The other lover. Diana.

До 27го сентября еще две недели и пять концертов, считая сегодняшний. Они в Торонто, где должны были выступать в августе, но куда не приехали тогда. 27го, по идее, должно было быть закрывающее шоу тура дома, в Лос-Анджелесе, но теперь нужно будет отыграть еще три — меньше половины из отмененных, но хотя бы что-то. Джеймс на сцене без гитары — это как гетеросексуальный Роб Халфорд, или Оззи без наркотиков, или Керри Кинг, внезапно ударившийся в христианство — зрелище странное и непривычное, но до конца тура, и еще хрен знает сколько после, играть он не сможет. На сцене он более подвижный, правда, и с кучей свободного времени теперь чаще занимается всякой чушью. Таблетки он больше не пьет, зато алкашку снова можно, и он хлещет пиво, как не в себя, как будто пытаясь затопить те вынужденные несколько недель трезвости. Рука ему все еще доставляет неудобства, но он привык и не жалуется. О том, где и с кем тогда была Диана в тот день, он так и не спросил, а сама она ответы ему в лицо не пихала. Оно и к лучшему. В дороге Джеймс часто думает о последней неделе на больничном, которую он провел у Дианы, почти безвылазно сидя с ней дома жаркими душными днями и выбираясь на улицу по вечерам, когда солнце уже не шпарило так беспощадно. Это были лучшие шесть дней за последние… хуй знает, сколько месяцев. Ему даже бухать не хотелось, ему вообще ничего не хотелось, кроме как быть рядом. Они писали музыку: вдвоем, сидя на диване в комнате с кондиционером; Диана в майке без рукавов, из-под которой торчала полоска белья, волосы собраны в неряшливый хвост, несколько прядей спереди всегда выбивались, и она то и дело заправляла их за ухо жестом, который Джеймса всегда с ума сводил, с самого начала знакомства. Гитара, длинные тонкие пальцы на грифе, сосредоточенно надутые губы, глаза на струны и на аккорды, слегка подрагивающие ресницы. Легкая россыпь веснушек на носу и чуть-чуть на щеках. Джеймс сидел рядом с ней так близко, как только мог, касаясь коленом ее ноги и не сводя с нее взгляд, как будто не видел никогда раньше, и говорил, какие аккорды зажимать, или просто напевал себе под нос. Диана играла сразу так, будто сидела у него в голове и знала все наперед. В такие моменты вообще ничего не нужно было, разве что взять гитару самому и играть вместе с ней, но тогда Джеймс был доволен абсолютно всем. И потом, вечерами, просто бродить по городу совсем как раньше, как когда ему было 19, и когда ничего еще не было. Тогда они просто ходили рядом, Диана иногда тыкала его локтем в ребра или ерошила волосы. Теперь Джеймс закидывал руку ей на плечи, ладонью слегка сжимал шею и возил пальцами по коже, все время под волосами, все время так, что они мягко щекотали костяшки. Ему нравилось прижимать ее ближе — Диана идеально ложилась в руки, идеально совпадала, и теперь вместо грубоватых локтей своим боком он чувствовал все тело целиком. Он не нес хуйни и не делал глупостей. В ответ от Дианы он получал то, в чем так сильно нуждался не только в последнее время, но вообще всегда, оказывается. Она не возилась с ним, как с ребенком, не сюсюкалась, не вешалась на шею каждые две минуты и не повторяла беспрестанно, что ему нельзя то, не надо это, что доктор запретил вот это, и что прописал он другое. Диана вообще не любит повторять одно и то же два раза, если только это не рифф, или что-то еще, связанное с музыкой. Она была в завязке и вообще не пила, а Джеймсу рядом с ней и не хотелось особо — он был занят другим. В эти шесть дней секса у него было больше, чем за месяц, наверное, но это не было главным, с Дианой секс никогда не был самоцелью, хоть и был почти всегда охуенным. Нужно другое. Он хотел и, почти 10 лет спустя, все еще хочет большего; к ней он всегда хотел залезть в голову. Понять ее, разгадать, присвоить и не отдавать никому, ни с кем не делиться — отсюда и ревность. Есть девушки, которые только рады будут такому, но это не про Диану Мастейн. На нее не наденешь ошейник и не прицепишь поводок. На Джеймса тоже. В этот раз он задвинул свое эго на время куда подальше и ни разу об этом не пожалел; подобрал правильный ключик, получил от Дианы все то, чего так хотелось: отношение