Моральная сторона убийства

      20 ноября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Молчание уничтожало хуже крика мандрагоры. В тишине и правда слышался звон. А в холодном Мэноре стало непривычно жарко. Они смотрели друг другу в глаза. В её были боль, сожаление и недавно высохшие слёзы. В его — искренность, покаяние и надежда. Немой диалог душ, где нет виновного, только павшие от рук давно отстранённых людей.       Грейнджер сделала шаг вперёд, затем следующий и так до момента, пока Драко не ощутил её дыхание на своей коже. Мгновение, и она заключила его в крепкие объятия, прижимаясь и утыкаясь носом в грудь. Он растерянно стоял несколько секунд, разведя руки и не понимая, как реагировать. Рвано выдохнув, он обнял её в ответ, мерно поглаживая по макушке, как в тот самый вечер галлюцинаций.       Отстранившись, Грейнджер глубоко вдохнула и поджала губы. Никто не осмеливался заговорить первым, понимая, что любое неправильное слово сломает царившую вокруг атмосферу. Поэтому она молча протянула ему кулон, раскрывая ладонь. Драко взглянул на серебро с гравировкой, вспоминая, как заключал в него самое сокровенное.       — Пусть это останется у тебя, — произнёс он.       Её рука дрожала, а проступившая улыбка согревала. Грейнджер кивнула ему, убрав кулон. В воздухе вновь повисла тишина. И в момент, когда она превратилась в дискомфорт, Грейнджер вновь шагнула к нему.       — Ты всё ещё хочешь увидеть мои? — прошептала она.       — Да.       Это было сказано раньше, чем обдумано. Желание шло из сердца. Мысль не давала покоя. Драко и раньше хотел узнать историю Грейнджер с Паркером, а её слова в мастерской лишь умножили это чувство.       Всё стало до ужаса просто: он грезил увидеть, она — показать. Обоюдное желание познать не лучшие моменты жизни, чтобы обрести доверие. Словно между истинным значением этого слова оставался один тяжёлый шаг.       Грейнджер скользнула рукой по его предплечью, опускаясь к ладони и утягивая Драко к ближайшему дивану. Как только Драко сел на него, она расположилась рядом, взглядом бродя от его древка до него самого. Она боялась, страшилась вновь прожить то, что хотела показать, и в моменте Драко думал отступиться, но она сама потянулась за его палочкой.       — Давай же, — прошептала она, вкладывая в его руку древко.       Он колебался, всего несколько секунд, прежде чем направить палочку к ней:       — Легилименс…       Январь, 2000 год, квартира Томаса Паркера       Снег медленно опускался на улицы Лондона. Люди торопливо шагали по тротуарам, спеша по домам. Машины проезжали по дорогам, перегоняя одна другую. А Гермиона наблюдала за этим из окна кухни, держа в руках горячий чай с ароматом трав. Её грели тёплый свитер от миссис Уизли, огонь в камине и напиток. Складывалось ощущение, что этот волшебный вечер, наполненный уютом, невозможно было испортить.       Раздался удар. Затем следующим. Потом ещё. На пятом Гермиона перестала считать, а когда показалось, что прозвучал последний, она рвано втянула воздух, дрожа. Отпив чай, Гермиона развернулась на едва освещённой кухне. Она опустила кружку на стол и медленно двинулась в коридор. Там было темнее, лишь пара одиноких свечей висела в воздухе, позволяя видеть очертания предметом. Но так Гермиона чувствовала себя спокойнее — бродя в полумраке.       Очередной удар. Гермиона поджала губы, приблизившись к открытой двери кабинета, откуда доносился шум. Томас сидел за столом, запустив руки в волосы, и безуспешно смотрел в бумаги. Уже несколько часов он пытался уловить связь между событиями. Но каждая его неудача сопровождалась стуком, а тех оказалось слишком много. И речь даже не о сегодня, Томас сильно изменился за последние недели.       Казалось, что с той пощёчины прошло достаточно времени, чтобы она вновь дышала полной грудью и была уверена, что это единичный случай. Но каждый возглас, резкое движение, неаккуратное слово возвращали её в тот злополучный ноябрьский вечер. А следом в декабрь, к словам Джинни. Эти два момента были взаимозаменяющими.       В одном Гермиона боялась, что всё повторится и ранилась от необдуманных фраз. А в другом понимала, что это необходимая жертва, и вообще, может быть, она всё придумала? Возможно, Томас был настолько идеален, что она начала искать в нём изъяны? Гермиона всегда хотела быть такой же, но не могла.       — Так и будешь там стоять? — сменив гнев на милость, произнёс Томас, выглядывая из-за стола.       Гермиона поджала губы и показалась в дверном проёме.       — Будешь чай? — спросила она.       Томас покачал головой, на его лице проступила тёплая улыбка, отразившаяся в сердце Гермионы счастьем.       Он кивнул ей, намекая подойти, что она и сделала, медленно двинувшись. Как только Гермиона оказалась у его кресла, Томас встал, притягивая её к себе и беря её лицо в руки. Коснувшись её губ поцелуем, он шире улыбнулся, нежно погладив линию челюсти большим пальцем.       Горячая кожа заставляла пылать, а чувственность, которую он вкладывал в этот жест, — погружаться в омут спокойствия и умиротворения, которых она не могла достичь.       Томас отстранился и опустился обратно в кресло, тихо зашипев и покрутив головой в разные стороны. Раздался характерный треск суставов, заставившись слегка поёжиться.       — Побудешь со мной? — спросил он, кивков указывая за свою спину.       — Конечно, — Гермиона улыбнулась.       Зайдя за стул, она замерла. Руки опустились на его плечи, машинально начиная массирующие движения. Томас расслаблялся под её пальцами, откидываясь назад и прикрывая веки. Это был обычный семейный вечер, не обременённый тяжёлыми вопросами, ссорами или неприятными словами. Будто они на несколько часов достигли той самой идиллии.       — Как я тебя люблю, — произнёс Томас. — Особенно когда ты такая…       — Какая? — игриво спросила Гермиона, нежно поглаживая его плечи.       Она ожидала услышать многое, но то, что прозвучало, заставило сердце на мгновение замереть.       — Домашняя, — мечтательно произнёс он. — В свитере, с нежными руками, разгруженной головой и искренней улыбкой.       Это был укол. Напоминание, что ей лучше быть здесь, что тут её место. Но Гермиона почти сразу отмела это предположение.       Она надумывала, он не это имел в виду, Томас просто любил её.       — Временами мне так этого не хватает, — его ладонь скользнула к столу. — Этот доморощенный зельевар порядком надоел. А ты…       Он вновь поднял взгляд на неё.       — Моя отдушина.       Гермиона продолжала улыбаться, медленно кивать, переступая через себя и убеждаясь, что это обычное проявление любви. Тёплое, бескорыстное, необходимое и важное.       Они пробыли так ещё несколько минут: в глухой тишине, где Томас смотрел в лист бумаги, пытаясь найти связь. А Гермиона, стоявшая за его спиной, всё время глядела в пустоту перед собой. Но в один момент её глаза всё-таки заскользили по пергаменту, сопоставляя известные факты.       Мгновение, и мозг пустился в анализ, перебирая знакомые министерские имена, места событий, действия Чернокнижника. Гермионе потребовалось всего ничего, чтобы понять одну из важнейших, на её взгляд, деталей.       — Он работает не один, — вдруг сказала она, и её ладони остановились.       Тело Паркера под её пальцами напряглось, а Гермиона, позабыв о массаже, обошла стул и рукой упёрлась в крышку стола.       — Тот объём, который он готовит, невозможен в реалиях такой секретной доставки. У него точно есть помощник, который, — ноготь Гермионы опустился к списку имён, — думаю, работает среди нас. Потому что иначе достать все эти волосы не реально…       — Волосы? — Томас недоумевал.       — Оборотное, — Гермиона пожала плечами. — Он использует чужие лица, чтобы передавать зелья. Остаётся незамеченным и путает тебя.       Выпалив это, она ощутила, как приятная истома струится по телу вверх, вызывая широкую улыбку. Гермиона знала, насколько тяжело Томасу даётся дело Чернокнижника, и была уверена, что он обрадуется помощи. Но как только она взглянула на него, то увидела недовольный прищур, которым он осматривал её с ног до головы.       — Путает меня? — он откинулся на спинку стула. — Думаешь, меня так легко одурачить, Гермиона?       — Я не говорила, что…       — Именно это ты и сказала, — строже добавил он. — У меня есть ещё компетенции, в которых ты сомневаешься?       Гермиона опешила от удивления, не понимая, откуда взялись эти слова.       — Томас, я, — она приблизилась, положив руку на его плечо, но он тут же её смахнул, — не это имела в виду.       — Замечу, что у тебя так часто, — фыркнул Томас, возвращаясь к своим записям. — Почему-то другие умеют подбирать слова, а у тебя они всегда невпопад.       — Я умею формулировать свои мысли, Томас, и если ты…       — Достаточно, — громко произнёс он, угрожающе на неё взглянув.       Щёку начало жечь, хотя удара не было, но воспоминания болью отдавали в тело, и Гермиона осознавала, что так не должно быть. Она не могла смотреть на любимого человека и бояться его, так не строились отношения, это не нормально. Но вместе с этим в голове возникали картины одиночества, слова Джинни и понимание, что лучше так, чем ничего.       Гермиона промолчала, глотая желание высказаться.       — Лучше бы вместо того, чтобы учить меня работать, приготовила ужин, — добавил Томас. — Или у нас сегодня опять разогретые деликатесы?       Столько злости и ненависти в его словах она не слышала даже в день, когда он её ударил. Но сегодня было больнее. Его фразы выбивали из Гермионы не только теплоту и уют, но и чувство собственного достоинства.       — Будешь и дальше здесь стоять? Или что-то всё-таки сделаешь?       У неё хватило сил лишь на то, чтобы кивнуть и уйти. Сдерживая себя, свой язык, а впоследствии и слёзы. Ей нужно было это терпеть: ради себя, ради Томаса, ради их любви и будущего, которое будет куда лучше. Она в это верила.       Гермиона готовила ужин. Она плохо помнила, как и что, каждый раз чувствуя, как горячие дорожки вот-вот побегут по щекам. Лишь в конце, перенося еду на тарелки, она начинала приходить в себя, ощущая собственный голод. Именно тогда Томас наконец вошёл на кухню, останавливаясь за её спиной, кладя руки на талию и целуя в щёку.       — Прости меня, — прошептал он, утыкаясь носом ей в шею. — Я не хотел быть грубым, просто… ты меня вывела.       Поцелуй.       — Сам от себя такого не ожидал, — Томас покачал головой. — Но ты сказала, и я… Прости, прошу, прости меня, Гермиона.       — Я всё понимаю, — прошептала она, говоря откровенную ложь.       Гермиона не могла осознать, почему он так поступил, это не укладывалось в голове. Но она кивала, гонясь за ощущениями любви, тепла и уюта. Гермиона настолько хотела их получать, что была готова платить любую цену.       Потому что лучше это, чем одиночество.       Февраль, 2000 год, Министерство магии Великобритании       — Прошлый год был тяжёлым, — начал Кингсли.       Весь отдел помощи министру магии расположился за большим круглым столом. В визуально выделенном центре сидел Кингсли, по правую руку от него Томас, по левую — Гермиона. Все были напряжены, в глазах зрела усталость, а внутри селилось желание поскорей закончить это собрание. Близились выходные, никто не хотел задерживаться, но Кингсли это мало волновало, у него были свои планы.       