The other lover. Diana.

После вынужденного перерыва все должно было пойти хорошо, и все были настроены оптимистично, все готовы были снова вернуться в дорогу и продолжить турить. Перед концертом в Монреале 8го августа Джеймс был в приподнятом настроении: с Дианой после дня рождения у него все было хорошо, даже слишком хорошо, наверное, и оттого непривычно как-то; с Ларой он все тоже утряс, хотя на следующий день после того, как они с Ди свалили вдвоем, никому ничего не сказав, Лара на пару с Ларсом отчитывали его сначала по телефону, а потом и лично. Джеймс чувствовал себя каким-то сраным пиздюком, выслушивая возмущения в два уха о том, какой он безответственный и как некрасиво поступил, но он совершенно не жалел ни о чем. Была бы возможность что-то поменять, он бы все равно все сделал так же, только, может, заливать в себя так много спиртного не стал бы. Будет возможность сделать еще раз так же, он точно повторит. Он проснулся так, как не просыпался давно — лицом в гуще рыжих мягких волос и с почти забытым ощущением знакомого тела рядом со своим. Не просто рядом; он обнимал Диану со спины, выступая в роли большой ложки, и это вернуло его обратно в… какой это был год? 88й, кажется, когда в течение нескольких месяцев они просыпались так почти каждое утро у Дианы на хате, только хата была другая. Охуеть можно: четыре года прошло, а его тело все еще помнит это ощущение, помнит, сколько места Диана всегда занимала рядом с ним, помнит все изгибы; он уверен, что и каждый мелкий шрам из ее бурной юности нашел бы на ощупь без проблем. Диана всегда спала, как убитая, и могла заснуть вообще где угодно, и Джеймс, проснувшись и осознав, где он и с кем он, еще долго лежал просто так, пряча лицо в волосах и прижимая ее к себе крепче. Он мог бы так проваляться до конца дня и еще неделю вперёд. Накануне он не сказал ничего… ненужного, кажется, зато сказал некоторые важные вещи, которые раньше не озвучивал. Когда теперь будет возможность проснуться так же — хуй знает. В дороге постоянно какая-то херня происходит, и не поваляешься в постели до одури; да зачастую никакой постели даже нет, чтобы в ней валяться, и вообще полчаса наедине — редкость. В толчок на пять минут в одно рыло сходить — уже достижение. Перед концертом, правда, вырвать эти полчаса все-таки удаётся: саундчек закончили раньше, и теперь на сцене готовили пиротехнику. Присутствие музыкантов там никому не нужно, и Джеймс, пользуясь этим, ненавязчиво утащил Диану в недра подтрибунных помещений. В свою гримерку он идти не мог: Лара. В ее гримерку тоже: Лара. Зачем им вообще прятаться, когда Лара в курсе всего — хуй знает, но Лару ведь не остановит закрытая дверь, да и то, что она знает, ее тоже не останавливает. И Джеймс сам ничего не делает, чтобы ее остановить, но в последнее время ему начинает казаться, что Диане вся эта ситуация порядком настоебенила. Когда-то ей надоест окончательно, и она поставит перед выбором, который Джеймс делать не хочет, потому что ему классно сидится на двух стульях сразу. Они заходят в какую-то комнату, похожую на кладовку; Джеймс пропускает Диану, закрывает за собой дверь и тут же оказывается прижатым к ней спиной. В нем кипит адреналин, предконцертный мандраж тоже все еще есть, несмотря на количество отыгранных шоу за последние десять лет. Концерты в рутину еще окончательно не превратились, и каждый раз он искренне наслаждается процессом, каждый раз старается выкладываться. Диана тоже. Диана — больше даже, чем он. Джеймс не может припомнить ни одного раза, когда она налажала бы, сбилась или забыла, как играть. Им обоим нужно куда-то выплеснуть лишнюю энергию. — Почему мы с Kill ‘em all теперь играем всегда только две песни? — спрашивает Диана, наваливаясь на него и вжимая его спиной в дверь. — Где Phantom Lord? — кладет ладони на живот и двигает их на бока. — Где Jump in the Fiaaayah? — поддевает пальцами края черной футболки и залезает под нее, вжимаясь ладонями в кожу. — Где Motorbrrrreath? На последнем названии Диана рычит и