Моральная сторона убийства

      2 ноября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Теодор Нотт часто вызывал вопросы. Своими словами, выборами, поступками, но были моменты, когда он искренне пугал. В частности, когда молчал. Всегда неугомонный, бестактный, не умеющий вовремя закрыть рот Нотт напрягал так сильно, что терпеть его долго не получалось.       — Твои сигареты больше не производят? — предположил Драко.       Нотт сидел в кресле и мирно читал, пока Драко занимался зельями для сегодняшнего клиента. Из-за услышанного Нотт оторвался от книги, обложку которой показывать отказывался, и взглянул на Драко.       — С чего бы? — выгнул бровь Нотт.       — А что тогда? — спросил Драко, руками уперевшись в стол и посмотрев на Нотта. — Кончился огневиски? Клуб сгорел? На любимого бармена свалился фонарный столб?       — Малфой, у тебя всё нормально? — недоумевал Нотт.       Не шутил, не издевался, не пытался сказать, что Драко пора в Мунго, а именно непонимающе смотрел. Здесь определённо было не всё в порядке.       — А у тебя? — развёл руками Драко, обходя стол и двигаясь к креслу. — Зашёл без колкой шутки, сразу сел читать…       Оказавшись рядом с Ноттом, Драко перевернул обложку его книги.       — «Кладбище домашних животных», — брови Драко взмыли вверх, когда он увидел название, и перевёл взгляд на Нотта. — И молчишь.       Нотт криво усмехнулся и повернул обложку обратно, вкладывая между страниц клочок пергамента и откладывая книгу.       — Увлёкся, — пожал плечами Нотт, нахально улыбаясь. — Или ты так жаждешь моего внимания, Малфой?       — Я жажду ответа, что происходит, — упав в соседнее кресло, спросил Драко.       — Неужели я с книгой вызываю у тебя столько вопросов, — продолжал уходить от разговора Нотт.       — В точку. Так что? — Драко склонил голову набок.       Нотт отвёл взгляд и поджал губы, ладонью подперев подбородок. Несколько минут Нотт поглаживал его подушечкой большого пальца, изредка косясь на Драко. Но при этом улыбка — глупее, чем обычно — не сходила с его лица.       — Мне её Луна посоветовала…       — Так вот в ком дело, — при этом и сам Драко расплылся в довольной улыбке, откидываясь на спинку кресла. — Провёл Хэллоуин с Лавгуд и теперь поклонник книг о кладбищах?       — И вовсе там не про кладбище, — возмутился Нотт, повернувшись к Драко.       Тот же продолжал довольно улыбаться, теперь понимая, что испытывал Нотт, каждый раз ловя его у Грейнджер. Это было подобно маленькой уязвимой точке, на которую можно жать и выводить человека из зоны комфорта.       — Допустим, — бросил Драко. — И что ещё вы обсуждали? Или чем занимались…       — Хватит говорить моими словами, — развёл руками Нотт.       Драко рассмеялся. Видеть уязвимого Нотта было настолько непривычно, что наслаждаться этим можно вечно. И Драко нравилось заставлять его слегка нервничать и ёрзать в кресле от волнения. Словно им снова пятнадцать и они собирались ограбить Ноттовского отца на пару бутылок огневиски.       — Какое бельё вчера было на Грейнджер? — вдруг спросил Нотт, взглянув на Драко.       Улыбка сразу исчезла, Драко свёл брови к переносице. В его воспоминаниях мгновенно закрутились прикосновения и близость Грейнджер. Её игривые улыбки, нахальные слова и попытки взять ситуацию в свои руки. За секунды, когда Драко стоял сзади в уборной, он смог разглядеть лишь чёрный цвет. Неизвестно, было это платье или…       — Какая тебе разница? — наконец ответил Драко.       — Мне нравится, когда сконфужен не только я, — ухмыльнулся Нотт. — Так что? Леди Смерть носит чёрное? А может быть…       — Поинтересуйся бельём Лавгуд, — с улыбкой ответил Драко. — Если тебя к нему пустят.       