И Гермиону это даже радовало. В последние дни желание возвращаться домой становилось всё меньше. И дело было даже не в страхе, как ей казалось раньше, — она знала, что столкнётся там с осуждением. Неизвестно, влияло на Томаса так дело Чернокнижника или он в принципе уставал намного больше неё, но факт оставался фактом: каждый вечер превращался в парад претензий.       Томасу могло не понравиться всё: от степени чистоты в доме до неправильного отзыва о рабочих процессах. В обоих случаях Гермионы слышала много о своей некомпетенции, неправильном распределении времени и приоритетах. Сначала упрёки, потом оправдания, следом извинения с ноткой, что она сама виновата. Уже приевшийся сценарий, разбавляемый парой замахов, которые он остановил.       Не удар. Он не бил её с той самой пощёчины. Это единственное, за что Гермиона хваталась, пытаясь найти оправдание. Хотя слова ранили её куда больше…       Поэтому Гермионе нравилось оставаться на работе дольше положенного. Тут она чувствовала себя спокойнее, это стало единственным удовольствием, к которому она теперь стремилась. Всё остальное: поцелуи, объятия, улыбки, время вместе… Они улетали из их жизни так стремительно, что Гермиона не успевала проститься. Ей оставалось лишь мириться и принимать реальность такой, какой та оказалась.       — К следующему вопросу…       Слегка тряхнув головой и убедившись, что Томас этого не заметил, Гермиона продолжила вслушиваться в беседу. Темы собрания менялись одна за другой, счёт времени терялся, и под конец, когда уже все были готовы сбежать, Кингсли объявил о последней задаче.       — В прошлом году мы учредили новую систему безопасности мероприятий.       Сказав это, Кингсли взмахнул палочкой, заставив лежавший посередине стола конверт взмыть в воздух. Печать Министерства почти сразу бросалась в глаза, как и идеально белый пергамент с чёрными чернилами.       — Это образец приглашений, — пояснил Кингсли. — Как только получатель касается их — внутри появляется его имя.       — И почти сразу оно дублируется в наш архив, формируя список гостей, — тут же добавил Томас, широко улыбаясь.       Это был один из любимейших проектов, которым он истинно гордился, пророча большое будущее. В душе Гермионы теплело, когда Томас говорил об этом детище, в такие моменты он будто вновь возвращался в прошлое, где существовало только хорошее.       — Если приглашённый не является — его имя также фиксируется в отдельный список, — продолжил Кингсли. — Так мы будем точно знать, где находятся сотрудники и ближайшие круги Министерства.       — Выглядит как тотальный контроль, — вдруг произнёс Стивен Фобс. — Зачем нам знать, если не пришёл сотрудник? У всех могут быть дела…       — Мы предполагаем, что в Министерстве шпион, — строго пояснил Томас и взглянул на Кингсли. — Позволите?       Тот тут же кивнул, готовясь внимать речи любимейшего сотрудника. Томас поднялся, поправляя пиджак и медленно обходя стол по кругу, заглядывая в глаза каждому, кто тут сидел.       — Вы все знаете, какая угроза нависла над магической Британией и конкретно над Лондоном, — начал он, меряя шагами зал. — Чернокнижник.       Резко стало тихо, казалось, Гермиона не слышала даже собственного сердца, внимая словам Томаса.       — Он уничтожает наш мир изнутри, пороча магию, как искусство, и зельеварение, как науку, — говорил Томас. — Для него нет невозможного и противозаконного.       Стивен сглотнул ком, подступивший к горлу, и со страхом посмотрел в глаза Томасу.       — Преступникам он продаёт спасение, под нашими личностями совершает сделки и каждый раз смеётся в лицо правосудию, — продолжал Томас, отрицательно качая головой. — Приглашение — один способов остановить его. Тотальный ли это контроль? Безусловно. Но именно он ведёт нас к безопасности.       Томас умел красиво говорить, заставлять верить себе и убеждать в невозможном. Именно это сейчас видела Гермиона. То, как он увлекал внимание, не позволял себе перечить и вынуждал встать на его сторону. Это был талант от рождения, который её саму не раз толкал на прощение.       Наконец Томас опустился обратно кресло. Тишину нарушили слова Кингсли, который желал продолжить последний пункт сегодняшнего дня:       — Один из вас должен заняться организацией ряда мероприятий с участием этих приглашений, чтобы мы могли убедиться в работе. Есть жела…       — Да, конечно, — тут же выпалила Гермиона. — Я буду только рада поучаствовать в этом.       Кингсли тепло улыбнулся, посмотрев на неё и кивнув. Радость зародилась в сердце, когда Гермиона перевела глаза на Томаса, и в этот же момент почти погасла. В его взгляде она не видела теплоты, доброты или радости. Лишь закипающую злость…

***

      — Кто тебя просил? — выругался Томас, меряя шагами свой кабинет.       Они всё ещё были в Министерстве. Практически все уже ушли, но Гермиону остановил Томас, попросив зайти к нему. И вот последние двадцать минут он высказывался о том, насколько неверен был её поступок. Но она старалась не вслушиваться, спорить было болезненно, ругаться с ним ей вовсе не хотелось, поэтому Гермиона заняла позицию стоять и слушать.       В душе она уже предвкушала недели, в которые будет этим заниматься и окажется полностью поглощена процессом. Возможно, это поможет ей иначе взглянуть на их отношения и перестать видеть в них один угасающий огонёк за другим. Гермиона верила, что дело в ней, что стоит немного поработать, чтобы вернуться в самое начало, где они были счастливы.       Она не понимала, что прошлое было переменным, а настоящее — это их постоянное.       — Я хотела поучаствовать в том, что тебе дорого, — спокойно произнесла Гермиона.       Томас тяжело выдохнул и бёдрами упёрся в крышку стола, глядя ей в глаза с чувством полного разочарования. На Гермиону никто так не смотрел. Только он. И это было больно.       — Ты не справишься, — наконец сказал он, ловя её оскорблённый взгляд. — Не обижайся, милая. Но кто тебе, кроме меня, скажет?       Он смотрел на неё не то с сожалением, не то с злостью. Все эмоции смешались, и она уже не понимала, с каким подтекстом, а Томас часто с ним говорил, он общался. Было в его словах искреннее желание помочь или всё это следствие эмоций?       — Возможно, твоя сила в другом? — ласково произнёс он. — Зачем тебе Министерство?       — Томас, давай не будем, — чувствуя, как дрожит собственный голос, ответила она. — Понимаю, тебе кажется…       — Мне? — он усмехнулся. — Все видят, что ты не справляешься. Кингсли и Гарри просто не хотят тебя обидеть. Я думал, ты поймёшь, но…       Томас подошёл к ней, поддевая подбородок пальцем, заставляя смотреть на себя.       — Ты вынуждаешь меня сделать тебе больно, — он грустно улыбался, глядя ей в глаза. — Откажись, пока не поздно.       Внутри неё бушевали две стороны: одна хотела пойти дальше, другая — сдаться. Гермиона не знала, какой путь верный, но в глубине души понимала, что нужно двигаться вперёд. И не только чтобы ощутить вкус победы, осознать, что ты нужен и важен, но и чтобы показать Томасу, что она сильная, что её место здесь.       Она верила: однажды он это увидит, примет и они вместе будут работать над реформаторскими проектами долгие годы. Жаль, что тогда она не понимала, — Томасу было нужно ровно противоположное.       Апрель, 2000 год, квартира Томаса Паркера       Послышались хлопок входной двери и тихая возня в коридоре. Гермиона лежала в кровати в полной темноте. Она не спала, внимая звукам, которые становились всё громче. Словно Томас пытался убедиться, что точно её разбудил. Но Гермиона не подавала виду, глаза её были закрыты, а дорожки слёз давно высохли.       Сегодня у Томаса был день рождения.       И могло показаться, что все проблемы и недомолвки обязаны были исчезнуть. Хотя бы на несчастные двадцать четыре часа всё должно стать как раньше. Гермиона искренне в это верила, когда готовила подарок, репетировала поздравления, тайком раздавала приглашения на вечеринку. Даже в моменте, где она привела его в забитый людьми зал, она считала, будто он самый счастливый человек.       В первые пару часов так и казалось: он общался, смеялся, веселился. Она давно не видела его таким. Последние недели были заняты проверкой проекта с приглашениями и подготовкой праздника. Они мало встречались, а в те недолгие моменты она слышала тяжёлые вздохи, бесконечные упрёки и напоминания, что у неё всё равно не получится. Гермиона уставала от этого так сильно, что ноги отказывались вести её домой, она не хотела туда возвращаться, как бы ни любила Томаса…       …или воспоминания, которые их связывали.       К этим мыслям она приходила всё чаще, признавая, что её чувства — это попытка ухватить лучшие моменты прошлого. Она мечтала вернуться туда: во время, когда всё было хорошо, а не в настоящее, полное укоров, нравоучений и напоминаний, что она ничего из себя не представляет. Иногда хотелось опустить руки, смириться, сыграть в игру, которая понравилась бы ему: Гермиона дома, печёт пироги, ждёт его с работы и мечтает о куче детей. Но она не могла себя заставить.       Подобные идеи почти сразу перетекали в будущее, которого хотела она. Гермиона верила, что оставалось совсем немного, едва не два шага до момента, когда Томас одумается. Он поймёт, что её амбиции не бессмысленны, признает, насколько она сильна и близка ему по духу победителя, — и вот конец ссорам, упрёкам и боли. Только счастье, где они создают новый мир на обломках того, что осталось после войны.       Трагедия этой утопии заключалась в одном: Гермиона не подозревала, что судьба та ещё сука.       — Ты спишь? — пьяный голос из коридора.       Гермиона молчала. Новые потоки слёз уже вот-вот хотели покатиться по щекам, но она не позволяла. Перед глазами всё ещё была картина целующихся Томаса и Лекси, от которой она сбежала домой. Если это место можно было так назвать. Квартира принадлежала Томасу, но больше Гермионе было некуда пойти. Поэтому она легла в кровать, надеясь, что праздник так поглотит Томаса, что он не будет утруждаться выяснением отношений.       Это была финальная точка страданий, где Гермиона желала просто спокойствия. Чтобы хотя бы несколько часов её никто не трогал и она могла побыть сама с собой. Впервые за долгие месяцы картина, где она может быть счастливой без Томаса, рисовалась особенно чётко.       Послышались шаги — твёрдые и медленные. Дверь в спальню распахнулась, проливая свет лампы из коридора. Следом хлопок и вновь полнейшая тьма. Гермиона попыталась сделать вид, будто спит. Она надеялась, что это сработает, что Томас разденется и ляжет спать без лишних вопросов. Но вместо этого он обошёл кровать, незримо она чувствовала его движения.       Гермиона не видела, но была готова поспорить, что он опустился перед ней и смотрел в лицо.       — Я знаю, что не спишь, — тяжело выдохнул он, обдавая её ароматом алкоголя.       Она молчала.       — Гермиона, заканчивай этот спектакль.       Вновь тишина.       — У меня и так отвратительное…       — В последнее время у тебя всегда такое настроение, — наконец ответила Гермиона, резко открыв глаза.       Показалось, что он ухмыльнулся.       — У кого-то прорезались зубы, — бросил Томас, поднимаясь.       Пустив пару огоньков Люмоса, он замер перед зеркалом, стягивая с себя пиджак и развязывая галстук. Несмотря на выпитое, он выглядел почти трезвым, разве что менее сдержанным, чем обычно. Томас рваными движениями раздевался, неотрывно наблюдая за собой в зеркале.       — Такое бывает, когда целуешь другую, — фыркнула Гермиона, садясь на постели.       — Это ничего не значило, — равнодушно бросил Томас.       Гермиона молча наблюдала за его безразличием несколько минут, прежде чем продолжить:       — То есть я могу пойти и поцеловаться с первым, кто под руку попадётся? — она злостно ухмыльнулась, смотря на Томаса.       Впервые она говорила с ним как с врагом, которому хочется сделать больно. Словно то, что у него было с Лекси, как он к этому относился и что даже не ощущал себя виноватым, отрезвляло её. На несколько минут весь мир, который она рисовала, любовь, которую пыталась удержать, и чувство, о котором грезила, испарились, оставляя суровую реальность, где он целовался с другой и даже не считался с Гермионой.       — Давай, — усмехнулся он. — Если духу хватит.       — Поверь, у меня хватит, — она поднялась с постели и уже была готова отправиться в коридор, когда он подцепил её запястье, сильно сжав его.       — Не переигрывай, — сквозь зубы процедил Томас, смотря ей в глаза.       Там, где раньше она видела синее море, бескрайнее и родное, сейчас был хлёсткий холод, заставляющий мурашки бежать по спине. Гермиона попыталась вырваться, но он перехватил и второе запястье, развернув её корпусом к себе.       — Знаешь, — начал он, прищурившись, — а ведь в этом ты виновата.       — Я не виновата в том, что твой язык…       — Лучше не продолжай, — твёрдо произнёс Томас.       Хватка на запястьях ослабла, и он отпустил её, наконец снимая галстук и отбрасывая его в кресло. Гермиона так и осталась стоять, сверля его злым взглядом.       — Может, я тебя удивлю, но мужчинам нужен секс, — развёл руками Томас.       Гермиона неотрывно смотрела на него. Пальцы Томаса заскользили по пуговицам рубашки, расстёгивая их.       — И если нам не дают его дома, — полы его рубашки разошлись, обнажая живот, — мы ищем его в другом месте.       — То есть ты и свой поцелуй с Лекси пытаешься свести к моему неправильному распределению…       Она резко замолчала, осознавая смысл сказанных слов. Глаза защипало, тепло ослабло, она чувствовала, что горячие дорожки вот-вот вновь покатятся по щекам.       — Ты спал с ней? — не веря, спросила Гермиона.       Рубашка полетела к галстуку, Паркер сделал шаг к ней, внимательно смотря в глаза.       — Нет, — спокойно ответил он, звякнула пряжка ремня. — Но если я буду видеть тебя только на колдографиях, кто знает, к чему это приведёт.       Он хлопал ресницами, смотря ей в глаза и легко улыбаясь. Словно они не были в шаге от расставания, будто он не заставил её сомневаться в единственном, кому она верит. Складывалось чувство, что для Томаса это было игрой.       — Тебе нравится делать мне больно? — первая слеза покатилась по щеке.       Томас снял брюки, подходя к Гермионе и поддевая её подбородок. Большим пальцем он провёл по коже, смахивая солёные капли.       — Конечно, нет, — он покачал головой. — Я люблю тебя, Гермиона.       Его губы коснулись её в легком ненавязчивом поцелуе, который должен был стереть всё плохое, что сегодня сказано. И Гермиона поддавалась этому порыву, желая забыться, заглушить голос рассудка, который кричал уходить. Но она слишком боялась пустоты и была готова заполнить её даже болью, если ей давали надежду на счастье.       Несколько секунд, и губы Томаса стали опускаться ниже, целуя линию челюсти, переходя к шее, и Гермиона хотела отдаться этому чувству. Но касание за касанием она видела Томаса и Лекси, эта картина настолько чётко отпечаталась в голове, что Гермиона не могла от неё избавиться и попыталась оттолкнуть его.       — Нет, я не могу, не хочу, — заговорила она. — Прекрати.       Он не слышал, продолжая опускаться поцелуями к плечам, стягивая бретель топа.       — Томас, отпусти меня, я не хочу…       Но он её игнорировал, его руки двигались ниже к шортам, настойчивее, чем она могла выдержать. Гермиона вновь попыталась его образумить, но, не услышав ответа, резко оттолкнула Томаса. На мгновение он отшатнулся, свирепо смотря ей в глаза. И в ту же секунду жар обдал лицо. Новая пощёчина заставила Гермиону рухнуть на кровать, Томас сразу оказался сверху, заведя запястья Гермионы над головой и заставляя глядеть на себя.       — Я пойду и трахну Лекси, слышишь меня? — сквозь зубы произнёс он.       Гермиона чувствовала, как в уголках глаз скапливаются слёзы, как саднит кожа, как хочется сбежать отсюда. Томас пригнулся ближе к её лицу, их разделяло всего несколько сантиметров.       — Сейчас я даю тебе шанс удержать меня, — сказал Томас. — Потом его не будет.       Она смотрела в его глаза, хотела сбежать, но всё ещё лежала и не могла пошевелиться. Словно искусный Империус, надежда держала её под Томасом, заставляя принимать всё, что он с ней делал.       Следом Томас уже не говорил. Его поцелуи касались кожи, тихий шёпот обжигал, и всё это в одно мгновение стало отвращать. Всё, что сделала Гермиона, — повернула голову вбок и прикрыла глаза, не желая видеть то, что всецело ощущала. Боль, смешанная с унижением и солёным принятием, где Гермиона глотала слёзы, чувствуя, как одежды становится всё меньше, а руки Томаса бродят по её телу.       Ни капли былого удовольствия, ни грамма любви — только отвращение, ненависть и принятие.       Прикосновения отдавали страданиями, поцелуи заставляли презирать саму себя, а надежда оставляла Гермиону лежать здесь. Терпеть каждый толчок, хрипеть от боли и молиться, чтобы это скорее закончилось. Гермиона ненавидела ту версию себя, которая это позволяла, она проклинала слова Джинни и своё смирение. Но это был её выбор, последствия которого раскачивались над телом, шепча слова удовольствия.       Именно это опускало Гермиону всё дальше в омут пустоты, вбивая последние гвозди в дверь её тюрьмы, откуда уже нет выхода.

