаз ожесточился. Следующие слова не обволакивали сознание, а кричали в нём, оглушая.       — И я здесь решаю, кто должен жить, а кто умереть, — сквозь зубы прошипела Смерть.       Её голос, переходящий со скрежета на крик сумасшедшего, заставил слёзы политься из глаз. Гермиона чувствовала, как они жаркими дорожками катятся по щекам, но не могла даже пошевелиться.       — Не ты, не Малфой, не Паркер или Поттер. А я, Гермиона, — говорила Смерть.       Но каким бы спокойным ни казался её голос поблизости, в голове он звучал сотнями оркестров, оглушающих и вызывающих первородный ужас. И от него было невозможно сбежать. Будто бы он не гнался, не преследовал, а был заложен внутри.       — Я знаю, — прошептала Гермиона, сумев прикрыть глаза.       Металлический привкус во рту сопровождался режущей болью в сердце, словно внутри неё рождались лезвия, один за другим разрушая тело. Хватка на подбородке ослабла, в горле запершило, и Гермиона стала кашлять, держась за шею, не в состоянии остановиться. Будто продолжение начавшегося наказания, она чувствовала нескончаемые страдания, готовые уничтожить.       Как только всё прекратилась, Гермиона наконец открыла глаза и увидела собственное отражение в зеркале. Она сидела на полу в белоснежной пижаме, которую пропитывали алые пятна, по щекам вперемешку со слезами бежала кровь. А Смерть стояла над ней, уверенно держа за затылок и заставляя смотреть на себя.       И ощущала она при этом только страх. Словно все остальные чувства и эмоции испарились, оставляя лишь ужас перед лицом истинной Смерти.       Это закончилось мгновенно. В очередной раз моргнув, Гермиона увидела себя, целую и невредимую, в чёрной сорочке сидевшую на ковре. Смерть всё ещё стояла над ней, мерно поглаживая по макушке, будто успокаивая.       — Я ценю своих слуг, Гермиона, — заботливо произнесла Смерть и опустилась рядом, смотря через отражение. — Но помни: соратника и добычу разделяют всего две ошибки. Одну ты уже совершила.       Очередной крик наполнил комнату, и Гермиона вновь увидела перед собой пустоту спальни. Рука машинально скользнула к подушке, под которой лежала палочка, а рядом никого не оказалась. Гермиона одна находилась в своей кровати, а за окном уже наступал рассвет.

***

      Оскар и Отис сидели на лавочке рядом со своей каморкой, выкуривая последнюю сигарету. Они менялись каждые два вдоха, растягивая её до конца похорон. Гермиона косо на них взглянула и пожалела, что не отпустила до ближайшего магазина. Но она не знала, в какой момент прощание у свежей могилы закончится и ту нужно будет зарыть. Поэтому они вчетвером, включая Луну, наблюдали за процессией.       Последняя с искренним сожалением смотрела на захоронение за оградой.       — Каково это? — спросила Гермиона. — Вскрывать того, кто тебя этому и научил.              — Скучно, — пожала плечами Луна.       Брови Гермионы взмыли вверх, и она почти сразу отвернулась от Луны, стараясь смотреть в пустоту. Для того, кто работал со смертью, все чувства и эмоции извращались или замедлялись. Может быть, Луне требовалось ещё время, чтобы осознать произошедшее. Она любила и уважала профессора Стивенса, сложно принять, что его больше нет.       — Обычно я гадаю, как они жили, чем занимались, что делали, — неожиданно продолжила Луна. — А тут ничего нового, только тяготящее старое.       — Было больно? — хрипло спросила Гермиона и опустила руку на горло, прочистив его.       Луна молчала, смотря за тем, как горстки земли падают в яму. Её ладони подрывались вперёд. Она хотела оказаться рядом и сделать то же самое, что и его семья вместе с пришедшими студентами.       — Будет, — наконец поправила Луна.       Родственники постепенно начинали расходиться. Молодые поддерживали пожилых, те всё время оглядывались к могиле и по сторонам, будто подбирая себе место. Но все без исключения несли на себе маску боли и скорби. Без слёз, без криков, только мраморную пустоту, похожую на ту же плиту, где было выгравировано имя покойника.       — Подойдём? — спросила Гермиона. — Пока не закопали.       Луна задумчиво посмотрела вперёд. Словно пыталась понять, как правильнее: ведь сердце хотело быть там, но разум твердил, что это сломает стену между эмоциями и рассудком.       Работая со смертью, все они принимали систему отложенной боли. Это стоило множества сил, тренировок, терпения и способности отстраниться, но было необходимо. Эмили говорила, что лишь так они могут оставаться преданы своему делу.       А заключалась система в простом понимании: лежащий перед ними труп — это клиент. И Луна вскрывала, бальзамировала и готовила к похоронам не профессора, научившего её азам медицины, а клиента. Это тело, о котором нужно позаботиться, кожа, которую требуется подготовить, и гроб, где его важно расположить. И это всё, что может крутиться в её голове, пока она не выйдет за пределы «Memento mori».       