Нотт закатил глаза и выдохнул, но почти сразу запал к нему вернулся, и он подскочил с кресла, начав мерить шагами мастерскую.       — Она невероятная, Малфой, — мечтательный голос отдавал искренностью. — Мягкая, нежная, хрупкая…       То, с каким блеском в глазах говорил Нотт, заражало, открывая новые грани познания. Словно тот не был связным Чернокнижника, не владел ночным клубом, не работал с грабителями и убийцами. А был просто человеком, который ненадолго влюбился, пустив в свою жизнь удовольствие гораздо большее, чем огневиски и сигареты.       — В смерти она видит свободу, во вскрытии трупов — заботу, — удивлялся Нотт. — Будто все условности, где морг это ужасно и отвратительно, исчезли.       Он продолжал улыбаться, та самая нежность, о которой он говорил в отношении Лавгуд секунду назад, скользила уже в его голосе. Словно привычный и понятный Нотт, любящий ночь и громкую музыку, исчез, оставляя странного и непохожего на себя романтика.       В мгновение Нотт остановился и опустился на подлокотник кресла, руки его лежали на коленях, а сам он с глупой улыбкой смотрел в пустоту перед собой, быстро моргая.       — Будто мир, который нас окружает, — он продолжил, — не такой, каким мы его пониманием.       …словно я не такой, каким вы все меня видите.       В слизеринском, а тем более в мужском слизеринском обществе, не было разговоров о боли, переживаниях и личных трагедиях. Это не было принято. Там обсуждали многое: от странных мыслей родителей до девушек, которых затащили в кровать. Но чувства? Эмоции? Зачем? Всегда казалось, что это нечто непозволительное, лишнее и неуместное. Кто-то видел рыдающих Пожирателей смерти? Нет.       Но каждый из них чувствовал боль, понимал, что она такое, и переживал её стиснув зубы. А что до счастья? Лёгкая улыбка — максимум, который положен. Никто не кричал от радости, не рассказывал с блеском в глазах о девушке в постели. Ей — может быть, потому что в любой ситуации красивые речи оправдывались сексом. Но искренность и влюблённость были роскошью, на которую не хватало ни одного капитала.       И сейчас, наблюдая блеск в глазах Нотта, Драко ловил себя на мысли, что за долгие годы их дружбы он видел это впервые. Нотт представлялся перед Драко разным: глупым, пьяным, под действием препаратов, избитым до полусмерти и почти уничтоженным. Но ни разу Драко не видел его счастливым до огня в глазах и речей подобно женскому роману.       — Ты испытываешь к Грейнджер то же самое? — вдруг спросил Нотт, смотря на Драко.       А что он к ней испытывал? Необходимость? Страх? Они повязаны, и он должен её контролировать, здесь начинались и заканчивались их отношения.       — Конечно, — мрачно бросил Драко.       — Хотя бы ври убедительно, — хмыкнул Нотт. — Я и так вижу, что между вами лишь секс.       Драко свёл брови к переносице, взглянув на Нотта, и тот сразу ответил:       — Выглядите как вынужденные напарники, — пожал плечами Нотт, рухнув в кресло. — Понимаю: Грейнджер, грязнокровка, с Гриффиндора — полный список запретов любого чистокровного.       Драко всё ещё молчал, слушая и осознавая, что слова Нотта сделают нечто непоправимое прямо сейчас.       — Но, сидя в морге, я вспомнил, что мы смертны. И это, — Нотт обвёл пальцем мастерскую, — рано или поздно отправит нас на кладбище.       С самого начала Драко это понимал. Неизбежная дорога однажды должна была закончиться, и это не тайна. Драко не ставил себе цели Реддла — стать бессмертным. Он просто хотел испортить жизнь Паркера настолько, насколько сможет.       — Понятия не имею, какая Грейнджер за командирским тоном и взглядом убийцы, но, — Нотт выдохнул, словно колеблясь, — если она хотя бы немного похожа на Луну, позволь себе влюбиться, Малфой.       