к себе, как к равному, заботу, комфорт и практически никакого снисхождения. Когда они снова вернулись к гастролям, ситуация, как обычно, изменилась. Почти на 95% мужской коллектив в турах всегда превращал его в кого-то другого, или, может, такой он и был всегда на самом деле, и это Диана его меняла. Джеймс слишком много на эту тему никогда не задумывался, однако факт фактом: быть таким же, как с ней наедине, в окружении остальных членов группы, техников, персонала, других музыкантов и просто других людей Джеймс никогда не мог. Диана это всегда знала и видела и не требовала от него каких-то сверх-вещей, кроме банального уважения хотя бы. *** Сегодня ей 31. Дата не круглая, но это +1 к числу, перевалившему за 30; +1 к напоминанию, что моложе она не становится, и что в глазах общественности она официально уже женщина. У нее уже должны быть муж, дети (хотя бы один) и все в таком духе. У нее даже дома своего еще нет — живет на съемных хатах черт знает сколько и почему-то тянет с покупкой недвижимости, хотя деньги уже есть. С другой стороны: зачем ей дом, если ее семья с ней в дороге постоянно? Ну, разве что гитары там хранить. На арене надо быть к полудню. Саундчек в два. Они приехали в Торонто вчера днем и отсыпались в отеле рядом со стадионом; теперь попроще — концерты не каждый день, а через день. Диана просыпается в районе 10 утра в своем номере. Джеймс вчера бухал со всеми, кто готов был присоединиться; торчать трезвой в компании синячащих мужиков — такое себе удовольствие, особенно если ужас как охота присоединиться, и Диана торчать там не стала. Ушла к себе в номер и валялась на постели, глядя в потолок и думая о том, что до 27 сентября осталось всего две недели. Сейчас ей неприятно и тоскливо. Где-то после двадцати семи каждый раз теперь такое: ощущения праздника — ноль. Просто еще на год старше, на год ближе к могиле, или как-то так. Сраные темные мысли занимают голову все чаще, и выплеснуть все это некуда, Диана варится в этом одна, упорно закупоривает то и дело выбивающуюся пробку, чтобы ничего из себя не расплескать. Это все аукнется, и очень скоро — она чувствует. Но на свой день рождения надо быть вроде как радостной и все такое, и она заранее натягивает радостное лицо, стоя перед зеркалом после душа и причесывая мокрые волосы. На прошлый день рождения, который тоже выпал на гастроли, ей устроили такое, что страшно было даже, аргументировав это тем, что 30 лет исполняется не каждый день. Если так подумать, то сколько угодно лет исполняется не каждый день, но разве ж это ебет любителей круглых дат? Джеймс заваливается в номер без стука и без предупреждения, когда Диана, до сих пор не одетая, в дурацком гостиничном халате и босиком, но с высушенными волосами, курит на балконе и меланхолично размышляет о жизни с таким видом, как будто кто-то умер, стряхивая пепел вниз, а не в пепельницу. Джеймс ее лицо не видит, и по затылку выражение читать он еще не научился; он с бодуна, но уже успел подлечиться пивом, и в целом настроение у него хорошее. Он залезает руками под волосы на плечах, большими пальцами проезжает по шее снизу вверх вдоль позвоночника. Дурацкая левая рука в дурацкой перчатке болит и зудит, но он игнорирует это, как может. Тянет носом запах, целует Диану в макушку и наклоняется, чтобы через плечо заглянуть ей в лицо. — Привет. — Привет, — эхом отзывается Диана, выдувая дым и слегка поворачивая голову, чтобы коснуться щекой его щетины. Джеймс трется носом о скулу и прижимается чуть ближе; Ди закрывает глаза и расслабляется немного, меняя похоронное лицо на спокойно-безразличное. — Готова сегодня разъебать очередной стадион? — Спрашиваешь. На самом деле не хочется ничего разъебывать; хочется съебаться куда-то подальше ото всех со своей King V и не высовываться две недели. Ну, ладно. Кроме King V можно еще Джеймса с собой прихватить и играть ему песни, которые он никогда раньше не слышал. С ним вдвоем, чтобы никто не мешал, никто не лез, никто не отвлекал. Вдвоем, чтобы не надо было делиться, потому что Диана заебалась уже делиться. Пока она думает об этом, вжимаясь спиной в его грудь, Джеймс здоровой рукой убирает ее волосы в сторону и целует в