The other lover. Diana.

На день рождения Диана все-таки идет и приводит себя в максимальный порядок. Она даже юбку надевает по такому случаю; разы, когда кто-то из Металлики, да и кто-то в принципе, видел ее в юбке, можно сосчитать по пальцам одной руки. Она реально старается, потому что Лара, в доме которой (конечно же) вся эта хуйня и происходит, стопудов будет сегодня раскрашенная и разодетая и будет совать свое декольте Джеймсу прямо в рожу. Диана, к сожалению или к счастью, таким декольте похвастаться не может, поэтому надо привлекать внимание в другие места. Джеймс как-то раз, когда в их постоянной грызне был перерыв на нормальную жизнь, сказал ей, будучи совершенно трезвыми, что ему безумно нравятся ее ноги. Они тогда записывали And Justice, и Джеймс по какой-то своей причине практически каждую ночь проводил на хате Дианы, которую та снимала рядом со студией. Это было охуенное время, начало 88го, спокойные (для них двоих) четыре месяца без постоянных туров и гигов, когда они оба были вовлечены в процесс и заняты написанием музыки, а не деланием друг другу мозгов. Они часто валялись в постели по утрам, Джеймс возил пальцами по ее бедрам от колена наверх и обратно вниз и не стеснялся раздвигать ее ноги и работать языком. В начале года он еще не успел отрастить волосню на лице. Диана всегда вспоминает эти несколько месяцев с тёплой грустью: нынешний Джеймс скорее в лепешку расшибется, чем даст ей сесть себе на лицо. Она и сама в курсе, что ноги у нее заебись, поэтому — кожаная мини-юбка, заправленная в нее майка Anthrax без рукавов и сапоги чуть выше щиколотки на низком каблуке. Сверху столько волос, что отсутствие выдающихся буферов — это последнее, что может прийти в голову, глядя на нее. Хотя Диану лично эта проблема никогда не парила, да и проблемой это назвать у нее язык не поворачивается, Лара столько раз во время ссор называла ее плоскодонкой и всякой другой хуйней, делая на этом акцент, что волей-неволей эта мысль в башке все-таки засела. Джеймс никогда не жаловался. Диана приезжает на такси вечером, когда тусовка уже в разгаре, и шанс, что хозяйка дома ее не заметит, велик. Гитара у нее с собой в черном кейсе, обернутом чёрной блестящей бумагой. Может, и не стоило приезжать так поздно: Джеймс уже стопудов пьянющий; Диана слышит его ор и смех аж с улицы. Лара живет в отдельном доме — на самом деле, мини-особняке — с видом на океан в районе, где простые смертные себе хату позволить не могут. Народа тут просто дохуя, половину из них Ди не знает, а половину оставшейся половины не помнит, но и знакомые лица мелькают. Кто-то с ней здоровается, она кивает в ответ и целенаправленно идет на ор, доносящийся откуда-то из недр дома. Первым, как ни странно, она видит Джейсона. — Диии! — Джейсон тоже пьяный, у него вся футболка в пиве и чем-то липком. Он улыбается ей открыто и искренне, закидывает руку на плечи. — А я думал уже, что ты не придешь! — Ага, — фыркает Диана в ответ. — И оставлю тебя на растерзание этим животным? Ха! — Нууу, так уж и животным… Джейсона прерывает практически львиный рык понятно кого, а потом мерзкий высокий смех — тоже понятно, чей. Диана усмехается, мол, я же говорила, выскальзывает из-под руки Джейсона и подмигивает ему. — Пойду поздравлю именинника. Джеймс все последние девять дней себя уверял в том, что нахуй ему все это не сдалось, и что Мастейн — та сама рыжая сука, которой ее постоянно называет Лара. Лара с него в эту неделю просто не слезала, заполнила собой абсолютно все пространство и успела заебать в край, но сказать ей об этом прямо Джеймс не мог. По крайней мере, так ему хотя бы некогда было думать о рыжей суке и о том, с кем она шалавится. С Roses, блять, из всех возможных вариантов! Как дальше ехать в тур, Джеймс просто не представлял, когда только при одном намеке на сраную шляпу или чёрные кудри ему уже хотелось Слэшу открутить башку к ебеням. Сраные нарки. Настроение было совсем не праздничное, но он себя заставил, натянул на лицо самую неестественную улыбку и начал бухать еще до того, как приехали первые гости. К одиннадцати вечера он был уже в мясо, успел упасть ебалом в торт и