The other lover. Diana.

Джеймс лезет на стену уже в первый же день в ЛА. Он разучился отдыхать с постоянными, почти беспрерывными турами. Первую неделю нога и рука болят просто адски, постоянно. Приходится пить очень сильные таблетки, которые выписывают только по рецепту. Их нельзя мешать с алкоголем. Из-за вынужденной завязки еще и голова трещит все время. Лара от него почти не отходит. Он не может играть. Из-за него тур стоит, они теряют деньги. Но больше обидно за людей, которые хотели их увидеть, а теперь не увидят. Потому что он каким-то образом умудрился поджечь себя, блять. Первую неделю ему тяжело ходить, все слишком болит, и все его вещи здесь. Джеймс хочет позвонить, но Лара постоянно рядом, когда он не спит, а спит он сейчас как-то слишком много. Очень хочется бухнуть, хотя бы чуть-чуть, но Лара следит, чтобы он выполнял все указания врача, и накатить не дает. Джеймс злится, но большую часть времени у него все болит, и думать о чем-то еще у него просто нет сил. Через неделю ожоги все еще болят, но это уже более терпимо, и ходить легче. Диана не звонила, но она сюда никогда не звонит. У них с Ларой что-то вроде… хер знает, как это назвать, но личные границы друг друга они соблюдают. Приехать на его днюху тогда было нарушением этих границ, но тогда можно было. Типа, дом — это дом. На студии или во время тура, конечно, ни о каком уважении границ и речи не идет. Джеймс изнывает от бездействия. Он не просто отдыхать разучился, он разучился жить нормально, как обычные люди. С самого начала Металлики они всегда были в движении, всегда заняты, всегда с места на место и всегда в дороге. Wherever I may roam — очень говорящая песня в этом плане, и быть привязанным к одному месту сейчас для него невыносимо. Да, естественно на время записей альбомов они сидели на студиях, но. Он был занят, у него была музыка, а сейчас — нихуя. Ни цели, ни задачи, ни-че-го. Ящик целыми днями смотреть — это свихнуться можно, но он все равно смотрит. Ларс и Лара любят фильмы; Ларс тут торчит почти безвылазно, они с сестрой решают, что делать дальше, потом, когда Джеймс скажет, что готов продолжить тур. Он ведь скажет, он ведь сорвется, как только будет в состоянии. Еще чувство вины никуда не уходит. Осознание, что он всех подвёл, и что опять у него что-то с многострадальной левой рукой. Опять какая-то хуйня. У него в голове крутится музыка, которую он не может написать, потому что не может играть. Он знает, кто может. Вопрос «ты куда?» прилетает в спину и застает его одной ногой на улице. 18 августа, 10 дней прошло с Монреаля. Джеймс пока что носит руку на перевязке и хромает, все еще пьет свой обезбол. Просто не может больше торчать в четырёх стенах — так он говорит Ларе. — Не могу больше торчать взаперти, — то, что на часах одиннадцатый час вечера, его не смущает. — Пойду пройдусь. — Джейми, — начинает Лара. Она стоит на нижних ступенях лестницы, сложив руки на груди, в халате и уже готовая отвалиться спать. — Куда ты собрался пройтись ночью? Хватит глупости говорить, иди сюда. Хочешь, сделаю попкорн, посмотрим фильм какой-нибудь? Джеймса тошнит от попкорна и фильмов. Все это было бы, по крайней мере, вполовину не так плохо, если бы он мог играть, но он, блять, не может. А писать музыку рукой на бумаге не умеет — не знает, как. Клифф умел. — У меня крыша поедет от еще одного раза Славных парней или Крестного отца, — отвечает он, стоя к ней вполоборота и прижимая левую руку к груди здоровой правой. — Такое чувство, что я тут в заложниках, или типа того. Сижу целый день в доме, никуда не могу выйти, никого не вижу. — Врач сказал, что тебе нужно отдыхать и восстанавливаться, — протестует Лара, спускаясь вниз и подходя к нему. — Так быстрее заживет, без лишнего стресса. Ты же хочешь как можно скорее вернуться в тур, да? Она говорит очень правильные и логичные вещи, но Джеймсу хочется другого сейчас, и если он еще один вечер проторчит перед телеком, в