Лишь там, в реальной жизни, где она когда-то была студенткой, а он её преподавателем, Луна может горевать. Именно там профессор Стивенсон не тело, которое скоро захоронят, а человек, ставший для неё частью жизни, хоть и ненадолго.       Только придерживаясь этого понимания, здесь можно было работать. Скорее всего, поэтому большинство сотрудников «Memento mori» редко его покидало. Меньше друзей, знакомых и близких — меньше поводов для разделения трупа на клиента и человека.       Но сколько раз они это нарушали? Даже после смерти Эмили Гермиона рыдала, стоя над её плитой, в окружении портнихи Диккенс, двух могильщиков и Луны. Всех, кто знал Эмили настолько, чтобы найти в себе силы прийти и попрощаться с ней, забыв обо всех её правилах.       — Да, — спокойно ответила Луна и встала с дивана на веранде, где они всё это время сидели.       На кладбище уже никого не осталось, Оскар и Отис почти выкурили свою сигарету, а Луна с Гермионой медленными шагами направились к ограде. Они шли в тишине по небольшим мощёным дорожкам, выстраивая маршрут, где они не провалятся в скользкую глину. Но путь к могилам всегда заканчивался именно землёй, в которой грязли каблуки.       Как только они добрались до единственной незарытой ямы, Гермиона замерла. Она не стала подходить слишком близко, оставаясь на дорожке, пока Луна мирно двинулась к могиле. Гермиона старалась не смотреть на неё, отводя взгляд на остальные надгробия и вчитываясь в имена. Здесь было много знакомых фамилий, но одна привлекла её больше других — та, под которой они хоронили Паркера.       Мгновение. Все мысли о Луне и профессоре исчезли. Остался страх, возвращающий её к сегодняшнему сну. Утром Гермиона едва смогла отвернуться от этих мыслей, надеясь посвятить себя процессии ради Луны. Но мозг настойчиво вёл её обратно, и сейчас он наконец победил, рисуя перед ней серые глаза смерти.       Те же, что были у Малфоя с его отвратительными планами.       Ещё пять лет назад Паркер и Поттер были теми, кому она могла доверить всё, включая душу. А сейчас один был мёртв от её рук, а ко второму нужно втереться в доверие. Это удручало. Но, с другой стороны, слова Малфоя, сказанные в том же холле, где она вечерами сидела с Эмили, правдой били по совести.       Почему она сожалела о смерти того, кто сломал её жизнь? Должна ли она чувствовать муки совести оттого, что обманывала предавшего её друга? С точки зрения морали Паркер и Поттер побеждали, видимое благоразумие всегда было их верным союзником. Но смотря на всё это глазами искалеченной души, Гермиона отказывалась вставать на сторону морали.       Та предала её однажды и сделает это снова.       Всепрощающий свет оказался врагом, изгнавшим из очага доброты, где ей не было места. И теперь именно он твердил, как она должна поступить, что испытывать и как чувствовать. Но названная тьма, зло, которым пугали и от которого убеждали держаться дальше, её принимала. Неважно, что случилось, как это произошло и насколько было ужасно в понимании света, — тьма не судила, а забирала любого, кто в ней нуждался.       Так кого стоило послушать? Свет, где она должна сдаться в Аврорат, не позволить Луне попрощаться с близким ей человеком и помочь Поттеру, который от неё отвернулся, или же тьму, где помогла Луне справиться с болью, позволила ощутить вкус отмщения и прибавила шансы закончить историю с Паркером видимой справедливостью?       Где была истина? И была ли она вообще?       Обернувшись к Луне, Гермиона увидела, как та бросила горстку земли в могилу, и, последний раз осмотрев ту, направилась обратно. Глаза Луны поблёскивали от сдерживаемых слёз, но в них было столько жизни, что можно осветить пристанище самой смерти.       — Мы можем начать? — недовольно крикнул Отис с другого конца кладбища.       Гермиона тяжело вздохнула, напоминая себе, кто здесь принимает решения, и обернулась к ним.       — Можете, — твёрдо сказала она и направилась к веранде.       Нечто внутри хотело, чтобы она оглянулась, но Гермиона шла вперёд с высоко поднятой головой. Настал момент пересмотреть приоритеты, даже если для этого нужно было усыпить прошлую версию себя…       12 октября, 2004 год, порт Тилбери, Лондон       — И где его носит? — выругался один из мужчин, взглянув на циферблат.       — Связной всегда опаздывает, — глухо ответил второй, потерев руки, обрамлённые в чёрные кожаные перчатки, друг о друга. — Он достаточно…       Повисла небольшая пауза, пока Грант, высокий худощавый мужчина в тёмном пальто и котелке, пытался подобрать верное слово. Его партнёр, мистер Квин, конечно, едва оценит точность формулировки, но самому Гранту хотелось выражаться предельно ясно. Тем более, что времени на это у него было достаточно.       