порезать руку открывашкой. Она не приехала. Джеймс высматривал ее в толпе весь вечер, даже когда был уже совсем пьянющий, но Диана не приехала. Просто положила на него хуй — у нее нету, но блять, яйца у нее больше, чем у Ларса и Джейсона вместе взятых. Просто не приехала. Лара шутит какую-то тупую хуйню, и Ларс тоже торчит тут со своей новой подружкой, они оба присели на уши и не дают Джеймсу даже в толчок отвалить в одно рыло, как будто он себя в унитаз спустит без присмотра, или еще че. Бесит. Он весь в черном, весь такой роковой и суровый, весь такой именинник, а она не приехала. Это первый раз за 10 лет, когда ее нет на его дне рождения. Джеймс шмыгает носом, неряшливо вливает в себя пиво из бутылки и наотмашь вытирает рот и усы тыльной стороной порезанной ладони. Лара забинтовала какой-то хуйней, но эта перевязка уже похожа на говно и нахуй не нужна, он ее срывает и выкидывает в сторону. Они сидят на террасе возле басика. Джеймс тяжело встает с шезлонга, стряхивая с себя Лару, идет куда-то в сторону дома и по пути толкает случайного чела в воду. Рычит и орет, смеется, доливает себе в рот остатки пива и кидает бутылку чуваку вслед. Поворачивает голову и видит в дверном проеме рыжую гриву, подсвеченную сзади и буквально горящую по краям, как какой-то огненный ореол. Потом он смотрит ниже, на длинные охуенные ноги, медленно ползёт взглядом от края кожаной юбки (юбки!!!) вниз-вниз-вниз, поднимает глаза обратно наверх и упирается в лицо. Диана смотрит на него спокойно и безэмоционально, опустив подбородок, склонив голову чуть набок и выгнув бровь. Джеймс не замечает, что в руке она держит чёрный кейс, он просто влипает в это лицо, не может оторваться и спотыкается на ровном месте, когда делает шаг вперед, поправляет сам себя, кое-как доходит до дверного проема без приключений. Диана приехала, и она абсолютно трезвая, как стеклышко, и просто нереально красивая. Джеймс ей практически никогда не говорит этого, он вообще мало чего говорит из того, что думает и что хотел бы сказать, но частично он научился выражать свои чувства через песни. На Черном альбоме такая есть как минимум одна; знает ли Диана, что это для нее и про нее, Джеймс ни разу не интересовался. Он открывает рот, чтобы сказать что-то значимое и важное, вместо этого выплевывает: — Ты приехала. Шмыгает носом, трясет башкой и очень отчаянно пытается сфокусироваться на ее лице. Диана криво ухмыляется на одну сторону, на щеке появляется ямочка. — С днем рождения. Почти большой мальчик теперь. — Я тебе могу показать. — Мм? — Какой я большой «мальчик», — Джеймс растягивает рот в липкой улыбке, дергает бровями. — Ты даже штаны сам себе не расстегнешь сейчас, — Диана усмехается, но в голосе нет издёвки. Она опускает взгляд на порезанную руку. — Че с рукой? — Произв… производственная тррравма, — Джеймс рычит в ответ и продолжает улыбаться. — Мхммм, — Диана не впечатлена, но смотрит на него снисходительно. В таком состоянии он 50/50: либо будет мягким и послушным, либо взорвется и разъебет все вокруг. Он, похоже, рад ее видеть, и лишний раз злить и провоцировать его не хочется. У него день рождения, в конце концов! Джеймс покачивается на несуществующем ветру и не сводит с нее глаз, он даже рот забывает закрыть, так и стоит, проветривая зубы. Кулон-волк блестит на черной майке, ловит блики от огней дома и скалится. Диана жует щеку изнутри, переносит вес с одной ноги на другую. — Я думал, что не приедешь. — Я думала, что меня не приглашали. — Тебе не нужно приглашение, — Джеймс выдыхает и двигается ближе. От него несёт всем спиртным, которое тут только есть, сигаретами и сладкими духами Лары. Диана чувствует его горячее дыхание на своем лице, и вообще от него шпарит, как от батареи. И он просто огромный, он закрывает ее спиной целиком; Лара и Ларс наверняка и не видят даже, с кем он базарит. — Хочешь посмотреть свой подарок? — Я хочу другое. — Даже спрашивать не буду. — Пойдем со мной, — Джеймс очень медленно моргает, наклоняется ниже и снова выпрямляется. Диана смотрит на него и не понимает, что в нем так сильно привлекает ее до сих пор, после всего говна, после того, что они