скалится, возвращает руки на живот, поднимает их выше, задирая футболку, и вжимается бедром в его ширинку. Джеймс, все это время хаотично возивший ладонями по ее заднице и пытавшийся прижать ее к себе как можно ближе, усмехается и хитро щурит глаза. — Если играть что-то из старого, я бы лучше ебнул Mechanix. Диана скалится в хищной улыбке и щурится в ответ, двигает ногой, создавая трение, вытягивает шею и щелкает зубами у него перед подбородком. Через минуту они уже сосутся так, что голова кружиться начинает, и у Джеймса уже стоит так, что в штанах тесно; Диана опускает одну руку вниз, трет его через ткань. Джеймс выглядит охуенно во всем черном, он еще трезвый (пара пива не в счет), и он так жадно смотрит, дышит уже тяжело, поднимает руки выше и держит за талию. Диана думает о том, что еще более охуенно он будет выглядеть через полчаса, когда они выйдут на сцену, он начнёт играть и привычно склонится над микрофоном, сгорбится, расставит ноги на два сраных метра и заорет свое Yeah!!! Джеймс облизывает губы и наклоняется за поцелуем. — Хочу тебе отсосать, — Диана ухмыляется, кусает за нижнюю губу и опускает руки к ремню, начинает расстегивать пряжку. Джеймс приятно удивлен, но никак не комментирует это; он думал, что они просто быстро перепихнутся без предварительного разогрева. Диана расправляется с ремнем и расстёгивает ширинку, одновременно с этим оставляя кусачие поцелуи на подбородке и шее. — А ты сама что, не хо… — начинает Джеймс, поднимая руки выше к лопаткам, но Диана перебивает его. Как обычно. — Нет. Не сегодня и не в ближайшие несколько дней. Он выдыхает понятливое «ха», запрокидывая голову назад и прижимаясь затылком к двери, подставляет шею; Диана проезжает по ней языком вдоль кадыка, доходит до подбородка, прикусывает кожу и отстраняется. Она вообще-то гордая и независимая (ну, зависимости у нее есть, но другого рода), но опускаться перед ним на колени никогда не стремалась, и Джеймс знает, что ей это нравится. Сейчас она так же, как и всегда, криво улыбается, щуря глаза, и Джеймс, как обычно, смотрит на нее и гадает, что творится у нее в голове. В глазах точно бесята пляшут; сегодняшнее шоу будет охуенным по энергетике, и сегодня она точно не будет стоять на одном месте, не отрывая сосредоточенный взгляд от гитары. Сегодня они взорвут, подожгут все к ебеням и оставят толпу потраченной и полностью изнеможенной к выходу Roses. Сегодня все будет про Металлику, он это нутром чует. Диана опускается на корточки. Джеймс опускает голову и смотрит вниз, собирает ее шикарные волосы в хвост левой рукой (порез от открывашки еще не зажил окончательно, но и никакая хуйня с ним не началась), правой убирает несколько прядей спереди, заправляет за ухо снова и снова, зарывается пальцами глубже в рыжую гриву. Снова запрокидывает голову назад так, что затылком стучится о дверь, и закрывает глаза. Диана умеет работать ртом абсолютно во всех смыслах этого слова. Уже через пять минут Джеймс понимает, что, как бы ему ни хотелось растянуть подольше, он не может, и он материт себя сквозь стиснутые зубы, сжимая волосы сильнее и фиксируя ее голову на месте. Диана всегда умела (и умеет до сих пор) доводить его до ручки в рекордно короткие сроки, когда ей хочется. Иногда она специально дразнит, растягивая и свое, и его удовольствие, но, когда ей хочется что-то доказать, или просто когда ей кажется, что тянуть не нужно… сколько бы Джеймс ни пытался держаться, в таких ситуациях у него никогда не получается. Диана всегда контролирует все. Иногда это раздражает, но блять… то, как она это делает, перекрывает все, в том числе и раздражение. Сейчас так точно этому нет места: Джеймс сжимает челюсти, заглушая свой рычащий гортанный стон, стучится затылком о дверь, кончает ей в рот и еще несколько секунд стискивает волосы слишком сильно и не дает отстраниться. Диана недовольно трясет головой и стучит его кулаком по бедру — это возвращает с небес на землю. Он сразу же расслабляет руки и, извиняясь без слов, осторожно гладит там, где