Слова, которые заставили Драко перестать дышать, мгновение, где он неминуемо перешагнул черту благодаря Нотту.       — За этой мастерской тоже есть жизнь, — продолжил Нотт. — И я предпочту провести её в объятиях той, кто смотрит на меня так, будто я гораздо больше, чем чувствую сам.       Поднявшись и прихватив с собой книгу, Нотт вновь взглянул на Драко. Всё так же с глупой ухмылкой и азартом в глазах.       — Попробуй. Вдруг влюблённая в тебя Грейнджер это лучше, чем посвятить жизнь пропавшему Паркеру, — подмигнул Нотт.       Он прогулочным шагом двинулся к выходу, пока Драко провожал его внимательным взглядом. Он медленно осознавал всё, что услышал и кем это было сказано. Казалось, что на несколько мгновений Драко впал в транс, где мир перевернулся, а Нотт только что…       — Ты серьёзно советуешь мне влюбиться в Грейнджер? — прокричал Драко ему вслед.       — Она уже с тобой спит, дело за малым! — послышался удаляющийся голос Нотта.       Повисла тишина. В мастерской, располагавшейся в подземелье Малфой-Мэнора, где никогда не говорили о счастье и любви, повисла мысль, что они существуют. И не просто где-то далеко и недосягаемо, а прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. Калейдоскопом перед Драко проносились картины, где раз за разом мелькало единственное лицо — Грейнджер.       Та, что приняла его желание отомстить, целовала на танцполе, прятала труп и соглашалась почти со всем, чего он хотел. Она, наступая на свою гордость, принимала правила его игры, уходила от страха к пониманию и с ухмылкой оставляла помаду на его рубашке для достоверности. Уже немного доверяющая, слегка коварная и истерзанная глубоко внутри. Одновременно похожая и противоположная ему самому. Грейнджер.       Осознание рухнуло на Драко настолько быстро и неконтролируемо, что он всё ещё не мог понять, почему нет? Паркер мёртв, в чём цель? Остаться на свободе? Да, с Грейнджер. Словно без неё всё это станет бессмысленным.       Нотт являлся другом, и именно он только что посадил Драко в ловушку. Сидя в ней, он хотел Грейнджер, Драко желал такой же блестящий взгляд, который видел у Нотта.       3 ноября, 2004 год, дом похоронных услуг «Memento mori»       — Нет, всё-таки не берёза, — причитала миссис Валентайн, листая каталог.       Иногда казалось, что женщина ориентируется в нём лучше самой Гермионы.       — Недавно говорила с подругой. Утверждает, что лучше всего дуб, — пояснила она. — Хотя моя родственница из России всё-таки советовала берёзу. Но я полагаю дело не в материале, а в месте жительства. У них некий культ на берёзы…       Слова миссис Валентайн быстро превращались в фоновый шум, под который Гермиона учтиво кивала и делала вид, будто увлечена вопросом. И даже если бы она делала это не так хорошо, ложь бы вряд ли заметили. Миссис Валентайн была одной из тех женщин, которых особо не интересовал диалог. Они хотели высказаться, поделиться, рассказать, и отвечать им что-то осознанное при этом было вовсе не обязательно.       Просто говорить с самой собой странно, а молчать и держать мысли в себе невозможно. Так рождались односторонние диалоги, где первый слишком громкий, а второй не слышащий. Идеальное сплетение желаний и проблем.       Но чем дальше Гермиона проваливалась в собственные мысли, тем тише звучал голос миссис Валентайн. В секунду он стал тишиной. Была ли она ещё в том кабинете? Возможно. Говорила? Скорее всего. Но это неважно, всё, что крутилось в голове Гермионы последние часы, — Гарри Поттер, их объятия на балконе и его благодарность в голосе.       Наверное, её всё же должна была мучить совесть, разум кричать, что всё это неправильно и ей стоит прямо сейчас сдать и себя, и Малфоя в Азкабан. Но Гермиона этого не чувствовала, словно мораль наконец сорвала связки и больше не пыталась пробудиться.       