Моральная сторона убийства

      19 ноября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Рука машинально потянулась за палочкой, но, как только Гермиона ухватилась за неё, прозвучало:       — Экспеллиармус!       Древко вылетело из рук и уже в следующую секунду оказалось у Нотта. Гермиона замерла, смотря в его глаза и не видя там даже грамма веселья или присущей лишь Нотту непосредственности. Лишь холод и твёрдость, пугающие своим постоянством на лице некогда шута.       — Подними руки так, чтобы я их видел, — сказал он, неотрывно наблюдая за каждым её действием.       — Нотт…       — Грейнджер, не усугубляй ситуацию, — едва не прокричал он. — Руки на уровне лица.       Рвано вдохнув воздух, она подняла ладони, с непониманием глядя на него. В её голове не могло уложиться, что это Теодор Нотт, которого Гермиона знает много лет. В том, кто стоял перед ней, не было играющего в глазах азарта, от него не звучали сомнительные шутки, он не превращал каждый свой шаг в нахальную авантюру. Это был серьёзный, строгий и наводящий ужас человек.       Осмотрев её, Нотт продолжил:       — Лицом к стене.       — Ты переходишь границы, Нотт.       — Не тебе читать мне морали, Грейнджер, — произнёс он, кивнув на окно. — К стене. Живо.       Сглотнув подступивший к горлу ком, Гермиона развернулась. Видя перед собой каменную кладку, она всё не осознавала реальность происходящего. Ещё несколько минут назад она пила с Малфоем в его гостиной, а теперь находилась под прицелом палочки его лучшего друга.       Прошла пара секунд, прежде чем Нотт оказался сзади, её руки опустились на поясницу, а тихое заклинание туго связало их. Нотт почти не касался Гермионы, когда потребовалось, он схватился за верёвки, рывком отрывая её от стены.       — Надеюсь, ты не забыла дорогу.       Он слегка толкнул её, прежде чем они двинулись по той же дорожке, по которой Гермиона сюда и пришла. Она знала — её ведут к Малфою, и это, казалось, было лучшей перспективой. Малфою Гермиона почти доверяла. Но сейчас, вспоминая совсем недалекое прошлое, она уже ни в чём не была уверена.       — Как будешь смотреть в глаза Луне после этого? — вдруг спросила она, надеясь вывести Нотта из равновесия.       Но в ответ была лишь тишина. Либо Нотт не хотел её слышать, либо не позволял себе, но, как бы то ни было, у неё нет возможности защищаться словами. Спасение лежало в действии — том, которое могло плохо закончиться.       Тяжело вдохнув, Гермиона резко подалась назад, с силой пытаясь наступить на ногу Нотта, но тщетно. Она не знала, сколько не хватило, но последствия ошибки ощутила почти сразу. Нотт с силой развернул её и прижал к стене, приставив палочку.       — Я не хочу делать тебе больно, — твёрдо и ясно произнёс он. — Но если потребуется…       — У таких, как ты, насилие всегда вынужденное, — злостно ухмыльнулась Гермиона.       Боль. Именно она отразилась в глазах Нотта, когда он поджал губы и глубоко вдохнул.       — Грейнджер, пожалуйста, не вынуждай меня соответствовать твоим ожиданиям, — размеренно произнёс он.       — Просьбы не озвучивают, приставив палочку к горлу, — напомнила она, стиснув зубы.       Несколько секунд Нотт не мог оторвать от неё взгляда. Она читала на его лице целый спектр эмоций: от призыва понять до сожаления от сделанного. Но он молчал, не в состоянии найти оправдания или правильных слов. Казалось, что их просто не существовало.       Нотт отошёл и резко развернул её, схватив за верёвку и потянув ко входу. Как только они вошли в дом, он почти сразу направился к той самой двери, которую Гермиона едва не открыла. Она всё ещё не понимала, что стоит за всей этой историей. Но чувствовала: прозрение будет сопровождаться болью. Иначе быть уже не могло.       Как только они оказались у двери, Нотт открыл её и завёл Гермиону внутрь. Перед ней предстал узкий каменный коридор с лестницей вниз, совсем небольшой.