***

      Она не помнила, чем всё закончилось. Проснувшись на своей половине кровати и увидев за окном яркое солнце, Гермиона даже решила, что это был кошмарный сон. Но как только она села и ощутила боль, эхом скользящую по всему телу, поняла, что нет. Взгляд сразу упал на покрытые синяками запястья, где можно было рассмотреть следы пальцев.       Мгновения ночи сразу заструились перед глазами, вызывая слёзы и подталкивая к крику. Но она сдержалась, резко оборачиваясь. Томаса не было. Поджав губы, Гермиона встала, боль вновь волной прошлась по коже, заставляя шипеть. Гермиона зажмурилась, вбирая в лёгкие больше воздуха и делая шаг к зеркалу.       Открыв глаза, она перестала дышать. Бёдра, запястья, плечи были в синяках, на шее виднелись укусы с уже подсохшей кровью, а лицо выглядело настолько измученным, что она едва походила на прежнюю себя.       Это всё сделал Томас…       Мысль заставила её всхлипнуть, и Гермиона уже хотела зарыдать оттого, что видела перед собой, но тут послышались шаги. Томас прогулочным шагом, с фирменной улыбкой и подносом еды, вошёл в спальню.       — Ты проснулась, — обрадовался он.       Опустив поднос на кровать, он тут же подошёл к Гермионе, обнимая её со спины и слыша шипение боли.       — Тише-тише, — прошептал он ей на ухо, оставляя на губах поцелуй.       Гермиона чувствовала вкус собственной крови.       — Я…       — Прекрасна, — произнёс он, нежно поглаживая её кожу.       Он вторил тем местам, которых с силой касался вчера, оставляя синяки. Он проводил носом по шее — там, где были его укусы. Он наслаждался её страданиями, и Гермиона была уверена в этом. Впервые за долгие месяцы она видела в Томасе непомерное счастье, с которым он рассматривал её.       — Никогда не перестану тебя любить, — шептал он.       Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком.       — Извини, что был груб, — он дотронулся до бедра. — Твои обвинения меня вывели… Я не хотел сделать больно.       Но у тебя получилось.       Только Гермиона это не озвучила. Она всё ещё смотрела на Томаса сквозь отражение и пыталась найти в этом человеке того, кого любила. И он был там, но у неё не получалось связать эти два образа в один. Сознание отказывалось это делать.       — Нужно свести, — первое, что вырвалось у Гермионы.       Она желала избавиться от этого напоминания, уничтожить его, сделать вид, будто ничего не было.       — Нет, — спокойно ответил Томас, ловя её взгляд в отражении. — Я хочу, чтобы ты помнила. Каждую секунду, Гермиона, каждую секунду…       Май, 2000 год, Министерство магии Великобритании       — Сначала идёт Доминик, после Лукас, дальше Томас и в завершении ты, — делая пометки в журнале, говорила Лекси.       Гермиона коротко кивнула ей, проходя в кабинет. В нём всё также стоял большой круглый стол, за которым уже расположилось несколько сотрудников. Чуть дальше разместилась трибуна, позади плакат для колдопроектора. Доминик ни на секунду не отрывался от своих записей, Лукас с лицом победителя осматривался вокруг. Томаса ещё не было, а остальные собравшиеся даже не грезили об участии в сегодняшнем смотре, который решал судьбу страны.       Это случилось пару недель назад. Кингсли решился наконец расформировать отдел помощи министру магии, который собрал несколько месяцев назад. С его слов, проект изжил себя, процессы давно автоматизированы, реальность обретала стабильность, а посвящать столько людей в серьёзные тайны он отныне не намерен. Поэтому он сделал то, чего никто не ожидал.       При одной фразе о расформировании Гермиона уже потеряла надежду, понимая, кого поставят на должность заместителя министра, ведь именно она заменит целый отдел. Томас идеально подходил, он возглавлял их, всегда привносил новые идеи, был симпатичен Кингсли. Казалось, что иного человека на этом месте и быть не может. Но всё обернулось иначе.       Кингсли объявил выборы — некий конкурс, где каждый из отдела мог представить аргументы в пользу самого себя. И тогда Гермиона поняла — это шанс. Та самая возможность показать Томасу, на что она способна, и получить место, где она будет свободна.       Осознав это, Гермиона начала подготовку проекта по защите своей кандидатуры. В мгновение её перестало волновать всё: от проблем в отношениях и страха перед Томасом до возможной неудачи и реакции парня. Она хотела эту должность и собрала всю себя, чтобы её получить.       И вот этот день настал.       Дверь открылась, внутрь двинулись ещё несколько сотрудников и руководители отделов. Кингсли шёл позади рядом с Томасом, увлечённо о чём-то общаясь и переглядываясь. Лукас с Домиником прищурились, смотря на них, но не произнесли и слова.       — Через пять минут начинаем, — сообщил Кингсли, опускаясь в кресло.       Томас сел рядом с Гермионой, оставляя на её щеке поцелуй и кладя ладони на тёмно-синюю папку в своих руках. Тот факт, что они соревновались, ничуть его не смущал, как и саму Гермиону. Она даже удивилась, что после подачи заявки он не пришёл с аргументами, почему нет. Возможно, всё наконец начало налаживаться, светлая полоса показалась, а дальше будет только хорошее. Гермиона верила в это.       — Перед вами сегодня тяжёлый выбор, мистер Поттер, — заметила Лекси, сев рядом с Гарри. — Лучшая подруга и друг соревнуются между собой. За кого болеете?       — За сильнейшего, — усмехнулся Гарри.       Он не взглянул ни на Гермиону, ни на Томаса, и она была ему за это благодарна. Гермионе не хотелось ставить Гарри в положение, где ему придётся выбирать. Ей было удобно считать, что он придерживается позиции невмешательства и верит, что они оба достойны.       — Доминик, прошу, приступай, — скомандовал Кингсли.       И слушание началось. Гермиона внимала словам соперников, анализируя собственную стратегию и убирая оттуда лишнее и уже сказанное. Она хотела, чтобы её презентация была идеальной, и оттачивала её даже в часе от начала. И видимо, это было слишком заметно, потому что спустя время Томас положил свою ладонь поверх её, сильно сжимая.       Гермиона благодарна улыбнулась, взглянув на Томаса. Он кивнул ей в ответ, и эта секунда стёрла решающую грань сомнения. Теперь Гермиона была уверена, что он рядом, даже если последнее время их общение свелось к минимуму из-за проекта.       Наконец прозвучало имя Томаса. Послышались аплодисменты, все внимательно провожали его взглядом до трибуны. На лице красовалась фирменная улыбка, движения были уверенными, а каждое слово чётким и ясным. Томас источал доброжелательность смешанную с авторитетностью, отчего люди слушали его, не рискнув перебить. Казалось, даже его голос был им важнее, чем слова, которые Томас говорил.       