шею чуть ниже уха. У него мягкие усы и колючий подбородок там, где он постоянно бреется, и это всегда щекотно, всегда заставляет улыбаться, даже если совсем не до улыбок. *** К счастью, в этом году ничего экстраординарного ни в чью светлую голову не приходит, потому что 31 — это не 30, все-таки, да и на фоне общего стресса и произошедших событий… Джеймс, правда, поздравляет ее громко и при всех — на весь многотысячный стадион, уверенно заявляя, что Диана Мастейн — лучшая гитаристка ever, что он ужасно рад, что несмотря на все разногласия и творческие (на этот моменте Ди не может не скривить лицо в усмешке, потому что это правда смешно) конфликты, он никогда не видел и не видит никого другого на месте лид-гитары Металлики, и еще какие-то вещи, очень личные, но сказанные так, что об истинном их смысле догадаются только те, кому эти слова предназначены. Джеймс говорит за всю группу, толпа дружно гудит, люди с камерами фоткают, операторы снимают, Диана улыбается, кусая губу, и двигает гитару вбок, когда Джеймс подходит, чтобы обнять и сказать на ухо: «Если бы можно было тогда в 83м что-то поменять и переиграть, я бы все равно все сделал так же. И если бы Ларс уперся, я бы действительно ушел вместе с тобой». Весь остаток сета Диана очень рада, что у нее столько волос, за которыми можно спрятаться, и что сцена далеко от толпы, и что никто крупным планом ее не снимает, потому что глаза у нее красные и тушь потекла, а после выступления задерживаться и смотреть/слушать Roses не хочется совершенно. Она в завязке, не пьет абсолютно ничего спиртного, даже несчастное светлое пиво, и это тяжко, когда алкоголь — синоним хорошего времяпрепровождения, и когда твой — хрен знает, можно ли Хэта назвать бойфрендом? — самый близкий человек — по факту алкоголик. Никто на нее уже косо не смотрит, когда она в очередной раз берет бутылку минералки с газом и говорит, что хочет поехать в отель и дожидаться окончания концерта и времени отъезда там. Джеймс вливает в себя пять шотов виски в рекордно короткие сроки, каждым из которых салютует имениннице, и заявляет, что устал и тоже едет в отель. Лара недовольно косится на него, но ничего не говорит; в последние недели она как будто поняла, наконец, что тут происходит, но пока еще не решила, что и как ей делать в этой ситуации. От Джеймса в последнее время больше проблем, чем чего-то хорошего, и, может, пора уже перестать за него цепляться и сбагрить его целиком на чужие плечи. Может быть, но это неточно. К тому времени, как они приезжают в отель, все выпитые поверх хер знает скольких пинт шоты виски дают о себе знать, и Джеймс очень пьяный. Не очень-очень, как когда он не соображает вообще ничего, а помнит на следующий день еще меньше, но настолько пьяный, что думает только о себе и слышит только себя. Диана реально хочет лечь спать, но он не хочет, а, значит, никто не ляжет. Вместо того, чтобы идти в свой номер, он, как утром, вваливается вслед за ней в ее, где пахнет вкуснее, и где не такой срач, как у него, хотя он въехал буквально сутки назад. — Детк… Ди, — Джеймс начинает и запинается, морщит нос. Какая еще детка? — Диана. Ди-а-на. ДиАна. — Чего тебе? — вздыхает Диана, не поворачиваясь и не останавливаясь на пути в ванную. Джеймс идет за ней, как будто у него поводок на шее, хотя там совершенно точно ничего нет. Он потный после концерта и наверняка вонючий, у него чешется рука и нога, и ему хочется говорить все те вещи, которые он никогда не говорит, потому что. Да потому что такой он человек, ему тяжело, окей? Диана тоже потная, у нее спутанные волосы, которые уже не стоят так пышно, как утром, а просто уныло висят и собираются в локоны. Джеймс смотрит на ее блестящие острые плечи и хочет поцеловать каждый сантиметр кожи, хочет облизать все целиком и вжаться носом в сгиб шеи, спрятать там лицо, обнять, прижать к себе и не отпускать никуда, и говорить-говорить-говорить в кожу и на ухо все те вещи, которые так складно сейчас толкутся в голове и так красиво там звучат. Потому что это Диана, потому что у нее сегодня день рождения, и потому что она заслужила это и еще миллион всего. Он бы ей луну с неба достал, если бы ей это нужно было. Наверное. Сейчас