***

      Наполнив стакан огневиски, Драко залпом его осушил, с грохотом поставил на стол. Веки закрылись, Драко тяжело дышал, всё ещё видя перед собой лицо Грейнджер, когда она уходила. Оно выражало сожаление и разочарование. И не в Паркере, не в их положении и идее, а в самом Драко.       Она хотела поддержки, душевного разговора, наподобие тех, что вели Пэнси с Дафной ещё в Хогвартсе. Диалог без лжи с рассказом о нелёгком, где происходил обмен одних тайн на другие, закрепляющий союз. Но Драко брал её страдания, не отдавая свои, претендовал на большее, не делясь своим меньшим. Он не представлял, что скрывалось за историей о предательстве Поттера, но был готов её выслушать. Драко хотел этого.       И впервые не для того, чтобы использовать против, не для того, чтобы сделать это своей защитой или аргументом в нападении. Драко желал, чтобы она поделилась, грезил вновь обнять её, как тогда, во время галлюцинаций, прижать к себе и сказать, что он рядом. Вспоминая тот момент, он чувствовал себя нужным, важным, тем единственным, кто мог помочь ей. Тем, кто способен понять. И Драко хотел оставаться этим для Грейнджер.       Возможно, так звучала влюблённость, о которой твердил Нотт. Но Драко не ощущал и доли того, о чём говорил друг. То, что пускало корни в его душе, было другим, оно жило куда глубже и развивалось яростнее, превращая его не в романтика с блестящими глазами, а в изголодавшегося зверя, который хотел защитить и понять.       Драко никто не помог, когда он нуждался, но он чувствовал, что должен сделать это для неё.       Проведя рукой по волосам, Драко тяжело выдохнул и выпрямился. Взгляд сам упал на доску со списком зелий, и он повернулся к столу, собираясь начать готовку. Ему нужно было отвлечься, а после… он разберётся. Возможно, придёт к ней сам, попытается поговорить, может быть, даже расскажет правду… Она заслуживала знать больше.       Но это будет потом.       Послышался скрип двери. Это был Нотт. Он вот-вот должен был вернуться. Но через мгновение Драко осознал, что шагов слишком много. Повернувшись к лестнице, Драко увидел картину, заставившую сердце провалиться в пропасть.       Нотт вошёл в мастерскую, держа перед собой связанную Грейнджер, а она с непониманием и обидой смотрела в глаза Драко. И это было не так же, как перед её уходом, — сейчас ощущение полной потери накрывало его с головой.