Честно говоря, и сама Гермиона не сразу вникла в их суть, заражённая харизмой. Но как только она поняла, что говорил Томас, сердце едва не остановилось.       — Внедрение магловских технологий должно быть постепенно… Рассмотрим телевидение… И если в эту конструкцию добавить функцию колдоаппаратов…       Гермиона замерла, глядя на Томаса, не в состоянии поверить, что он говорил её словами. Идеи, схемы решения, процессы внедрения — всё это Гермиона прорабатывала ночами, сидя дома. И теперь это презентовал Томас от своего имени.       Перед глазами бежали картины помощи, содействия, коротких взглядов, сотен моментов, когда он мог украсть у неё всё то, над чем она работала. Именно в эту секунду Гермиона поняла, что ни разу не видела, как он трудится над проектом, — тогда она и осознала, что он изначально планировал забрать её…       Настала секунда, когда Гермиона не стала молчать и терпеть ради спасения от одиночества. То, что происходило сейчас, было последним ударом. Он забирал у неё не просто желание, цели и… свободу. Он отбирал то, чему она хотела посвятить всю свою жизнь.       — Остановись сейчас же, — грубо произнесла Гермиона, встав со стула. — Как ты смеешь?       Повисла тишина. Томас непонимающе смотрел ей в глаза, пока все взгляды были устремлены к Гермионе.       — Это мой проект, — она быстрыми шагами направилась к трибуне, игнорируя останавливающую руку Гарри. — Мои идеи, Томас!       Она замерла рядом, вырывая папку и листая пергаменты.       — Магловские технологии, обмен студентами школ, даже отмена рабства для домовиков. Ты забрал всё! — она закричала, чувствуя, как слёзы покатились по щекам. — Как ты мог…       — Дорогая, думаю, тебе лучше присесть…       Он попытался ухватить её за руку, но она тут же его оттолкнула.       — Не прикасайся ко мне, — отрезала она, делая шаг назад. — Поэтому ты так спокойно всё воспринял? Согласился, чтобы я участвовала. Ты изначально планировал забрать всё, что я создала?       — Гермиона, ты, вероятно, что-то путаешь, — он нервно улыбался, постоянно осматриваясь по сторонам. — Я говорил об этом всём очень давно, и если наши мысли в чём-то совпали…       Она не могла, не хотела слушать эту ложь. Сделав шаг к нему, Гермиона занесла ладонь, намереваясь ответить ему той же пощёчиной, но он почти сразу перехватил ей запястье, не позволив. Томас вывернул её руку так, что Гермиона оказалась лицом к сидевшим и осознала, как всё это выглядело.       Ошарашенные, жалостливые, непонимающие взгляды были направлены на неё. И во всех них читалось недоверие. Они не видели в ней ту, у кого украли проект, перед ними была девушка Томаса, которая хотела оболгать его перед всеми. Это понимание настолько чётко и ясно осело в сознании, что она потеряла дар речи. Но она не могла сдаться, не после всех попыток, не после всего, что произошло.       Оттолкнувшись от Томаса, Гермиона в мгновение вытянула свою палочку, направив её на него со словами:       — Импер…       Но она не успела договорить, когда сзади ударило проклятие, повалившее её на землю.       — Сейчас же выведите её отсюда! — голос Кингсли едва не оглушил.       Гермиона ощутила, как боль медленным ядом растекается по телу, а следом две пары рук, подхватившие её и понёсшие к выходу. Доминик и Лукас, её соперники, которые послушано следовали к дверям       — И палочку заберите! — звучал голос Кингсли.

***

      Руки дрожали. Мысли путались. Слёзы терзали кожу новыми и новыми дорожками. Хотелось лечь посреди комнаты и заснуть навсегда. С каждой минутой эта идея нравилась всё больше, она казалась необходимым выходом, который Гермиона не могла найти. Зелье, проклятие, неосторожный взмах палочки или осколок тарелки по горлу — и всё в порядке. Быстро и в любых условиях. Идеальный вариант.       Но она не доставит ему такого удовольствия.       Замерев всего на несколько секунд, чтобы рвано вдохнуть воздух, она напомнила себе, что время утекало. К моменту, когда он вернётся, Гермиона обязана лишь забрать у него свою палочку и убраться. В этом доме не должно остаться и следа её пребывания, чтобы он не помнил о ней. Гермиона не желала знать, на что ещё способен Томас, хотя и уже увиденных грехов было достаточно.       Сейчас, вспоминая каждый момент, когда Гермиона хотела сбежать, она винила себя в слабости. Что позволяла так с собой поступать, что не ушла, что давала ему шанс за шансом, надеясь, что всё поменяется. Теперь всё казалось наивной глупостью, которая заставила пережить её худшее, и это было ужаснее одиночества. Может быть, оно её и уничтожало, но никогда не било и не насиловало. От него было возможно сбежать, а от Томаса нет, он, подобно болезни, проникал во всё, что она перед собой видела.       Когда он оказался во всех аспектах её жизни? Стал другом Гарри? Приблизился к Джинни? Завоевал доверие Кингсли? Где была Гермиона? Здесь. Она находилась в этой квартире и грезила о том, как будет счастлива, пока он разрушал её жизнь. Гермиона искала спасение, а он уничтожал всё, где она могла его обрести. Выжигая каждое мгновение и оставляя лишь себя, лишая любой возможной альтернативы.       Потому что тогда ей будет некуда идти, Гермионе никто не поможет, ей никто не поверит. Ловушка добродушия, которая бесшумно захлопнулась. И лишь сейчас Гермиона, словно трезвея, понимала всё это и ненавидела в первую очередь себя. Она виновата в этом, но времени терзаться не было, нужно уходить.       Быстрей.       — Далеко собралась?       Она не слышала, как он вошёл. Снова ошибка. Собрав остатки себя, Гермиона глубоко вдохнула и повернулась к нему, стараясь сохранять равнодушие. Но глаза говорили всё, она понимала это, даже не видя.       — Палочку, — потребовала она, вытянув руку.       — Я не могу отдать её, — нравоучительно произнёс Томас.       Гермиона осмотрела его с ног до головы, примечая, где может лежать древко. Она не хотела говорить или обсуждать, с неё было достаточно.       — Но ты собрала вещи, — он наклонился вбок, глядя на бездонную сумку. — Это отлично. В Мунго будут рады.       — Что ты несёшь? — она покачала головой.       На лице Томаса появилась злостная ухмылка.       — Кингсли и я считаем, что тебе нужна помощь, — пояснил он. — Ты больна, Гермиона.       — Единственная моя болезнь — это ты, Паркер, — сквозь зубы произнесла она, сделав выпад вперёд и попытавшись раскрыть пиджак.       Но Паркер почти в то же мгновение вытащил из него её палочку, перебросив в другую ладонь и отойдя. Своё древко он всегда держал в рукаве, о чём она знала, а сейчас её собственное лежало у него, лишая её оружия.       — Видишь, симптомы налицо, — продолжил Паркер. — Ты бредишь.       — Из нас двоих Мунго плачет лишь по тебе, — она украла его ухмылку.       Вновь выпад и удар о стену. Паркер оказался за её спиной. Гермиона резко обернулась и поймала его взгляд. Словно охотник бежал за добычей, он изучающе её осматривал, пытаясь украсть остатки самообладания.       — Гермиона, просто признай, что это конец, — произнёс он. — Всё кончено. Ты проиграла.       Нет, никогда.       — Посмотрим, когда мои воспоминания увидит Кингсли, — вдруг сказала Гермиона. — С ними он точно не станет спорить.       — Даже с ними тебе никто не поверит, — прыснул Паркер, делая шаг ближе. — Ты никто, Гермиона, а я всё.       — Предлагаю проверить, — она показательно развела руками и тут же направилась к выходу.       Томас схватил её за плечо, развернув к себе и вновь впечатав в стену. Собственная палочка отлетела в сторону, Гермиона уже не видела её, а лишь смотрела в глаза Паркера, где зрела ярость. Ей Гермиона и хотела воспользоваться.       — Как думаешь, что он скажет? — издевалась Гермиона. — Томас Паркер, добрейший человек страны, переступает порог дома и становится чудовищем…       — Лучше замолчи…       — Чего же? — она развела руками. — Представь эти заголовки, как быстро они уничтожат «всё», которым ты себя мнишь?       Удар. Не пощёчина, даже близко. Его кулак столкнулся с её щекой, отчего Гермиона ощутила вкус металла.       Нужно больше.       — А как насчёт колдографии? — кашляя, продолжала она. — Я хорошо запомнила все раны, которыми ты наслаждался.       Вновь удар, потом следующий, боль отрезвляюще бежала по телу, напоминая каждый раз, когда он уничтожал её, не касаясь. Опять кулак, Гермиона рухнула на пол, пинок в живот, особенно ощутимый. Першение кашлем вырвалось наружу вместе с кровью, стекающей по губам.       — Давай, убей меня, — прохрипела она       В глубине души она желала этого, Гермиона грезила решить проблему смертью, она хотела, чтобы он уничтожил её, потому что не понимала, как жить дальше.       — Нет, Гермиона, — твёрдо произнёс он. — Ты ответишь за каждое сегодняшнее слово.       Он схватил её за волосы, поднимая голову к зеркалу. Ужас мурашками бежал по спине, когда картина красного с кровавыми подтёками лица возникла перед глазами. Томас держал её, заставляя смотреть на себя и видеть последствия того, что она говорила.       — Насколько они тебя задели? — истеричный смешок сорвался с её губ.       Мгновение, он поднял её и схватил за шею, ударив о стену затылком.       — Закрой рот! — прорычал Томас.       Снова касание головой о камень.       — Ты не смеешь так говорить со мной!       Опять удар. Стон боли сорвался с её губ, голова кружилась, воздуха стало не хватать. Пальцы Паркера всё сильнее впивались в кожу, толкая к пропасти смерти. Желанной и ненавидимой одновременно.       Гермиона видела, как перед ней проносились картины прошлого: хорошего, счастливого, даже если тяжелого. А после всё это переливалось кровавыми красками настоящего, удушая реальностью до изнеможения и забивая до последнего вздоха.       Казалось, всё кончено.       Стук. Сквозь пелену боли она услышала его. И Томас её отпустил. Гермиона скатилась по стене, не в состоянии пошевелиться. А Томас подошёл к окну, открывая его и забирая письмо у совы. Он едва не разорвал конверт, пробегаясь глазами по тексту. Следом он бросил взгляд на Гермиону и быстрыми шагами вышел из спальни. Свет загорелся в кабинете.       Глаза Гермионы мгновенно скользнули к сумке, а после к палочке, которая закатилась под кровать. Это была надежда на побег, спасение, хоть она и не знала, нужно ли оно ей теперь.       Он вернулся спустя пару минут, вновь подходя к ней. Гермиона уже не шевелилась, она смотрела в никуда, чувствуя каждую клеточку своего тела. Все они отдавали терзающей болью. Томас опустился перед ней и схватил за подбородок, в его руках показался флакон, который он почти сразу вылил ей в рот.       — Глотай, — потребовал он, сжимая её подбородок. — Должен быть хоть какой-то прок от этого доморощенного алхимика.       И в эту же секунду Гермиона попыталась воспротивиться, но было уже поздно. Зелье мгновенно распространилось по телу, стремительно залечивая раны. Стирая каждое напоминание, все прикосновения. Будто ничего не было. Зелье Чернокнижника, которое Паркер чудом получил после задержания, исцеляло непозволительно скоро.       — Вот так, милая, — довольно произнёс он, осматривая её лицо. — И так будет каждый раз, когда ты меня разочаруешь.       Боль и исцеление.       Она с ненавистью смотрела ему в глаза, замечая там удовольствие. Ему нравилось, как она теряла надежду.       — Подумай над своим поведением, — он похлопал её по щеке, поднимаясь. — Когда вернусь — расскажешь.       Он быстрыми шагами направился к выходу, но прямо перед дверью замер и обернулся.       — И если ты всё же решишь отправиться к Кингсли, — он улыбнулся, — всем аврорам дано особое распоряжение не подпускать тебя к нему, а доставить лично ко мне.       Несколько шагов, хлопок двери, и квартира опустела. На ковре ещё были следы её крови, а палочка лежала под кроватью. Возможно, прошлая она бы решилась остаться, вновь лелея надежду на лучший исход, но Гермиона знала, что должна бежать. К человеку, который всегда её примет и поймёт. К лучшему другу. К Гарри Поттеру.       20 ноября, 2004 год, Малфой-Мэнор       Грейнджер лежала головой на его бёдрах. Её взгляд, полный слёз и боли, был направлен в пустоту, пока сам Драко осознавал увиденное. Воспоминания, которые не пожелал бы даже врагу, события, которые хотелось вычеркнуть из жизни, моменты, от которых он грезил спасти её, чтобы она никогда их не пережила. Но было уже поздно — история четырёхлетней давности не поддавалась исправлению, и Драко сделал единственное, на что был способен.       Он помог ей привстать и крепко прижал к себе, чувствуя, как по шее бегут её слёзы, пока Грейнджер утыкается в неё носом. Драко поглаживал её спину и не желал отпускать, он боялся — инстинктивно, — что она будет страдать, если он расслабится хотя бы на мгновение.       — Я рядом, Гермиона, — прошептал он. — Обещаю, что мы уничтожим всё, что было ему дорого.       Ярость закипала внутри, но Драко сдерживал её, осознавая, что сейчас ей нужно не только это, далеко нет.       — Клянусь: теперь никто не сделает тебе больно…       И она верила ему, прижимаясь ближе и находя спасение. То, которое он так хотел ей дать.