сгоряча друг другу наговорили, после того, сколько всего она видела. От того Джеймса, который зацепил ее тогда в начале восьмидесятых, осталось только имя; это уже давно другой человек. Этот другой человек отталкивает и притягивает к себе одновременно, и его пьяные попытки подкатить не должны работать. Диана их видела сотню раз и знает все наизусть. Не должны, а работают. Потому что ей хочется, и ей даже не нужно спрашивать, что за «другое» у Джеймса на уме. Она пожимает плечами, перехватывает ручку кейса в другую руку, собираясь пропустить Джеймса вперед, но он кладет свои горячие огромные ладони ей на плечи, залезая под волосы, и разворачивает на 180 градусов, подталкивает вперед, заставляя идти перед собой. Наклоняется, зарывается в волосы носом, двигает одну руку с плеча к шее и оглаживает большим пальцем слегка выпирающий шейный позвонок. Ди идет вперед молча, кусает щеку, злится на себя, что простые прикосновения все еще доставляют ей столько удовольствия и заставляют сердце биться чаще. Порезанная ладонь оставляет на плече кровавый отпечаток, но футболка чёрная, так что не страшно. Они протискиваются через толпу к лестнице на второй этаж, куда Лара подниматься запретила, но эти запреты явно не для именинника. То, что между ним и Дианой что-то есть, уже давно ни для кого не секрет, но пара человек все равно поворачиваются и смотрят им в спины. Джеймс открывает одну из дверей в темном коридоре второго этажа и подталкивает Диану внутрь, заходит сам, закрывает дверь на замок. Сразу становится ясно, что это его комната, по крайней мере, на время, а, может, и надолго. Здесь горит только лампа на прикроватной тумбе, и Диана идет туда, выскальзывая из-под его рук. Джеймс провожает ее взглядом, задерживаясь на обтянутой черной юбкой заднице и ногах, тоже идет туда и в первый раз замечает здоровый кейс, который Диана с собой все это время таскала, потому что она кладет его на кровать и отходит в сторону. Вместо того чтобы открывать и смотреть свой подарок, он подходит к ней и кладет руки ей на талию. За девять лет она почти не изменилась, так и осталась худой, но немного набрала в паре мест, где это лишним явно не было. Теперь ее хотя бы можно нормально ухватить за задницу, и Джеймс делает именно это, сразу опуская руки и поддевая пальцами край юбки, двигает ее к себе вплотную, наклоняется и прячет лицо в волосах, пытаясь носом добраться до шеи. Диана выдыхает смешок ему в ключицы и прижимается ближе сама, обвивая руками шею и залезая пальцами в волосы на затылке. — Я скучал, — мямлит Джеймс, щекоча усами и мажа мокрыми губами по коже. Кажется, будто не девять дней не разговаривали, а несколько месяцев, но с Дианой всегда так. То ее слишком много, явно через край, но стоит ей исчезнуть, и сразу становится пусто и убого. Золотую середину за все это время найти так и не удалось; наверное, ее и нет вообще. Ее пальцы путаются в волосах, собирают пряди и тянут, заставляют резко втягивать воздух сквозь стиснутые зубы, но сразу после расслабляются и нежно массируют кожу. Всегда все на контрастах — это Джеймсу безумно нравится, но об этом, как и о многом другом, он не говорит вслух. Диана подставляет шею, чтобы ему было удобнее, липнет к нему всем телом и едва слышно мурлычет: — Тебе совсем не интересно, что в кейсе? — Мне интересно, что вот здесь, — спотыкаясь языком о свои зубы, отвечает Джеймс, правой, не порезанной ладонью залезая под юбку сзади и проводя пальцами по белью. Диана смеется, и ее смех мягкими вибрациями через горло отдается ему в губы. Джеймс проводит по шее языком, прикусывает кожу. Диана тянет за волосы настойчивее, заставляя его отстраниться и посмотреть на себя. — Серьезно, — улыбается на одну сторону. Эта чертова ямочка на правой щеке когда-то точно сведет Джеймса с ума. Ди выгибает бровь. — То, что там, ты уже сто раз видел. — Хочу посмотреть в сто первый, — почти сразу выдает Джеймс, своей ширинкой притираясь ближе и сжимая пальцы на ягодицах сильнее. Не был бы он настолько синий, у него бы уже встал давно, а так… ему ужасно хочется, но организм решает иначе. Диана все это прекрасно понимает: они это уже