***

      Казалось, Гермиона впервые видела в глазах Малфоя неугасающий страх. Он переводил взгляд с неё на Нотта и обратно, теряясь. Как будто мир в один момент развалился, словно всё потеряло значение и безвозвратно погибло. Ощущение безоговорочного конца без права на переигранный финал. Момент, где надлом уже невозможно скрыть отводом глаз и безмолвным уходом. Место, где нужно объясниться, даже если на это абсолютно нет сил.       — Нашёл у окна, — произнёс Нотт за её спиной.       Обречённо, словно приговор.       Малфой перевёл взгляд на стекло, стиснув зубы. Тяжело выдохнув, он двинулся к лестнице, обходя Гермиону и с силой развязывая ей запястья. Без палочки, без острых лезвий и попыток использовать магию. Голыми руками он освобождал её, пока его пальцы поглаживали начавшие болеть участки кожи.       — Верни ей палочку, — сказал Малфой, будто знал, что произошло.       Нотт послушно вытащил её и вложил в руку Гермионы, как только её запястья были освобождены. Сейчас стоило напасть, броситься на них и потребовать ответов. Но она стояла посреди мастерской зельевара и пыталась уложить в своей голове случившееся.       — Я пришлю сову, — произнёс Малфой, но не ей.       Быстрые шаги Нотта раздались сзади и завершились ударом массивной двери. Малфой обошёл Гермиону, замирая за тем же столом, у которого она видела его. Либо он не знал, что делать, либо притворялся, будто ничего не произошло. И оба вариант были неутешительны. Пальцами Гермиона коснулась своих запястий, потирая их от следов верёвки и медленно проходя глубже в мастерскую.       — Извини его, — Малфой взглянул на её руки. — Он выполняет инструкции.       Гермиона поджала губы, осматриваясь.       Всё это походило на тайную лабораторию зельевара, где запрещённого она видела больше, чем в учебнике. Сотни банок с ингредиентами, мешочков с останками, подписанные ёмкости, котлы. Сколько здесь карт с источниками трав? Какое количество зелий можно приготовить? Чем вообще занимался Малфой?       Оглянувшись, Гермиона увидела застывший портрет Снейпа, а под ним покоившуюся мантию с буквой «Ч», вышитой серебром. Гермиона двинулась к ней, Малфой даже не пытался её остановить, он смиренно стоял и наблюдал за движениями Гермионы, будто ждал, что она скажет. А ей хотелось кричать. Но Гермиона молчаливо замерла у портрета и взяла в руки ткань, проводя по ней пальцами.       В голове отголосками звучали воспоминания, предполагаемый образ Чернокнижника, кочующий из отчёта в отчёт в безуспешных задачах его найти. Годами Паркер пытался выяснить, что скрывается за этим именем, месяцами это хотела сделать она. И вот спустя время, когда он её давно не волнует, Чернокнижник стоял вместе с ней в своей мастерской, она знала, кто он, но ни грамма счастья не чувствовала. По её венам текла боль предательства и разочарования.       — Когда ты собирался мне сказать? — безжизненно спросила она, медленно оборачиваясь. — Даже не так. Ты вообще собирался мне сказать?       Сейчас она хвалила прошлую себя за недоверие, что не открылась ему, что решила сохранить все свои переживания внутри. Он не желал делиться с ней, так почему должна она? Какие они союзники? Что за напарники? Где те вдумчивые слова Малфоя о команде? Он говорил их ей в глаза, вызывая чувства защищённости и сопричастности, но при этом не сказал, кто он.       Боль кричала внутри, пока сама Гермиона молчала, неосознанно сравнивая два предательства. Сейчас в ней играли не те же страдания, что от поступка Поттера, и в этом была проблема.       Гермиона не хотела ненавидеть Малфоя, но её разрывало от желания узнать — почему. Почему он спрашивал её о сокровенном, но молчал о своём? Собирался ли он сказать, и если так, то когда? Какую чёртову проверку она должна была пройти, чтобы стать для него «своей» по-настоящему, а не только в красивых речах для достижения мира.       — Гермиона…       — Я уже Гермиона, — ядовито усмехнулась она. — Не Грейнджер? Не упрямая, заносчивая и деспотичная…       Она резко замолчала, видя, что он даже не пытался перебить, он послушно или даже безразлично слушал. Словно она действительно истеричная ведьма, которой нужно выговориться, прежде чем она сможет вести диалог.       — Кто я для тебя, Малфой? — она подошла к нему, огибая большой деревянный стол. — Напарник? Вынужденный союзник? Пешка, которой можно помыкать в одной из твоих игр?       В ответ снова тишина.       — Знаешь, — истеричный смешок, — у меня с Паркером и правда есть тяжёлая история, о которой молчат. И последние четыре года я безуспешно ищу того, кто выслушает её, потому что держать это в себе уже невозможно.       Она чувствовала подступающие слёзы, но не позволяла им показаться. Гермиона сделает это одна. Далеко отсюда.       — После квест-площадки… — она поджала губы, — мне показалось, что я могу рассказать тебе. Столько слов о доверии, помощи, командной работе… Звучит как повод поделиться сокровенным.       Он слушал, внимал, но не говорил и слова. Будто беседа велась с пустотой, к которой Гермиона регулярно обращалась в немых страданиях.       — Но ты оказался моей очередной ошибкой, — завершила она, чувствуя, как глаза наполняются слезами, в ней осталось настолько мало сдержанности, что прямо сейчас стоило уйти.       Она бы это сделала, но Гермиона хотела ответов. Она желала услышать причину, почему он молчал. Объяснения, оправдания, да хоть что-то, кроме полнейшей тишины вокруг. Она не могла слышать, как бешено колотится собственное сердце.       — Скажи что-нибудь, Малфой, — произнесла Гермиона. — Ты можешь хотя бы сейчас вести себя со мной как с человеком?       Последнее сорвалось на крик, и рука Гермионы взмыла вверх, желая высвободить все эмоции ударом. Но ладонь так и повисла в воздухе — Малфой не сопротивлялся, она не продолжала.       Единственное, что Гермиона могла знать точно: она не Паркер и не поднимет руку ни на кого, как бы больно ей ни было.       Гермиона развернулась и направилась к выходу. Замерев у лестницы, она всё ещё надеялась, что он заговорит. Но Малфой молчал, будто не испытывал от её слов ничего.       Ноябрь, 1999 год, Малфой-Мэнор       Драко быстрыми шагами двигался по мощёной дороге собственного двора. Каждые несколько секунд он оглядывался по сторонам, убеждаясь, что за ним нет хвоста. Воцарившаяся ночь и его тёмный плащ могли скрыть многое, но Драко всё равно не оставался спокойным, приходя с очередной сделки. Его поглощали чувства слежки и что он вот-вот будет пойман. Страшная паранойя, осевшая глубоко в мозгу, преследовала каждую секунду.       Дойдя до двери, он рывком распахнул её и вошёл внутрь, прижавшись спиной к дереву и прикрыв веки. Драко слышал собственное дыхание, колотящееся сердце и крик сознания, что следует остановиться. Но он не хотел делать шаг назад — впервые за последний год он желал жить, стремился к сомнительной, но цели и ощущал небывалое удовлетворение, когда получал результат. Это могло стоить жизни.       Переведя дыхание, Драко оттолкнулся от двери и уже было двинулся по тёмным коридорам дома, когда из ближайшей гостиной раздался голос:       — Кто ты и что здесь забыл?       В словах Нотта не было ни улыбки, ни усмешки, ни шутки. Возможно, в этот момент в нём сосредоточилась вся серьёзность, на которую он был способен. Драко, стоявший посреди собственного дома, полностью покрытый мантией, замер.       — Руки поднял, — приказал Нотт. — И без резких движений.       Драко тихо усмехнулся, поражаясь ранее неизвестной стороне собственного друга. Так что рисковать не стал: непонятно, на что сейчас способен Нотт. Ладони Драко замерли на уровне лица, и он медленно развернулся, ловя удивлённый взгляд.       — Малфой, что за маскарад? — развёл руками Нотт, подойдя к Драко. — Или у тебя есть увлечения, о которых я не в курсе?       