Прошлая встреча со связным Чернокнижника началась аж на час позже, и никто не мог предположить, чем это обернётся сегодня.       — Эксцентричный, — наконец сказал Грант. — Поэтому говорить буду я.       Мистер Квин недовольно фыркнул и с вызовом взглянул на Гранта, сделав несколько шагов ближе к нему.       — Надурить меня хочешь, Август? — прищурился мистер Квин. — Я таких, как ты, насквозь вижу.       — И много заметил сквозь меня? — поинтересовался Грант, лениво взглянув на Квина.       Тон Гранта разозлил Квина только сильнее, отчего тот начал едва не закипать на месте и следующие слова уже прокричал.       — Что ты дуришь меня!       — А минуту назад заявлял, что только собираюсь, — задумчиво произнёс Грант и почти сразу увернулся от летящего проклятия, закричав в ответ: — И кто кому не верит?       Мистер Квин подошёл к Гранту, держа того на прицеле палочки, а следом схватил его за ворот, что выглядело ещё смешнее. Потому что Грант на голову был выше пухлого мистера Квина, у которого уже виднелись проплешины.       — Сейчас же говори правду! — потребовал Квин.       — Какую ещё правду, старый ты параноик?! — зарычал в ответ Грант.       — Добрый вечер, господа, — голос раздался совсем рядом с ними. — Просто так кричим или крайнего ищем?       Грант и Квин синхронно повернули головы вбок и увидели в нескольких сантиметрах от себя главного аврора — Гарри Поттера, внимательно осматривающего их. Мгновенно они оттолкнули друг друга и сделали пару шагов назад, вооружившись палочками.       Поттер убрал руки в карманы брюк, наблюдая за каждым их движением. Лицо его не выражало ничего, полнейшее безразличие, отдающее холодом в венах Гранта. Он уже пожалел, что ввязался в противозаконные дела семьи, прибегнул к услугам Чернокнижника и вообще решил поработать с Квином. Всё это походило на ошибку, за которую прямо сейчас придётся заплатить.       И лучше кровью, чем свободой.       Грант лишь успел подумать об этом, как Поттер расплылся в ухмылке.       — Вы часть силы? — игриво спросил он, словно издеваясь.       Услышанное ввергло Гранта с Квином в замешательство. Они свели брови к переносицам и переглянулись, пытаясь уловить связь происходящего. Лишь спустя пару мгновений Грант осознал, какой должен быть ответ.       — Что вечно хочет зла, — аккуратно начал Грант. — И вечно совершает благо.       Он смотрел на Поттера, надеясь, что это всего лишь проверка, очередная игра связного, которого забавляло хождение по лезвию пропасти. Надеть личину главного аврора — вполне в его духе.       Поттер шире ухмыльнулся и выудил из внутреннего кармана пиджака два пергамента, которые мгновенно подплыли к Гранту и Квину.       — Прошу, господа, — кивнул связной. — Товар получите после подписей.       Квин со страхом взглянул на Гранта, который уже снял одну из перчаток. Палочкой, шепча заклинание, он провёл по ладони. Несколько капель крови пролились на его свёрток, и тот мгновенно сложился, исчезнув.       Взгляды устремились к Квину.       — Я не оставляю кровь…       — Нам всё равно, — равнодушно бросил связной. — Нет крови — нет гарантий, а без них мы не работаем.       Квин прищурился, сделав несколько шагов к связному. Казалось, он резко забыл, кто перед ним стоял и что бояться этого человека стоило не меньше, чем Поттера.       — В чём же ваша гарантия? — спросил Квин.       — А ваш страх? — усмехнулся связной.       Пальцы Квина стиснулись вокруг палочки, и он уже был готов совершить ужасную ошибку, когда в его лицо швырнули блестящую чёрную пыль. Две или три секунды прошло прежде, чем Квин рухнул на землю, потеряв сознание. Палочка выпала из его рук и прокатилась пару метров.       Связной хмыкнул и показательно перешагнул через тело, подойдя к Гранту.       — Когда проснётся, скажешь, чтобы забыл о нашем существовании.       Не просьба — приказ.       — Но…       — Товар, — связной кивнул на ящик, находившийся в нескольких шагах от них.       Но Грант не помнил, чтобы он тут был, когда они вошли. Страх коснулся горла, стягивая его удавкой, когда связной похлопал Гранта по плечу.       — И радуйся, — заявил он. — На одного сомнительного партнёра меньше.       Грант же всё ещё не осознавал произошедшего. Они ждали здесь минут тридцать, но за них не произошло почти ничего. А за несколько мгновений после появления связного ему выдали товар, он окропил договор кровью и потерял партнёра семьи. Это было слишком быстро даже для их деятельности.       Заметив растерянность, связной тяжело выдохнул, достал их кармана брюк небольшой флакон и отдал его Гранту.       — Бонус от заведения, — пояснил он. — Смешай со своей кровью и напои. Он не вспомнит о твоём существовании.       Сказав это, связной быстрыми шагами удалился прочь из ангара. Грант же продолжил стоять, смотря на спящего Квина, но его взгляд то и дело возвращался к флакону в руке и соблазнительной перспективе.