только что будто пытался вырвать клок. Наклоняется, кладет ладони на лицо и проводит большими пальцами по скулам. Диана смотрит на него снизу как-то укоризненно, но почти сразу хмыкает и слегка закатывает глаза, поднимаясь. — Без волос меня решил оставить? — она начинает вытирать рот тыльной стороной ладони, но Джеймс не дает, ловит за запястье и отводит руку в сторону, нагибается за поцелуем. Почему-то с ней это никогда не было противно; с Ларой сразу же после минетов он не целовался никогда, даже если в рот ей не спускал. Диана удовлетворенно хмыкает и улыбается в поцелуй. В подсобке они в сумме проводят не больше десяти минут. *** Олимпийский стадион в Монреале — крытая арена, но с вентиляцией тут все в порядке. Диана до сих пор не уверена, как она сейчас себя ощущает, технически «разогревая» перед Roses. С одной стороны — да и похуй, что такого? У них сет на добрых два часа, сложно такое выступление назвать разогревом, а с другой: какого хера? С начала этого тура у нее не было возможности нормально поговорить об этом с Джеймсом, но она уверена, что его мнение где-то очень рядом с ее. Впрочем, сегодня все настроены решительно, особенно они двое, а когда они оба в правильном настрое на сцене — это отвал башки, жопы и всего на свете. Конечно, то, что они на пару творили в начале 80х, так и осталось в начале 80х. Вернее будет сказать: все постепенно пошло на спад, начиная с октября 86го. Они оба тогда повзрослели очень быстро и очень резко, и такой дичи, как раньше, больше не вытворяли, но энергетика между ними никуда не делась. Они просто оба немного сбавили градус, но так же, как и раньше, в хорошие дни играли вдвоем, почти как одно целое, и Джеймс, уступая ей центр во время соло, как и раньше никогда не отходил слишком далеко, всегда был рядом, просто потому что не мог оторваться. Диана и ее убийственные соло — это то, на что надо смотреть, стоя как можно ближе. Они часто играли, стоя друг к другу лицом и слишком близко, в такие моменты ловя вайб и как будто забывая о том, что они на сцене не одни. На одной волне. В Монреале все это было, и было просто охуенно. Толпа была рада их видеть, звук был в порядке, освещение тоже, и все шло просто прекрасно. Стандартный сет-лист из 20 песен, перебивающийся двумя соляками в середине: сначала момент сиять Джейсону, который заслуживал это, и еще многое другое, чего явно не получал; после него — Диана. В этот раз Джеймс почему-то не стал тереться рядом и отвлекать на себя внимание, но глаз с нее он не сводил, думая о том, чем они занимались за 20 минут до начала сета и что, может, стоит послать сет-лист в пизду и второй раз на бис сыграть The Mechanix. Тряхнуть стариной, так сказать; Диана точно охуеет от такого и, скорее всего, после в гримерке или в какой-то подсобке ему перепадет еще один охуенный минет. Кто же знал, чем этот вечер закончится. Диана видела в своей жизни некоторое дерьмо, и ей казалось, что ничего хуже раздавленного тела Клиффа она уже больше не увидит: тогда она буквально заглянула смерти в лицо. Она заканчивает свое соло и выдыхает, убирает волосы за ухо привычным жестом, улыбается. У Джеймса сегодня один из его черных Explorer’ов, не тот, который она подарила, хотя его он тоже с собой в тур взял. У нее — ее любимая кастомная Jackson King V, тоже черная. Сегодня никаких контрастов, Диана даже в черной майке без рукавов и в черных узких джинсах; они с Хэтом смотрятся гармонично и как-то правильно, что ли. Дополняют друг друга. Начинается Fade to Black, и Диана, играя свою партию, поворачивается корпусом к Джеймсу в момент, когда стартует первая вспышка пламени. Все это очень эпично и наверняка из зала выглядит эффектно; на сцене это немного стремно, но орги решили, что в этом туре, где концерты только на стадионах, вообще все должно быть с размахом. Диана слышит, что что-то не так, на секунду раньше, чем видит. Джеймс не лажает. Джеймс всегда играет очень плотно, всегда помнит свои партии, но сейчас его гитара сначала мажет мимо, а потом начинает