На лицо Нотта вновь вернулась озорная улыбка, и он с показательным интересом стал рассматривать мантию Драко. Он ухмылялся и отпускал шутки, но ровно до той секунды, пока не нашёл то, что уже пару месяцев светилось во всех газетах и на досках объявлений — злополучную серебряную вышивку на чёрном бархате.       Нотт не отшатнулся, даже словом не обмолвился, но улыбка с его лица быстро спала, и он стал внимательно осматривать Драко. Словно не веря собственному рассудку, он секунда за секундой взглядом бродил по другу.       — Ты… Чернокнижник, — наконец заключил Нотт.       Повисла нагнетающая пауза, пока Нотт не продолжил:       — То есть мне зелья ты варить отказался, а как снабжать ими преступников — всегда пожалуйста? — возмутился он, разводя руками.       Обойдя Драко, Нотт подошёл к шкафу с огневиски, вытаскивая одну из бутылок и делая пару жадных глотков. Поймав озадаченный взгляд Драко, Нотт тяжело вздохнул и рухнул на диван, положив ноги на кофейный столик перед собой.       — Это за моральный ущерб, — пояснил Нотт. — Сколько же всего я упустил, пока ты засел дома и начал всё?       — Погоди, — непонимающе начал Драко, проходя к дивану. — Тебя волнует, что я не взял твои заказы, а не то, что скрывал это от тебя?       — Конечно! — развёл руками Нотт так, будто это было само собой разумеющееся. — Я б тебе, кстати, тоже не сказал.       Нотта совершенно не беспокоило, что он единственный, кроме самого Чернокнижника, кто знал его личность. Его не заботило и мнение Драко, когда он решил ввязаться в это дело. И, в конце концов, Нотту было абсолютно плевать в моменте, где он предложил новую идею конспирации, создал связного и стал им.       Складывалось чувство, что Нотта это даже забавляло. Он стал собирать с кресел, а иногда и подушек, волосы, принося их Драко. Следом они добавляли их в Оборотное, и таким образом поймать, а уж тем более вычислить связного стало практически невозможно. Из переговорщика и зельевара они стали собирательными образами, где неизвестны начало реальности и конец вымысла. В этом были их сила и общая тайна, которая однажды сведёт в могилу.       Оба это понимали, но уже тогда осознанно шли на риск. Не было смысла в долгой жизни, если она пуста и бесцельна.       19 ноября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Когда Грейнджер ушла, Драко неосознанно сравнил этот момент с тем, когда обо всём узнал Нотт. В глубине души, там, где нет места здравому смыслу, сухому анализу и голым фактам, Драко надеялся, что с ней будет также. Гладко, без криков, ссор, выяснения отношений и послевкусия предательства. Но Грейнджер не Нотт.       Она не знала Драко много лет, она не бывала с ним в самых отвратительных ситуациях, она не относилась к жизни так, будто в любой момент умрёт. Это делало её особенной, не всегда понятной и… дорогой?       Почему Драко вообще беспокоило, что она думает? Какое ему было дело до её мнения и слов? Она вынужденная деталь его жизни, которую никто не планировал, но так сложилось.       За эти мысли захотелось себя уничтожить.       Она была рядом, даже когда он невыносим. Она верила ему, когда у неё была сотня причин этого не делать. Она менялась, чтобы построить с ним диалог, она играла по его правилам, чтобы стать командой. Она была напарником, союзником, той, кто сидел в его объятиях, и той, которая не желала его отдавать. Пусть несуществующему злу, но не желала.       Гермиона была девушкой, в которую хотелось влюбиться.       Так, чтобы не отпускать, а оберегать от всего, что уничтожало самого Драко. Он видел в ней отражение себя, но более измученное. Он хотел узнать, что было между ней и Паркером, желал ненавидеть вместе с ней, мечтал стать тем, кто заставит её забыть о существовании прошлого. Но в итоге он сделал ей больно точно так же, как его злейший враг. Да, Гермиона не позволила себе при нём зарыдать, едва сдерживаясь, но она ушла, отвергая желание раскрыться.       Вот где лежала истинная боль. Это была ошибка, которую требовалось исправить. Вобрав в лёгкие воздух, Драко коснулся палочкой небольшого медальона в своей руке, перенося воспоминания.