Напротив, Гермиона ощущала некое удовлетворение. Оттого, что Поттер поверил ей и вычеркнул из списка подозреваемых. От отсутствия осуждения, с которым её встречали в клубе. От взгляда Малфоя, что плохо скрывал тихое восхищение.       Поступая якобы правильно, Гермиона почти всегда чувствовала тяжесть сомнений и морали. Она делала верный шаг? Это не вызовет зла? Не обернётся ужасом? Гермиона точно боролась на стороне добра?       А сейчас, совершая по определению негативные поступки, она ощущала незабываемое спокойствие, тонкой линией тянущееся по всем воспоминаниям. Словно именно здесь лежала кладезь правильного. Будто обман Поттера и работа с Малфоем — это тот самый воздух, в котором она нуждалась. А смерть Паркера настолько же логична и верна, как солнце, встающее по утрам.       Может быть, убийство это не всегда плохо?       Как бы мозг ни подавлял ужасные воспоминания, они всё равно жили. Глубоко в голове, там, куда она редко заходила и отчего пыталась сбежать. Но они существовали, и достаточно было незаметного триггера, чтобы Гермиона вспомнила, почему Томас Паркер заслуживал смерти. И если раньше она была одна, всеми забыта и брошена, то теперь у неё появился напарник по несчастью. И Малфой был готов пойти куда дальше, чтобы установить собственную справедливость.       — Да, мы остановимся на этом, — вдруг произнесла миссис Валентайн, и эти слова до неё дошли.       Подняв глаза, Гермиона коротко кивнула, пока та не закончила перечислять все свои изменения. Опять же одна из постоянных черт — миссис Валентайн любила повторять несколько раз. Интересно, кем она работала в прошлом?       Заполнив все оставшиеся документы, миссис Валентайн поспешила удалиться. Берни с улыбкой провожал её, слушая планы на вечер. Она любила поговорить.       Остаток дня должен был пройти скучно: приёмные часы закончились, бумажные дела тоже. Нужно было лишь в очередной раз спуститься к Луне, чтобы выяснить, что всё в порядке, и проверить, не убили ли Оскар с Отисом друг друга. В такие моменты Гермиона жалела, что выстроила настолько отлаженную систему, где зачастую оставалась свободной. Тогда сознание и начинало пытать её, но не сегодня…       Чувствуя всё те же спокойствие и лёгкость, Гермиона вышла из кабинета и уже хотела отправиться в столовую, где стоял небольшой книжный шкаф. На примете было несколько книг, по которым она желала пробежаться. Но стук в дверь заставил убрать первое издание и двинуться обратно по коридору.       Она уже почти не помнила, что шла по месту, где лежал труп Паркера…       Открыв дверь, Гермиона хотела свести брови к переносице, но заставила себя сдержаться. Она выдавила лёгкую улыбку, увидев на пороге Гарри Поттера.       — Привет, — кивнул он.       — Привет, — произнесла она, делая шаг назад и пропуская его, но Поттер не зашёл.       — Можем здесь поговорить? — медленно произнёс он, взглядом обводя террасу.       — Да, конечно, — выдохнула Гермиона и вышла, жестом приглашая его присесть на небольшой диван, где обычно заполняла документы во время процессий.       Поттер выглядел обеспокоенным, глаза его бродили по всем углам, не находя места, пока сам он ёрзал на сиденье. Лишь спустя пару минут Поттер наконец успокоился и взглянул на неё. Надежда, плескавшаяся в зелёных глазах, шла параллельно той, с которой она смотрела на него несколько лет назад. Только в тот день он отказал ей в помощи, а сегодня она была обязана согласиться.       И это решение, вопреки абсурдности, ощущалось приятным злом, поглощающим когда-то светлое сердце.       — Что-то случилось? — ласково спросила она.       — Я…       Не хотел говорить о том, что произошло. Никто не хотел. И Малфой знал это, Гермиона всё ещё не понимала, почему и как, но он предугадывал слишком многое. Это пугало, заставляло верить и остерегаться. Потому что все эти таланты Гермиона желала иметь в роли союзника, а не противника. Но кем на самом деле был Малфой — сказать сложно.       — Не нужно, — выдохнула Гермиона, положив ладонь поверх руки Поттера. — Мы же хотели сначала, не так ли? Будто ничего…       — Да, — тут же кивнул Поттер, заметно успокоившись. — На самом деле я хотел попросить твоей помощи.       — Конечно, Гарри, — произнесла она, тепло улыбаясь. — Ты всегда можешь обратиться ко мне…       Ложь. Сладкая, греющая душу и вызывающая чувство защищённости. Именно это должно было струиться по телу Поттера, заставляя его верить, смотреть полными надежды глазами и не подозревать, что всё происходящее — игра. Гермионе было его жаль, но это чувство гибло под бодрящим ощущением власти. Причём не мира, не Паркера, не Поттера над ней, а её над ними всеми.       Стоя рядом с Малфоем, Гермиона превращалась в такого же кукловода, строящего сюжет будущей трагедии, где она останется победителем. Именно это стремительно убивало совесть.       — Мы хотели осмотреть домашний кабинет Томаса, — сказал он, повернувшись к ней корпусом. — Я думаю, его похитили, и, возможно, это разрабатывалось не один год…       Гермиона сдерживала усмешку, понимающе кивая.       — Предполагаю, что мне пригодится тот, кто был в этом кабинете несколько лет назад, — продолжал Гарри. — Может быть, незначительные изменения укажут нам хотя бы верный путь.       И он кормил её ложью. Гермиона была уверена, что всё это лишь предлог, чтобы провести время вдвоём. После стольких лет молчания излить ей душу Поттер не мог.       Здравый смысл это или аврорское чутьё — неважно, но он хотел сблизиться, вспомнить времена, когда они действовали сообща. Лишь тогда он бы не чувствовал себя виновным, прося её стать слушателем своих страданий. Это была игра с самим собой, где он выигрывал у Гермионы, но проигрывал Малфою.       Неужели они все были так просты в разгадке?       — Конечно, я схожу с тобой, — тут же согласилась Гермиона, а после резко замолчала, поджав губы. — Но Лекси…       — Она не будет против, я уже поговорил с ней, — тут же кивнул Поттер и подорвался с места. — Можем отправиться прямо сейчас.       Поттер не ждал другого ответа, он знал, что она согласится. В его мире напротив стояла всё та же Гермиона Грейнджер.       Это тоже было ошибкой.

***

      Когда они пришли, Лекси была с младшим Паркером в детской, их встретил домовик. Он украдкой, поджимая уши и не разговаривая, проводил их к кабинету, который уже был открыт. На Гермиону он смотрел искоса, с неким недоверием, будто заведомо знал, что она не принесёт сюда ничего хорошего.       Когда здесь жила Гермиона, домовиков не было, Паркер, разделяя её позицию, очень быстро от них отказался. Он красиво говорил о том, что она совершенно права и однажды они вместе добьются трудовых договоров для домовых эльфов. Но всё это, как и сам Паркер, было похоронено под слоем глины и уже не возродится.       Гермиона не знала, когда именно появился домовой эльф в этом доме. Но, судя по его глазам, её колдографии ещё висели, а имя упоминалось. И далеко не в лучшем ключе. Поэтому, как только Поттер вошёл в кабинет, домовик почти сразу скрылся в коридоре. Гермиона поджала губы и спокойно вошла внутрь, осматриваясь.       — Примечай всё, что могло измениться, даже самое незначительное, — пояснил Поттер.       — Конечно, — кивнула она, нервно сглотнув.       