***

      Когда Нотт в обличье Поттера вышел из ангара, то спешно огляделся по сторонам, а после прогулочным шагом двинулся вдоль Темзы по направлению к ближайшей точки аппарации. Он не видел вспышки колдоаппарата, которая устремилась ему вслед.       Август, 1999 год, Малфой-Мэнор       Злость током бежала по венам, заставляя мышцы дрожать. Волны жара, одна за другой, окатывали с ног до головы. А желание бросить в Паркера проклятие возвышалось над здравым смыслом. Драко чувствовал, как эмоции подрываются в его теле, сердце колотится, а сам он хочет кричать. Настолько громко, чтобы оглушить, так яростно, как только возможно.       Это был яд, который хотелось выплеснуть. Ненависть, ищущая выход из заточения тела.       Твёрдые шаги эхом отскакивали от стен, домовики прятались по углам, портреты казались одинаковыми, а коридор бесконечным. Но Драко двигался быстрее с каждой секундой, пока не добрался до злополучной двери в сокрытое подземелье. Перебирая ногами, он спускался, жажда отмщение дурманила, а мозг подбрасывал всё новые идеи.       Перешагнув порог, Драко наконец оказался в своей версии тайной комнаты. Здесь не было огромного змея, призрака Тома Реддла, умирающих студентов и воды. Это больше походило на мастерскую травника, чем на пристанище Лорда, где хотелось творить невероятное, но Драко всё устраивало.       Злость начинала отступать. Драко осматривал шкафы, в которых красовались написанные от руки дневники, учебники с личными пометками, пергаменты, рецепты. Его взгляд касался многочисленных котлов, колб, пробирок, пипеток, флаконов. Некоторые предметы были очень старыми и потёртыми, другие оказывались совершенно новыми и почти нетронутыми.       Вдоль стены располагался длинный стол, похожий, подобно острову, находился посередине мастерской, а чуть дальше была дверь. Пройдя пару кресел, несколько карт лесов, висевших на стенах, и шкаф с ингредиентами, Драко вошёл в хранилище. То представляло из себя огромный стеллаж, по периметру которого выстраивались подписанные полки.       Там не было множества зелий, в основном самое необходимое, вроде бадьяна и бодрящего. Но встречались и редкие образцы, как те, что Драко делал для Нотта. Если бы Северус дожил до сегодня, то назвал бы их создание надругательством над магией. Потому что нарушение тех правил, законов и рецептов иначе именовать было невозможно.       Драко увеличивал силу и продлевал действие одних, менял формулы и предназначение вторых, измывался над магией, создавая третьи. Те, что не должны существовать в природе, потому что их действие могло привести к катастрофе. Но Драко об этом не думал, он вёлся на фантазии Нотта, оттягивая момент осознания, что он всё ещё стоит на месте.       Но оно добралось и до Драко, наделив его апатией и безразличием. Дни слились в один, мир превратился в ничто, а очередная просьба Нотта раздражала сильнее, чем само его появление. Всё теряло вкус, необходимость и смысл. До письма от Грейнджер. До куска пергамента, который сейчас разбил Драко окончательно.       А ведь он поверил. Драко действительно решил, что всё может сложиться иначе, жизнь способна стать другой. Читая письмо, идя в Министерство, требуя Грейнджер, он полагал, что его судьба изменится. У Драко появится цель, предназначение, он будет не разрушать мир, а помогать его восстанавливать. Это звучало потрясающе, двигая надежду на пьедестал души, где та должна была исполнить заветные желания.       Но всё это разбилось о Томаса Паркера, его слова и имя, которому невозможно было противостоять.       Будучи ребёнком, Драко считал таковым своего отца. Люциус Малфой, человек, решающий неразрешимое, находящий давно потерянное, получающий всё, что ему захочется. Он подбросил младшей Уизли дневник, убедил Фаджа не верить Дамблдору, добился казни клювокрыла. Казалось, что перед ним не было преград, и раньше Драко этим восхищался.       