очередной раз глядя на Де Ниро, он точно не выдержит и разобьет нахуй закрытый кабинет с алкашкой на первом этаже, накидается и вообще в запой уйдёт, наверное. Отношения с Ларой длятся все это время исключительно потому, что он с ней проводит короткие отрезки времени, и обычно он всегда занят чем-то своим. Сидеть с ней просто так и слушать ее бесконечные разговоры обо всем, которые почему-то всегда сводятся к ней лично (в этом они с Ларсом совершенно идентичны), каждый день просто невыносимо. Иногда Джеймсу кажется, что у него клетки в мозгу отмирают во время такого. Но в то же время Лара — отличный менеджер и организатор. Она всегда знает, как выбить лучшую площадку, лучшие условия, лучшие контракты; она решает тонну вопросов. Она полезный сотрудник и такая же часть Металлики, как и ее брат. Раньше она ему действительно нравилась. Раньше Джеймс обнимал ее сам, хотел ее. Все эти чувства давно прошли, и кажется порой, что они как будто в браке, который давно пошел по пизде, но который нельзя расторгнуть из-за неделимого общего имущества. Ужасно. Лара подходит к нему, хочет повиснуть на шее, но он все еще прижимает руки к груди. — Джейми. — Хватит вести себя со мной, как со сраным ребёнком, — Джеймс кривит рот и задирает подбородок. — Я не маленький, сам разберусь. — Сейчас ты себя ведешь, как маленький и упрямый ребёнок, — в тон ему отвечает Лара. — Да похуй, — он фыркает и закатывает глаза, отворачивается, выходит на улицу. Лара стоит в дверном проеме, уперев руки в бока и поджав губы, и молча провожает его исчезающую в темноте фигуру. *** Диана джемит с Джейсоном на левой студии. Маленькое помещение, которое она хотела арендовать одна, но в итоге делит с ним пополам. После того ночного разговора стало получше, и Джейсон — как страховка, что она не сорвется и не поедет туда, куда не надо, делать то, что очень хочется. Почему-то они оба решают, что на студии Металлики торчать не хотят. Это как-то неправильно, что ли, без остальных, но сидеть просто так, ничего не делая, Ди просто не может. Джейсон, вечный трудоголик, всегда приходящий первым и уходящий последним, тоже не может. То, что получается у них вдвоем, очень мало походит на Черный альбом и скорее напоминает раннюю Металлику, быструю, агрессивную и трешовую, от звучания которой стараниями Ларса и Боба Рока они сейчас совсем отошли. Джейсон робко делится желанием делать что-то еще, что-то кроме Металлики, что-то, где у него будет творческая свобода. Диана, пожалуй, понимает его. С каждым альбомом они все дальше от того звука, который был ей так по душе, но это естественно: они взрослеют, их музыка — тоже. Ди просто не уверена, что ей нравится то направление, куда их уносит. Она всегда параллельно писала для себя и в стол, никому не показывая, потому что многое из этого совсем не подходило Металлике, но подходило ей самой, и теперь она делится некоторыми своими наработками с Джейсоном, сидя под старинным кондиционером в видавшей виды комнате с современной аппаратурой, и ощущая себя на десять лет моложе, мысленно возвращаясь в тот душный гараж Рона, где они репетировали первое время. Джейсон на удивление хорошо чувствует вайб и подбирает партии баса практически с первой попытки ровно в точку. Не хватает ударных, конечно, но они же просто… что? Просто убивают время. Дурачатся. Это ведь все несерьезно. Они приезжают к десяти утра и уезжают после полуночи; Джейсон забирает ее из дома на своем стареньком пикапе и привозит обратно. Джейсон абсолютно ни на что не намекает и ведет себя, как настоящий джент. Как друг. Они возвращаются после очередного, весьма продуктивного, кстати, дня; Джейсон провожает ее глазами до входной двери и уезжает только после того, как ее рыжая грива исчезает окончательно. Уже почти час ночи. Все это — эти дни перерыва, пока Хэт на больничном, их долгие разговоры по душам, совместные джемы — как секрет на двоих. Они не сговаривались и не обсуждали