визжать. Ди поднимает глаза с грифа и моментально прекращает все, что делала только что, машинально накрывает струны ладонью, обрывая звук. На то, чтобы мозг переварил происходящее перед ней, требуется еще одна мучительно долгая секунда, но глаза как будто все равно не верят. Джеймс, блять, горит. Буквально, в прямом смысле. Его левая рука и нога в огне, и он явно в шоке и точно так же не понимает, что происходит. Джейсон и Ларс продолжают играть, но Ларс останавливается раньше, потому что он сзади и видит, что происходит. Ебаная пиротехника продолжает взрываться дальше вдоль сцены, а Джеймс горит, как сраная свечка. У Дианы в мозгу что-то срабатывает, и она срывается с места, крутанув гитару себе за спину, мгновенно оказывается у платформы с ударной установкой и хватает бутылку воды, трясущимися пальцами открывает ее и бежит к Джеймсу, который продолжает гореть и начинает осознавать, что с ним происходит. У него болевой шок. Диана заливает его левую руку водой; на сцену выбегает стафф и технари и тоже начинают тушить его, но она никуда не отходит. Его левая половина выглядит просто чудовищно, но лицо на удивление не задето, и волосы тоже не загорелись. Запах паленого мяса, ткани, дерева и пластика гитары лезет в нос, от него хочется блевать. Ларс и Джейсон стоят чуть в стороне и откровенно охуевают; из-за кулис выбегает Лара, тут же начинает голосить и распоряжаться всем, откуда-то появляются медики и оперативно уводят Джемса со сцены; кто-то говорит про больницу. У Дианы на обратной стороне век отпечаталась эта картинка: полыхающий Джеймс, его недоумевающее лицо в первые секунды, когда он еще не понял, что произошло; обожженная рука. Жуткие огромные пузыри, появляющиеся и сразу же лопающиеся. Джеймс уже исчез из вида, а Ди все стоит, как будто приросла ногами к сцене, и сжимает в руке пластиковую бутылку, успевшую деформироваться. — …что теперь делать? — Заканчивать сет, что еще делать. — Диана? Речь звучит глухо, как будто под водой. Диана жмурится до боли, считает про себя до пяти, вдыхая, и выдыхает, открывая глаза. — Я в больницу. Ларс хочет что-то сказать, но Диана его не слушает, почти срывает с себя гитару и не глядя пихает первому попавшемуся под руку чуваку, огромными шагами уносится со сцены и у всех по пути спрашивает, куда повезли Хэтфилда. Успевает догнать медиков на выходе и, не принимая возражений, залезает вместе с ними в скорую. Ее трясет, и она сжимает челюсти так сильно, что болят зубы. Джеймсу уже оказали первую помощь и вкололи какой-то обезбол или транк, но он еще не вкатил до конца. Один из медиков что-то упорно продолжает повторять ей, но Диана вообще ничего не слышит, двигается ближе к изголовью тележки, на которой лежит Джеймс. Справа, она садится справа, берет его здоровую руку и сжимает в своей. У него взгляд в расфокусе, болезненно сведенные брови, приоткрытый рот, и он негромко, но почти непрерывно стонет и мотает головой туда-сюда. Диана двигается так, чтобы попасть в его поле зрения, и сжимает руку. — Ди?.. — Мхм, — она пытается улыбнуться, но выходит натянуто. Джеймс узнает ее; складка между бровей чуть расслабляется. Он дышит очень тяжело и явно готов отлететь триповать под тем, что ему вкололи. Диана наклоняется ближе к его лицу, свободной рукой осторожно гладит по волосам и начинает говорить полушепотом какую-то успокаивающую фигню, пока Джеймс не вырубается настолько, что не реагирует вообще никак и прекращает стонать. Она и тогда не отодвигается и руку его не отпускает, и в больнице тащится за тележкой и санитарами, пока ее очень недвусмысленно не посылают нахуй. Головой она понимает, что это не смертельно, и что это просто ожоги. Да, очень нихуевые и серьезные, но просто ожоги. От такого не умирают. Ну, нет, умирают, конечно, если поражено больше 60% тела. У Джеймса явно меньше — рука и нога. Но понимать головой — это одно, и это понимание ничуть не отменяет пробивающей ее шизы, усугубляющейся еще и тем, что у нее то самое блядское время месяца. Двойная сраная