проходили, и не раз, и ей плевать сейчас, если честно, встанет у Джеймса, или нет. Он сейчас с ней здесь, а не где-то там с кем-то еще — это важно. Трахнет ее пальцами, если дойдет до этого — это он умеет в любом состоянии. Ди продолжает смотреть на него, улыбаясь, чуть опустив веки и выгнув бровь, и Джеймс сдается. — Ладно. Давай посмотрим. Она берет его за свежевыбритый подбородок и большим пальцем проводит от губы вниз, а потом вдоль от одной части бороды до другой. Его неординарные решения ситуации растительности на лице — одна из причин их вечных споров по мелочам. Джеймс как будто не может просто взять и оставить себе нормальную бороду, без выебонов и странных усов моржа, или побриться совсем, как раньше. Хотя, может, это его нечто на лице — своеобразная дань уважения Лемми? Кто знает. Им обоим Mötorhead всегда нравились. Она отстраняется, отходит в сторону и садится на дальний от лампы край кровати, привычно поджимая под себя ногу. Джеймс тяжело плюхается рядом с ней, кладет кейс себе на колени и какое-то время просто сверлит его взглядом, как будто хочет увидеть насквозь. Ди смотрит со странной улыбкой, как он, сосредоточенно сопя, с пьяным упорством раз за разом пытается поддеть непослушными пальцами край оберточной бумаги. У него нихуя не получается, но он не сдается и не пытается даже попробовать в другом месте, продолжает настойчиво ковырять там, где один край слегка отходит от другого. Диана переводит взгляд на его порезанную руку и хмурится. — Дай посмотреть, — не дожидаясь от него ответа, тянется к дальней от себя руке и поворачивает ее ладонью вверх. Порез у оснований указательного и среднего пальцев, он выглядит неприятно, но, вроде, неглубокий. — Хуйня, но надо промыть и заклеить, чтобы потом не стало хуже. Если попадет какая-то грязь туда и все опухнет, как ты будешь играть дальше? — Ты будешь играть за меня, — Джеймс поворачивается к ней лицом и пьяно улыбается. — У тебя есть гитара с двумя грифами. Будешь играть сразу две партии. — Ага, вторую пару рук мне подгони только, и сыграю, — фыркает Диана, осторожно проводит большим пальцем вокруг пореза и отпускает его руку. В какой-нибудь ванной здесь обязательно есть аптечка. Ди хочет встать и поискать, уже почти поднимается, но Джеймс ее тормозит, опустив ладонь на коленку. — Не уходи. — Да я вернусь щас, — она отмахивается, снова пытается встать. — Пойду поищу, чем промыть и заклеить. — Ди. — М? — Диана вопросительно поднимает брови. Джеймс смотрит на нее из-под ресниц и опустив подбородок, двигает руку с колена выше. Не хочется ее от себя ни на минуту отпускать, мало ли, блять, что случится. Вдруг она в коридоре встретит кого-нибудь, кого-то интереснее, чем он. В голове все мысли путаются и сбиваются в кучу. Какая разница вообще, похуй на эту руку, кому она нужна? Диана, не дождавшись ответа, поджимает губы и снисходительно улыбается. — Ну, пойдем вместе тогда. — Я не хочу никуда идти. — Блять, Джеймс, — она смеется и качает головой, не может даже злиться; это какой-то детский сад. — Ладно. Открывай, потом пойдем, или, если ты не пойдешь, я сама пойду. Не обсуждается. — Помоги открыть. Диана помогает: разворачивает бумагу, частично разрывая ее, отодвигает в сторону, перегибается Джеймсу через колени и пихает волосы ему в рот, а он в это время заторможенно пытается их укусить; возвращается в прежнее положение. Щелкает замком со своей стороны; Джеймс открывает с другой и поднимает крышку кейса. Он всю неделю (и не только, на самом деле) за глаза вместе с Ларой называл ее рыжей сукой и спокойно слушал все говно, которое Лара заливала ему в уши. Диана сидит справа от него, пальцами цепляясь за край своего сапога и чуть подавшись вперед так, что волосы свисают с плеч. Она смотрит не на гитару, а на него, ждет реакцию. Джеймсу, даже пьяному в щи, стыдно. Он проводит пальцами по инкрустированным фигуркам на грифе снизу вверх, прослеживая превращение человека в воющего волка, по струнам, по блестящему черному корпусу. Это та модель, которая в последнее время его всем устраивает, и которую он предпочитает, и он знает просто наверняка, что тут уже заранее все настроено