Кабинет Паркера был размером с ту же переговорную и почти с ней не различался. Большой деревянный стол посередине, к которому с одной стороны приставлено кожаное кресло, а с другой стул. Семейная колдография на задней стене, которая сразу бросалась в глаза при входе. Тёмные занавески, бордовые обои, шкаф справа и награды и звания слева. Диван из одной коллекции с креслом стоял в небольшой нише, вырезанной прямо в шкафу.       Взгляд Гермионы машинально бросился к прожжённой окурком дыре сбоку — её Паркер оставил, промахнувшись. А следом к небольшому пятну крови на обоях — настолько слившемуся с ними, что если не знать о наличии, то легко не заметить.       Оглядывая шкаф, Гермиона подмечала каждую старую царапину, потёртость и даже пару трещин. Они были, когда она приходила сюда в последний раз. Гермиона хорошо запоминала интерьер, обследуя его глазами, когда пыталась молчать.       Это успокаивало.       Взгляд упал на стол. Она целовала Паркера, сидя на его коленях, пока он заполнял документы. И с них же она летела вниз из-за пощёчин. Трещина на плинтусе, на которую Гермиона всегда смотрела, чтобы не зарыдать, так и осталась незамеченной Паркером.       Боль душила.       Каждое воспоминание о счастливом моменте омрачалось ударом, провокацией, криком или пыткой. Злость хотела вытащить из этого места всё хорошее, что могло бы заставить оправдать Паркера или пожалеть Поттера.       Гермиону никто не жалел.              — Вы уже пришли, — хриплый голос сзади заставил Гермиону замереть.       — Привет, Лекси, — горько улыбнулся Поттер и подошёл к ней.       В отражении окна Гермиона видела, что они обнялись. Следом, когда Поттер вернулся к столу Паркера, выдвигая ящики, Гермиона почувствовала злой взгляд. Лекси искренне её ненавидела.       Но не потому, что Гермиона сделала что-то ужасное, вовсе нет. Лекси была одной из первых, кто закружил вокруг Паркера, когда он только появился. И ещё тогда Гермиона думала, что они будут вместе. Но он выбрал её. Все знаки внимания, цветы, подарки, обещания чистого и светлого будущего преподносилось ей, легко обходя Лекси.       И, видимо, злость оттого, что выбрали не её, въелась в Лекси настолько, что, даже родив Паркеру сына, она продолжала ненавидеть Гермиону. Как минимум её крик в «Алчности» это доказывал, ей нужно было выпустить злость, а Гермиона являлась одной из немногих, кто мог бы это стерпеть. Ведь она тоже терпела Паркера.       Развернувшись, Гермиона коротко кивнула, подходя к стене с наградами. Боковым зрением она заметила почти заживший синяк на плече. Поймав взгляд Гермионы, Лекси тут же поправила свитер, делая вид, что там ничего нет. Это была годами проверенная практика — закрытая одежда, огромное количество украшений, длинные волосы. Всё это помогало скрывать побои.       С момента, когда Гермиона покинула этот дом, она видела Лекси четыре, может быть, пять раз. И каждый из них Гермиона машинально, будто они члены закрытого клуба, искала на её теле синяки. Три раза находила. Это было невольно, словно иначе Гермиона не могла. Ей хотелось знать: это Паркер был чудовищем или всё-таки она оказалась избранной.       Все жертвы задавались этим вопросом? Каждая думала, что он такой лишь с ней? Из-за неё? Потому что иного объяснения найти не получалось. Человек не мог в мгновение ока стать абсолютно другим. Он не способен из понимающего и заботливого превратиться в тирана. Разве что он изначально таким был…       Ноябрь, 1999 год, квартира Томаса Паркера       В кабинет Гермиона вошла с широкой улыбкой. Внутри неё кипели предвкушение и радость от новости. Наконец после неудачи с реабилитацией ей вновь улыбнулась удача, и Гермионе не терпелось поделиться ею с Томасом. Тем, кто слабо во всё это верил, но продолжал оставаться рядом. Поэтому именно ему она хотела всё сообщить в первую очередь.       