шиза, расшатанные нервы, еще и живот крутит. Диана сидит в коридоре возле палаты, в которую его завезли, закинув ногу щиколоткой на коленку, и не может перестать ей трясти. Цепляет пальцами шнурки своих Джорданов, потом начинает ковырять кутикулу, пока указательный палец на левой руке не раздирает до крови. У нее с собой ни денег, нихуя нет, но она и не собирается никуда и совсем теряет счет времени. Хочется себя пофиксить или бухнуть, просто ужасно. Она в больнице, тут есть всякие штуки, которые всю эту шизу, по большей части неоправданную, прекратят и успокоят, но никто ей транки просто так не даст, конечно же. Ебаное блядство. По крайней мере, обезбол ей одна из медсестер дает, и живот перестает болеть. Сколько времени в итоге проходит, Диана вообще не представляет, но в какой-то момент рядом с лавкой, на которой она сидит, появляются Ларс и Лара. И как бы странно это ни было, их коллективное присутствие немного успокаивает; отчасти потому, что Лара тоже шизит и очень порывается зайти в палату, куда ее не пускают. Ульрихи обсуждают, что теперь делать: как много дат придется отменить, сколько времени уйдет на восстановление, как выступать потом, кого брать на время играть партии Джеймса, пока рука не придет в норму. Ди слушает все это в пол-уха, принимает предложенный Ларсом горький дерьмовый кофе из автомата в коридоре и молчит, зарывшись в себе. Вкинуться все еще хочется. Наконец, появляется врач и рассказывает положение дел: ожоги второй степени, сейчас Джеймс под седативными и останется в больнице до утра, завтра, если будет себя нормально чувствовать, может ехать домой, ну, или куда там. Говорит еще что-то про то, что первую неделю как минимум будут очень сильные боли и, возможно, нужен будет обезбол. В целом — жить будет, и ничего непоправимого не произошло. Пораженные участки заживут, но на кисть придется носить специальную фиксирующую перчатку. В палате горит только лампа возле кровати и пахнет типичной больницей: антисептиком, средством для мытья полов и больными людьми. Джеймс в отключке, левая рука перебинтована целиком от плеча до кисти, из-под тонкого одеяла вылезает одна голая стопа. Во сне он выглядит мирно и спокойно, все мышцы лица расслаблены, и рот слегка приоткрыт. Диана до зуда в пальцах хочет подойти и погладить его по волосам и лицу, но руки держит при себе, и все это вместо нее делает Лара. Врач весьма неоднозначно намекает, что всем посетителям пора выметаться, что пациенту нужны тишина и покой, и все остальное дерьмо, которое врачи постоянно говорят в таких ситуациях, но Диана слышать ничего не хочет. Она никуда не пройдёт сама и будет активно протестовать, если ее попытаются увести. Лара, стоящая возле кровати и делающая ровно то, чего Ди так хотелось, отрывается и недовольно поворачивается к ней лицом, поджимает губы. Она тоже хочет остаться, но у нее теперь столько проблем, что позволить себе просто так торчать тут весь остаток этого дня и начало следующего она просто не может — надо работать. Лара подозрительно щурится, отворачивается и нагибается, целует Джеймса в лоб у самой линии роста волос и нехотя выдает плоское «ладно, оставайся». Как будто это она тут что-то решает. Врач благоразумно решает с Дианой не спорить и тоже дает свое разрешение, хоть и со скрипом. Ларс обещает приехать завтра утром, Ульрихи прощаются и уходят вместе с врачом, который закрывает за собой дверь. Диана, уже успевшая отойти от шока, теперь очень хорошо понимает, что ничего смертельного не произошло, к счастью, и что жизни Хэта ничего не угрожает. Понимает, что могла бы тут не сидеть всю ночь, но, если бы она не осталась, она бы точно сорвалась, и сегодня она искала бы точно не бухло. Хотя, и искать долго не пришлось бы, скорее всего — всего-то в гримерку к Roses заглянуть. Все ее месяцы трезвости пошли бы коту под хвост, снова всплыли бы старые проблемы, и с Джеймсом, с которым только-только все наладилось, все опять скатилось бы в ссоры, претензии и грызню. Он на нарков всегда свысока смотрел, хотя