точно достал бы, ей нужно только попросить. — Я такой хуй, — неожиданно сам для себя говорит Джеймс, останавливаясь в дверном проеме. Диана удивлена не меньше него, она даже поворачивается и вскидывает брови, но ничего не говорит. Джеймс трясет волосами, моргает, проводит по лицу рукой сверху вниз. — Я не купил тебе вообще никакой сраный подарок. Я типа хотел что-то особенное, но времени искать не было, и надо было, пока мы были в ЛА, но я был все время с тобой, а я ни о чем не могу думать ваще, когда вот так. Ну, знаешь, когда рядом с тобой, и когда ты не ведешь себя, как сука. А потом бля. Потом тур и ну. Прости. Джеймсу кажется, что он говорит нормально, но на самом деле он пьяно мямлит, запинаясь и теряя окончания. Диана, правда, к такому привыкла и понимает его пьяные бредни не хуже, чем нормальную речь; она сама по пьяни и под наркотой и не такое несла, так что… И потом, Джеймс говорит волшебное слово. Он еще много чего говорит, и все это звучит даже вполовину не так красиво, как было в голове, но даже так это гораздо больше, чем он говорит обычно, более личное, свое, настоящее. Все это важно, важно ей сказать, пока он может, важно, чтобы она чувствовала себя нужной, желанной, любимой, чтобы знала, что она не одна, и что она ни в чем не виновата. Потому что 27е сентября уже через две недели. Он очень хорошо знает, что каждую осень Диану начинает хуевить. Уже шесть лет прошло, но эту рану время точно не лечит, и кто знает, ЧТО вылечит, но в этом году Джеймс хотя бы попытается че-то сделать. Надоело просто стоять в стороне и делать вид, что все это его не касается; он и так уже столько времени проебал на всякую хуйню. Пока он так и стоит в дверном проеме и, запинаясь и повторяя одно и то же по 10 раз, пытается озвучить все свои мысли, Диана смотрит молча с расстояния, но в какой-то момент не выдерживает, подходит к нему и просто обнимает за талию, прижимается ближе. Джеймс на автомате обнимает в ответ, и поток его речи постепенно сходит на нет, затихает, теряется где-то в рыжих волосах. Диана слушает его тяжелое дыхание и смотрит в никуда, жмется ближе. Со всеми недостатками, со всей замороченной хуйней, во всей своей придурью и, мягко говоря, не самым идеальным характером, Джеймс для нее до сих пор остаётся тем человеком, которого невозможно выбросить ни из своей жизни, ни из головы, ни уж тем более из сердца, которое у нее есть, несмотря на заявления некоторых. Джеймс часто делает больно, даже не догадываясь, и иногда делает больно вполне осознанно; Диана отвечает ему «любезностью» на «любезность», и вся эта муть закручивается только сильнее. Ну, по крайней мере сегодня обошлось без сцен ревности и истерик с криками и бесконечными упреками. Сегодня все меланхолично-пьяно и как-то очень трогательно, и посраться уже практически невозможно; если только она сейчас не устроит истерику на пустом месте и не выпрет Джеймса пинком под зад в коридор. Диана — не какая-то там истеричка (несмотря на заявления некоторых), и почти никогда не устраивает скандал ради скандала. Поэтому Джеймса она не прогоняет, несмотря на то, что он и правда «такой хуй», выражаясь его же словами, но не сегодня и не сейчас. Ну, может немного и хуй, потому что накидался, зная, что ей нельзя, но на этом его сегодняшние проебы заканчиваются. Все остальное он сделал по красоте. Он наклоняется чуть ниже и целует в плечо, двигает носом ткань футболки без рукавов в сторону, открывая больше кожи, щекочет своей растительностью на лице. Все его движения заторможенные, пьяные и слегка неловкие. Может быть, пора прекратить бегать от всего на свете, поддерживая свои так называемые независимость и свободу, которыми он так гордится, и признаться себе, что он давно уже нашел того самого человека, с которым хочется быть постоянно. Она прошла проверку и временем, и всем вообще, чем только можно, и она до сих пор здесь, до сих пор рядом и до сих пор не послала его нахуй. Джеймс все время к ней возвращается, рано или поздно; она тоже всегда тянется к нему, и должно же это сработать хоть как-то? Они уже десять лет знакомы и до сих пор не перегрызли друг другу глотки. Наверное, что-то это все-таки значит?