Сам Томас днём не был в Министерстве, оставшись работать дома. Он ещё понятия не имел, какую новость она готовилась ему преподнести.       — Ты уже вернулась, — тепло улыбнулся Томас, как только она прошла внутрь.       От взгляда Томаса истома волнами заструилась по телу. Гермиона могла сравнить его с домом — местом, где тебя примут, что бы ни случилось, и утешат, как бы ни было горько. Томас был именно таким — понимающим, добрым и внимательным. Хватало только пары его слов, чтоб вновь захотеть жить.       — Стоит уходить на дольше? — она прищурилась, вставая у его кресла. — Мне кажется, ты недостаточно соскучился…       — Я недостаточно? — рассмеялся Томас, пока его пальцы украдкой касались её ладони, поглаживая.       — Именно вы, мистер Паркер, — с вызовом прошептала Гермиона, наклонившись к нему.       И в этот момент Томас потянул её за руку, опрокидывая на свои колени. Одна его ладонь скользнула под колено, а вторая придерживала её спину, не позволяя упасть. Их лица были на расстоянии пары сантиметров, а немой диалог продолжался несколько секунд, пока с его губ не сорвалось:       — Негодница.       А следом она почувствовала желанный поцелуй. В него были вложены ожидание, разрывающее её на протяжении дня, и самоотдача Томаса, который ощущал то же самое. Отстранившись, он помог ей устроиться удобнее и убрал прядь за ухо, с любовью всматриваясь в лицо.       — Если бы я мог, то спрятал бы тебя в этом доме и никогда не отпускал, — покачал головой он. — Моя Гермиона.       — Твоя, — тихо ответила она, улыбаясь.       Происходящее всё ещё казалось ей сном. Словно сейчас она проснётся — и всё это исчезнет: Томаса больше не будет, а она вновь окажется одна. От этого её улыбка слегка дрогнула. Томас оставил короткий поцелуй на губах и отпустил Гермиону, вновь придвигаясь к столу.       Взгляд её упал на пергаменты, в каждом из которых большими буквами горело «Чернокнижник». Это слово в последние недели стало звучать всё чаще, причём не только в магической Британии или в Министерстве, но и в их доме. Сама Гермиона знала об этом не слишком много: Чернокнижник занимался зельями, торговал нелегально и в основном их изменёнными версиями.       Миранда, которая недавно перевелась в их отдел, тоже занималась этим делом. Она была специалистам по зельям и часто заявляла, что Чернокнижник буквально издевается над природой зелий. Он извращал их, менял, создавал то, что прямо противоречило большей части магического законодательства. Это пугало всех и Томаса в частности — последний раз Чернокнижник оставил записку с его именем.       И в этот момент в голове Гермионы мелькнула мысль, что не стоит рассказывать новость. Это неуместно. Томас был занят своим вопросом, работал над ним долго, это нужно уважать. Она расскажет, но позже, когда ему будет немного легче.       — Милая, — его ладонь легла ей на талию, и Гермиона перевела взгляд на Томаса. — Займёшься пока ужином?       Гермиона нервно поджала губы. Слова Кингсли «План мероприятий должен быть готов завтра» эхом отскочили от стен сознания.       — Конечно, — она улыбнулась. — Какую кухню предпочитаешь сегодня?       — Домашнюю, — усмехнулся он. — Знаю, ты ещё отходишь от ситуации с реабилитацией. Но мы говорили, что, если с проектом не сложится, можно будет заняться больше бытовыми вопросами.       Его рука всё ещё лежала на её талии, и Гермиона чувствовала, как она напрягается. Томасу не нравилось, что она занята работой и редко остаётся дома, чтобы привнести в их жильё уют. Но он понимающе относился к её желанию идти вперёд, она была в этом уверена и знала, что он поймёт её. Всё-таки он любил Гермиону, а не пирог, который она могла для него приготовить.       — Да, я хотела поговорить об этом, — медленно произнесла она, понимая, что умолчать не выйдет. — Кингсли принял мою идею о…       — Что? — перебил он.       Мгновение, и его лицо ожесточилось. Так Гермионе показалось. Словно он не был рад даже началу новости.       — Я рассказывала тебе, что кроме реабилитации у меня есть масса других идей, и я…       — Ты не должна была идти с ними к Кингсли, — строгость, которую приобрёл его голос, заставила мурашки пробежать по спине.       Так Томас говорил с сотрудниками, которые его расстраивали.       — Я твой прямой руководитель, Гермиона. И первый, кто должен видеть все твои идеи, — я, — чётко и ясно произнёс Томас, смотря ей в глаза.       — Но я подумала…       — Тебе не нужно думать, — быстро произнёс он.       Мгновение, и Гермиона отшатнулась от него, сведя брови к переносице и скрестив руки на груди. Она предполагала, что ему может не понравиться новость, но услышать подобное была совершенно не готова. Тем более от Томаса.       — Нужно, — с той же твёрдостью ответила Гермиона, видя, что Томас начинает злиться. — И я буду это делать, потому что изменение страны входит в список моих планов на жизнь.       — А я? — он поднялся, смотря ей в глаза. — Наш дом, семья, будущие дети. Они входят в твой план на жизнь?       — Разумеется, но…       — Ты не будешь заниматься этим проектом, — отрезал он, едва не закипая от злости.       Но Гермиона уже не могла остановиться, словно эти слова открывали ей глаза на вещи, о которых невозможно молчать. Ей хотелось напомнить Томасу, кто она, чего хочет и что он обещал идти с ней по этому пути вместе.       — У тебя нет права за меня решать, — заявила Гермиона, повысив голос больше нужного.       — Имею, потому что ты живёшь в моём доме! — крик оглушил абсурдностью.       — Значит, я ухожу из твоего…       Удар. От неожиданности Гермиона не устояла на ногах и рухнула на ковролин. В первые секунды она не успела даже понять, что произошло, но следом кожу на щеке начало саднить. Её ладонь машинально легла поверх, чувствуя жар после удара, а взгляд замер в пустоте, смотря в никуда.       Он её ударил?       В голове плескались мысли, что она сама упала, споткнулась, не устояла на ногах, перенервничала. Но щека свидетельствовала, что нет.       — Гермиона…       Обеспокоенный голос, будто она слышала его сквозь сон, осел в сознании. Томас опустился на колени рядом, пытаясь поймать её взгляд, но она уворачивалась от него. В голове всё ещё не укладывалось произошедшее, словно они только что переступили неизвестную грань, которая сейчас уничтожала Гермиону и её мысли.       Он потянулся к её руке, Гермиона вздрогнула от его прикосновения, но не оттолкнула. Томас желал ей только хорошего, он не мог, это была ошибка.       — Прости меня, прости…       Он притянул её к себе, обнимая и утыкаясь носом в шею, нежно поглаживая плечи и прижимая к себе.       — Я не хотел, Гермиона, не хотел, — шептал он ей в кожу.       Но Гермиона, хоть и чувствовала тепло, казалось, родного человека, продолжала смотреть в никуда. Мозг отказывался принимать произошедшее, а сердце готовилось разорваться, если тот всё-таки сдастся.       — Это всё Чернокнижник, он вывел меня из себя, и я… я…       Он оправдывался, извинялся, просил прощения, говорил очень много и зачастую повторялся, но перед Гермионой всё ещё стояла пелена непринятия. Она не могла поверить, что это правда произошло.       3 ноября, 2004 год, Лондон       — Она изничтожена, — прошептал Поттер, когда они покидали двор. — Почти не спит, не ест.       — Переживает, — якобы понимающе выдохнула Гермиона. — Это тяжело, когда близкий тебе человек резко пропадает…       Она знала это очень хорошо. Однажды её Томас тоже исчез, и в чём их с Лекси ситуации были ужасно похожи — он больше не вернётся.