сам ничуть не лучше — алкоголик. Диана лишает себя возможности вкинуться или накидаться сегодня, оставаясь в больнице, но еще ей хочется, чтобы Джеймс, когда проснётся, первой увидел ее, а не кого-то другого. Она двигает кресло впритык к кровати, садится и укладывает руки на краю матраса, кладет на переплетенные пальцы подбородок, смотрит на спящего Джеймса из-под ресниц. День начинался так охуенно, а заканчивается… каким-то пиздецом. И хорошо еще, что пламя не задело лицо. Диана уверена, что какая-то мелочь, типа ожога, никак не повлияла бы на ее восприятие Джеймса и не изменила бы ее отношение, но все равно — хорошо, что не задело лицо. Пальцы на правой руке Джеймса, лежащей рядом с ней, слегка подрагивают во сне. Ди вытаскивает из-под своей головы одну руку и осторожно и мягко касается тыльной стороны ладони прохладными подушечками, накрывает ее своей и сжимает, пока судорога не проходит. Решает руку не убирать. Рисует на коже странные узоры, пока ее саму не начинает срубать, и так и засыпает полу-лежа на его кровати и раскидав вокруг себя волосы. *** Джеймсу до этого дня еще никогда в жизни не было так больно. Все его предыдущие травмы, сломанные руки, порезы, требующие швов — прогулка в парке по сравнению с ощущениями от сгорания заживо. Да уж, come on, jump in the fire. Сначала он даже не понял, что что-то не так: болевой шок на несколько секунд лишил возможности чувствовать, и Джеймс просто смотрел, как кожа на его руке плавится, пузырится и просто падает-падает-падает, стекает куда-то вниз. Он не сразу расцепил пальцы на грифе, но, когда шок прошел, его накрыло такой волной дикой боли, что в глазах все помутнело. Он совершенно не соображал, что происходит, и что делают люди вокруг, но в какой-то момент огонь исчез, а потом его забрали и увели, вкололи что-то, и боль, все еще острая и обжигающая, стала утихать. Перед тем, как окончательно потерять связь с реальностью, ему показалось, что Диана была рядом. Ее прохладные пальцы на здоровой руке и на лице, ее голос на ухо, запах ее волос совсем рядом. Дальше — сплошной туман, отдаленные голоса, намеки на ощущения и тактильный контакт. Снилась какая-то непонятная муть. Джеймс просыпается посреди ночи от тупой ноющей боли с левой стороны, пытается продрать глаза, но веки слишком тяжелые, и ресницы как будто слиплись, а когда все-таки открывает, не понимает сперва, где он. Никаких четких воспоминаний о том, что произошло после Fade to black, у него нет: символично, блять! Но при одной только мысли о яркой вспышке, левую руку пронзает болью. Он в больнице. Справа что-то мягко щекочет костяшки пальцев и тыльную сторону ладони. Джеймс медленно поворачивает голову, и внутри все переворачивается: копна рыжих волос, одиноко точащий острый локоть, спина, изогнутая в такой позе, что потом не разогнешься. Диана спит, сидя в кресле, но верхней частью корпуса на его кровати, во сне едва ощутимо сжимая его здоровую ладонь в своей; ее лицо полностью скрыто волосами. Он не должен быть удивлён: конечно, Диана здесь. Она была бы здесь, даже если бы накануне они посрались с собранными вещами и разбежались в разные стороны, и ее присутствие не должно действовать так, как будто сердце сжимают с намерением раздавать, или как будто в грудной клетке внезапно совсем нет места. Джеймс хочет убрать волосы с лица и огладить скулу большим пальцем от щеки к уху. Забывает про свою левую руку и машинально тянется, но сразу же стискивает зубы и шипит от боли. Не хочет тревожить и будить, вытаскивая из-под нее свою правую, и просто молча смотрит на то, как равномерно поднимается и опускается ее спина. В последний раз, когда у Дианы были проблемы, они были в ссоре, и за все то время, что она провела в рехабе, он ни разу туда не съездил. Не приехал ее забрать после. Да и не только в последний, на самом деле: так было каждый раз, кроме самого первого. Тогда, в 86м. Сейчас это совсем не то, о чем хочется думать, и Джеймс закрывает глаза, заставляя себя провалиться в тревожный тяжелый сон.