***

      Территория «Memento mori» утопала во тьме ночи, освещаемая лишь парой фонарей около крыльца. Холодный ветер колыхал ветки обнажённых деревьев, а жухлые листья взлетали вверх, кружась на горизонте. Оскар и Отис находились внизу, дверь в их пристройку часто открывалась, когда они выходили покурить. Оба мерили шагами асфальт, увлечённо общаясь на неизвестно какие темы.       От этого на лице Гермионы, сидевшей на подоконнике и закутанной в плед, проступила горькая улыбка. Оскару и Отису никто не был нужен, чтобы стать счастливыми, только они сами. Их не беспокоили положение в обществе, мнение других людей, мир, который их окружает, и что ждёт впереди. Максимум их забот — что на обед да чья очередь идти в магазин. И, находясь в этом, они были абсолютно счастливы.       Семья давно от них отказалась, не выдержав детей-сквибов. В мире маглов они не прижились, в том числе из-за характера. А здесь… «Memento mori» дало им кров, дом, место, куда можно вернуться и где можно умереть. Тут они чувствовали себя нужными и важными.       Оскар и Отис относились к той категории людей, которым мало где будут рады, к ним же можно было причислить Луну, Эмили, да и саму Гермиону. Поэтому они все оказались здесь, но с разницей, что всем, кроме Гермионы, тут было хорошо. Они нашли в этом месте дом и не хотели от него отказываться. А Гермиона пряталась здесь от самой себя, надеясь, что однажды проснётся и всё её прошлое просто испарится, как предлагала Смерть.       На мгновение в голове Гермионы возникла мысль: а сейчас? Она бы согласилась на это после того, что узнала? Нет.       Возможно, она простит Малфоя, как всегда поступала с Паркером, может быть, между ними всё будет как прежде совсем скоро. Но конкретно сейчас ей больно, тягостно и хотелось кричать, но не настолько, чтобы навсегда потерять Малфоя. Эта черта ещё не была пройдена, но до неё оставалось не так далеко.       Что сильнее? Привязанность к Малфою? Боль предательства? Или страх вновь стать жертвой? Гермиона не знала. Она хотела, как когда-то, прийти в этот дом и просто заснуть, спрятаться в мире, где всё это было неважно.       Хорошая идея.       Гермиона уже собиралась встать и отправиться в кровать, когда увидела подлетающую к окну сову. Та, размашисто водя крыльями, замерла перед стеклом, держа в клюве конверт с изумрудной печатью. Гермиона поджала губы и шагнула вперёд, открывая окно и забирая у птицы послание. Та даже не залетала внутрь, а почти сразу убралась прочь, оставляя за собой удаляющиеся хлопки крыльев.       Гермиона прикрыла окно, а следом опустилась обратно на подоконник, глядя на фамильную печать. Она не осмеливалась открыть конверт, чувствуя, что там не только пергамент, но и нечто увесистое. На мгновение в голове мелькнула мысль, что там может быть яд, чтобы уничтожить её и не выдать тайну Чернокнижника. Но Гермионе хотелось верить, что он с ней так не поступит… или же отравление казалось не такой и плохой перспективой…       Как бы то ни было, Гермиона открыла его, аккуратно оторвав печать от края, и вытащила небольшой круглый медальон с гравировкой «Я тебе верю». Следом Гермиона выудила кусочек пергамента с посланием:

      «Если захочешь поговорить — для тебя открыт камин.

Я буду ждать, всегда.

Твой Драко».

      Почти это же он писал ей, когда они инсценировали отношения. Тогда эти слова отдавали ложью, страхом и разрывающим ощущением преступления. Но сейчас, несмотря на боль, которая всё ещё зрела внутри Гермионы чувством предательства, она слабо улыбнулась. Переключив внимание на кулон, она аккуратно открыла его, видя витающие ярко-голубые воспоминания…

***

      — Она придёт, обязательно, — заверял домовик, подносящий огневиски.       Драко на его слова не отвечал, напоминая себе, что слышит их уже пятый раз за последние несколько часов. Его пытались ободрить, заставить поверить, что Грейнджер вернётся, но с каждым мгновением Драко терял эту надежду. Сидя в гостиной с единственным работающим камином, он смотрел во тьму и ждал, что она выйдет, что увидит его воспоминания и поймёт, простит, вернётся…       То, что раньше было на расстоянии вытянутой руки, досталось без особой борьбы и ощущалось как нечто совершенно обыденное, теперь становилось роскошью, которую Драко не мог себе позволить. За какую цену можно было купить преданность? В какой валюте оценивалась любовь?       Тысячи галлеонов на счету позволяли не думать о крыше над головой и напитке в стакане. Но они были неспособны купить душевное спокойствие, взаимность и ощущение, что тебе верят.       Очередной ком подступил к горлу, и Драко откинул голову назад, прикрывая веки. Гнетущая тишина, осязаемая темнота и надежда, убивающая больше, чем трагедия. Потому что в плохой истории известен конец и с ним можно смириться. А неопределённость давала возможность вечно верить, что конец ещё не настал.       Или всё?       Драко рывком поднялся с дивана, бросил взгляд на камин и развернулся. Последняя ниточка медленно оборвалась, позволяя рухнуть на дно. Но его остановил звук — резкий, громкий и ожидаемый. Драко обернулся и увидел выходящую Грейнджер, кожа вокруг её глаз была красной, во взгляде читались боль и сожаление, а в руках она держала кулон доверия.