под него, потому что это Диана, и она точно об этом подумала. Это кастом, а, значит, она заранее все устроила, еще задолго до даты. У нее, вообще-то, через месяц тоже днюха, а Джеймс еще даже думать не начинал о том, что ей подарить. — Ну, — Диана наклоняется ближе к нему, прижимаясь плечом. Ее волосы мягко щекочут бицепс; Джеймс непроизвольно склоняет голову в ее сторону и вжимается щекой куда-то чуть выше виска, шумно вздыхает, обводя фигурку человеко-волка в центре грифа пальцами. Диана слегка подталкивает его плечом. — Что думаешь? Тебе нравится? Что он думает? Что он мудак последний, что ведет себя, как урод, продолжая почти трезвым ебать Лару при любой удобной возможности, а потом после этого, накидавшись, приползает к Диане и либо невнятно мямлит какую-то хуйню, либо срется с ней, потому что сам не знает, чего хочет. Он хочет, чтобы Диана всегда была такая, как сейчас: чтобы она ничего ему не предъявляла, чтобы не спорила, не говорила в противовес, но тогда это будет уже не она, не Диана Мастейн, а кто-то другой. Джеймс уже давно запутался в своей голове, сам в себе, в своих желаниях и потребностях. На вопрос он отвечает своим классическим yeah, и Диана расплывается в довольной улыбке. — Окей, малыш, никуда не уходи, — Ди встает и поправляет юбку. — Я щас вернусь. Туда-обратно, ага? Джеймс поднимает на нее уставшие глаза и тупо кивает. Диана подмигивает ему и уходит, оставляя после себя след на покрывале и запах духов пополам с шампунем. Джеймс глупо смотрит на свою порезанную ладонь, сжимает и разжимает пальцы, чувствуя пульсирующую боль, достает гитару из кейса и проводит по струнам. Малыш. Раньше она часто его так называла, когда он был мелкий и зеленый и не стеснялся подстраиваться под нее. Ему всегда нравилось, как это слово звучит ее слегка, а потом уже более гнусавым голосом. Малыш. Когда это говорит Лара и добавляет к этому «Джейми», ему режет уши, но первой это начала Диана. Она же первой и закончила, когда услышала, что Лара тоже использует это слово, и вроде – что удивительного? Все так говорят. Но Диана перестала; она вообще никакие милые прозвища ему не придумывала больше и всегда называла и продолжает называть его исключительно Джеймс. Он хотел бы, чтобы она на ухо промурлыкала «Джейми» хотя бы один раз, чтобы услышать и сравнить; ему бы точно понравилось, он уверен, но попросить об этом он никогда не мог и не может до сих пор. Всегда боялся реакции: что она посмотрит, как на идиота, или засмеется с издевкой и неприятно — она очень хорошо умеет. Теперь этот «малыш» крутится у него в голове и отскакивает от стенок черепной коробки. Назвать ее «малышкой» у Джеймса язык не повернется, ни «деткой», ни как-то еще. Может, это взаимное уважение: он для нее Джеймс, а она для него почти всегда Ди, и редко — Диана. Джеймс перебирает струны и зажимает аккорды на автомате, не отдавая себе отчета в том, что играет. Не замечает, как Диана проскальзывает обратно в комнату. Never opened myself this way Life is ours, we live it our way Диана почти никогда не поет, но она умеет, и ее голосом его строчки звучат совсем по-другому. Джеймс еще ни разу не слышал, чтобы она пела именно эту песню, только напевала мелодию без слов себе под нос иногда. Она стоит перед ним, держа в руках флакон антисептика, что-то еще и пачку бинтов и смотрит сверху. Джеймс поднимает голову, прекращая играть. — All these words I don’t say, м, Джеймс? — заканчивает Диана, опускаясь перед ним на корточки и заглядывая в лицо. — And nothing else matters, — хриплым полушепотом произносит Джеймс, откладывая гитару в сторону. Лара, когда первый раз услышала эту песню, сразу же решила, что это для нее и про нее, особенно акцентируя внимание на строках про «так близко, неважно, как далеко», и говоря, что это про все те разы, когда они были не вместе, но в мыслях и сердцах друг друга, и еще какую-то совершенно бабскую слащавую хуету, от которой Джеймса постоянно коробит. Диана присутствовала при создании песни, и текст Джеймс на самом деле написал частично при ней, но она ни разу даже не заикнулась ни тогда, ни после, играя это на каждом концерте, никогда не