Но теперь он сам столкнулся с Люциусом Малфоем — да, тот носил другое имя, но суть была та же. Человек, которому невозможно противостоять, который позволял маленькие поражения, чтобы одерживать огромные победы.       Удар в стену, и Драко вышел из хранилища, увидев портрет. Он не двигался, а смотрел в глаза и пробирал до костей. Северус Снейп, как всегда требовательно и бескомпромиссно, глядел на Драко в ожидании.       — Я не могу, — сорвалось с его губ. — Он сильнее.       Непоколебимость давно застывшего изображения, которое Драко намеренно оставил таким, продолжала угнетать. Северус, мёртвый и многими забытый, смотрел в глаза Драко и ждал, пока тот решит. Какой выход найдёт его ярость сейчас? Смирение? Борьба? Приспособленчество? Какой ответ правильный? Фокус в том, что его нет.       Взгляд метнулся к старым записям, воссозданным в бреду. Драко прошёл по мастерской и опустился в кресло, рассматривая их. Но в голове всё чаще звучали мысли, что это тщетно, невозможно противостоять, стоило смириться, но нельзя было так делать. Драко не хотел отдаваться на волю судьбы, боялся ей противостоять и считал, что не может бороться. Это была точка, из которой нет выхода.       Драко не вернёт своё имя, он не станет вторым Люциусом Малфоем в рассвете своего могущества. Потому что даже отец в конце концов всё равно проиграл Гарри Поттеру.       Но если…       Драко перевёл безжизненный взгляд к портрету Северуса, смотря тому в глаза. Он изменил сторону, когда понял, что она неверная. Так, может, дело в этом?       Если ты не можешь быть Люциусом Малфоем — стань Гарри Поттером. Пойди против системы, которая тебя презирает, и тогда, возможно, с жертвами, а может, нет, ты победишь.       Взгляд вновь опустился в записи, во главе которых было сказано «Жидкий Империус». Проект, о котором Драко грезил, то, что казалось ему невозможным и возможным одновременно. То, что разрушит праведную систему правосудия, если попадёт в руки не к тем людям.       И в эту секунду Драко был уверен в двух вещах: он создаст Империус, который невозможно отследить магически, и сам вручит его не тем людям.       С этого начнётся разрушение общества, которое его сегодня отвергло, смерть Паркера, что стоит во главе, и история Чернокнижника. Анонимного зельевара, что извращает магию ради беззакония и знает, что если деревня не принимает ребёнка — тот сожжёт её дотла, чтобы почувствовать тепло.       12 октября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Гермиона шагнула на крыльцо злополучного поместья и сглотнула ком, подступивший к горлу. Сознание, опыт, критическое мышление и сердце кричали в унисон — уходи. Но она не слушала, стараясь сохранять уверенность в каждом движении на пути к, казалось, правильному.       Вдохнув воздух, она завела руку над дверью и с силой ударила по ней. Костяшки болью отозвались в теле, едва слышный звук отскочил от железа, а сама Гермиона понадеялась, что внутри это будет значительно громче.       Она стояла несколько минут, переминаясь с ноги на ногу и спрашивая саму себя, почему не воспользовалась почтой, камином или хотя бы Ноттом, которого всегда можно было найти в известном месте.       Зачем она пришла сама? Почему ей показалось, что это будет лучше? Ответов не было, только предчувствие и ощущения. А они её не подводили. Это был единственный аргумент в защиту поступка.       Не выдержав ожидания, Гермиона вновь занесла руку, собираясь ещё раз постучать, но вдруг массивная дверь открылась. На пороге показался удивлённый Малфой, тут же осмотревший её с ног до головы, позади него мялся домовик.       — Тебе рассказать о существовании камина? — спросил он.       — Лучше выложи свой чёртов план более детально, — твёрдо ответила она, замечая вырисовывающуюся ухмылку на лице Малфоя.       Этот разговор был слишком многообещающим.