вслух, но оба знают, что Ларсу и Джеймсу об этом знать не нужно — на говно изойдут и устроят скандал, потому что есть только Металлика, и ничего на стороне быть просто не может. Диана поднимается по лестнице, напевая себе под нос мелодию почти сложившейся песни. Думает о том, что реально получает удовольствие от процесса, и что ей должно быть стыдно, что делает она это без Джеймса, но. Ей не стыдно. Это способ отвлечься, пока его нет рядом, и не заторчать. На промежуточной площадке перед своим этажом она резко замолкает и останавливается. Джеймс сидит на жопе возле ее двери, прислонившись к ней спиной, согнув правую ногу в колене и вытянув левую; левую руку на перевязке он прижимает к груди и придерживает правой. Поворачивает голову. Диана отмирает и начинает подниматься, доходит до конца и, положив кейс с гитарой на пол, опускается перед ним на корточки. С правой стороны. — Привет, — Джеймс устало улыбается, чуть задрав нос и поджав губы. — Мог бы догадаться, что ты будешь не дома. — Давно сидишь? — спрашивает Диана, усаживаясь лицом к нему и поджимая под себя одну ногу. — Не знаю, — он безразлично пожимает плечами, слегка закатывает глаза. — Час, полтора? — Ауч, — Ди болезненно кривит лицо. — Извини. Понятия не имела, что из Алькатраса выпускают погулять по вечерам. Джеймс тихо смеется, откидывает голову назад и вжимается в дверь затылком, выгибая шею. Смотрит на Диану задумчиво. Хочет спросить, где и с кем она была, и почему у нее с собой гитара, но понимает, что знать ответы на эти вопросы сейчас не хочет, а она ведь ответит, не станет скрывать и придумывать что-то. Так что лучше оставить это на потом или на никогда. Чтобы ничего не портить. Джеймс заебался все портить. — Я соскучился. Тихо, хрипло, но почти без стыда. Честно. Сил строить из себя кремень и какого-то убер-мужичилу сейчас совсем нет. Все болит, он не выпил таблетки, и хочется просто… чего-то человеческого, теплого и мягкого. Диана умеет так, если сделать все правильно, сказать правильные слова в нужных местах и прекратить притворяться кем-то другим. Джеймс смотрит на нее щенячьими глазами и молчит, терпеливо ждет, когда его почешут за ухом и назовут хорошим мальчиком. Диана двигается ближе, подаётся корпусом вперёд и устраивает подбородок на его согнутом колене, смотрит из-под ресниц. — Хочешь знать, где я была? — Мне не важно, — после небольшой паузы отвечает Джеймс и тут же понимает, что ему и правда не важно. Но звучит это не очень красиво — как будто ему все равно, и он сразу торопится пояснить. — В смысле, я хочу, конечно, но сейчас мне не важно. Где, с кем. Ты тут. Со мной. Сейчас. Она закусывает губу, смотрит на него и не отводит взгляд. Говорить ему о том, что несколько дней назад чуть не сорвалась, она не будет. Не будет капать на мозги тем, что он опять-снова торчит с Ларой. Не будет предъявлять. И говорить о том, где и с кем была, тоже не будет. У Джеймса сейчас своих проблем слишком много, чтобы еще и это на него вываливать. — Пойдем, — Диана улыбается, поджав губы, целует его коленку и встает, опираясь о нее одной рукой. Протягивает руку Джеймсу. — Или тебе и тут нормально? Джеймс продолжает смотреть на нее глазами пёсика-потеряшки, выгнув брови домиком, еще несколько секунд, но потом ловит ее ладонь и поднимается. Диана смотрит на него снизу, поднимает правую руку и скребет ногтями по щетине на подбородке, который он не брил с 8го августа. Джеймс закрывает глаза и вдыхает полной грудью, хочет каждую альвеолу заполнить запахом ее волос, духов, тела, всего вообще. Ее запахом. Кладет здоровую руку ей на поясницу, осторожно прижимая к себе так, чтобы не задеть обожженную, горбится, наклоняется и укладывает голову ей на плечо, губами вжимается в ткань футболки. Диана обнимает его за шею и мягко успокаивающе гладит по волосам. Шепчет едва слышно на ухо: «Я тоже соскучилась». Джеймс целует плечо и зарывается лицом в сгиб шеи. Вот теперь он дома.