спрашивала, кого он имел в виду, и не спорила с Ларой, когда та говорила, что это про нее. Джеймс хотел, чтобы она спросила. Очень хотел, и он бы ответил ей «а сама как думаешь?», но Диана так редко делает то, что он хочет. — And nothing else matters, — Джеймс повторяет еще раз, окончательно закрепляя сказанное. Диана, опустившись перед ним на колени, двигается ближе, ловит его левую руку, заливает антисептиком, мажет какой-то мазью и бинтует крепко и нормально, совсем не так, как это сделала Лара. Джеймс все это время смотрит на нее и только тяжело дышит. Столько всего хочется сказать, но фразы совсем отказываются формироваться в пьяной голове, и еще его начинает срубать. Из этой комнаты обратно он уже точно никуда не пойдет. Диана заканчивает перевязку, осматривает свою работу и встает, но никуда отойти не успевает: Джеймс ловит ее за талию, притягивает к себе и утыкается лицом в живот, трется щекой и носом о футболку, прижимает ближе-ближе-ближе, обвивая руками, как удав. Диана морщит нос: он сжимает ее слишком сильно, но она не сопротивляется, гладит его по голове, смотрит в сторону. — Ты же знаешь, да? — его голос звучит глухо и тихо. — Мм? — Про кого это. Для кого. Диана молчит, продолжает гладить лохматые светлые волосы, перебирает в пальцах отдельные пряди. Джеймс тычется в живот носом, как будто хочет стереть свое лицо об ее футболку, дышит тяжело и шумно; его плечи равномерно опускаются и поднимаются. Окна спальни выходят на внутренний двор и басик, оттуда доносятся смех, крики и музыка. Именинник свалил, но вечеринка продолжается; наверное, где-то там внизу Лара уже ищет его. — Ди? — Мхм, знаю. Трезвой быть хуево. Диана очень хочет накидаться и расслабиться, просто кайфануть. Вместо этого она как стеклышко не просто в толпе пьяных, а наедине с самым пьяным из них, наверное, и она даже не может на него злиться. Джеймс ведет себя странно; он такой уязвимый, такой открытый. Диана видит и понимает, что он себя сейчас почти выворачивает наизнанку, выплевывая эти отдельные слова; она знает, как трудно ему такое дается. Это важно. То, что происходит сейчас — важно. — Ты останешься? — Не думаю. Лара меня ссаной тряпкой выгонит, когда увидит. — Не выгонит, — Джеймс упрямо прячет лицо в футболке, тянет носом знакомый запах. Диана усмехается, ее смех отдается ему в тело. — Я бы с тобой даже поспорила на бабки или какую-то хуйню. Это ее дом, вообще-то. И она меня уж точно не приглашала. Джеймс недовольно рычит, хочет продолжить спорить, но Диана права. Лара будет не рада. Вообще насрать, конечно, на это, но хата и правда ее. После недолгой паузы Диана предлагает: — Поехали ко мне? — Да, — он соглашается сразу же, не думая ни секунды. Через пять минут они спускаются вниз, но не по той лестнице, по которой поднимались, а по задней, более узкой. Еще через 15 Диана ловит такси на улице. Джеймс всю дорогу спит у нее на плече, одну руку положив ей на бедро и пальцами соскользнув внутрь, жмется щекой, занимает так много места. Ди смотрит в окно на ночной ЛА, горящий неоновыми вывесками и рекламой, в голове крутятся странные строчки. Не те, что придумал Джеймс; это свои, ее собственные, к которым она сразу же машинально придумывает мелодию, и это не Металлика, это что-то другое. But now I'm safe in the eye of tornado. I can't replace the lies, that let a 1000 days go. Они опять оказались в центре бури, где все тихо и спокойно, а вокруг них все продолжает лететь к ебеням. Ульрихи наверняка с ума сходят сейчас, осознав, что Джеймс свалил. Они Диану даже не видели и не знают, что она была там, но кто-нибудь скажет. Лара сложит один и один и завтра устроит еблю мозга, а сегодня Джеймс не устроит ничего, потому что он вообще никакой; он только упадёт лицом в подушку и отрубится, а Диане еще и раздевать его придется. Но сегодня можно, сегодня его день. Она поворачивает голову и прижимается щекой к белобрысой макушке, зарывается в волосы носом, оставляет поцелуй и так и остается до конца поездки сидеть, прижавшись губами к его волосам. Через несколько дней они возобновят тур, и все снова пойдет по накатанной, а 27 сентября все ближе и ближе.