Happy New Year

— Доброе утро. Николай развалился на животе, прижимая телефон к уху, откуда послышался сонный голос Сигмы. — "Вряд-ли его можно назвать добрым.", — в трубке вздохнули. По всему видимому телефон лежал между ним самим и подушкой, а сам юноша толком не успел проснуться. — Да уж. Слышал про временное отстранение от занятий. Сожалею. — "Ничего такого. Тем более, было за что. Твоего друга Фёдора тоже освободили. Возможно, с ним тебе разрешат иногда видеться.". — До сих пор ума не приложу, как дело дошло до драки. И всё-таки хорошо, что обошлось без серьёзных повреждений. — "Это произошло спонтанно. Воля случая.", — было слышно, как Сигма зевнул в трубку. — Во-сколько ты лёг? Не поздновато, случаем? Его догадка не могла оказаться ошибочной, и Гоголь прекрасно это знал, оценивая поведение Сигмы даже через телефонный звонок. — "Немного засиделся с бабушкой.". После краткого молчания он добавил: — "Было что обсудить.". — Она действительно хороший собеседник. — "Когда ты успел?" — Секрет. Николай ухмыльнулся, протянув руку к тумбочке, где стоял недопитый кофе. Он в очередной раз перемешал содержимое стакана, но так и не сделал глоток, занятый попытками собрать ложкой всю оставшуюся пену на поверхности. — "Как обстоят дела с арестом? Долго продлится?". — Какое-то время, думаю, неизбежно придётся следовать определенным правилам. Там дальше будет видно. Скорее всего, забудут уже через неделю-две. Но шли недели. Первая, вторая, третья. Сигме удавалось заглянуть к другу между пар и перекинуться парой фраз, но этих промежутков было ужасно мало. Каждый день Гоголя привозил и увозил чёрный автомобиль, за рулём которого всегда вовремя появлялся у ворот университета преданный Хироцу. Возможно, будь на то воля случая, он бы позволял Николаю иной раз избегать наказания, но связи Изабеллы стояли выше его снисходительности. Настолько Рьюро не обольщался мыслью потерять работу. После посадки на самолёт Гончаров не появлялся в доме брата на протяжении трёх недель и более, не оставив после себя ничего, кроме скромного напоминания о постоянном присутствии Хироцу. Когда-то Рьюро спросил себя, сколько может продлиться его спокойная жизнь, но тут же понял, что спокойной она не станет. До его увольнения уж точно. После разговоров с Гоголем он начал планировать уход с должности, на которой продержался несколько десятков лет, и стал доверенным лицом семьи, но не нашёл ничего более ценного для себя в духовном плане. Вчерашний вечер у кухонного окна с пепельницей на подоконнике и подопечным за спиной оставили свой след. Блондин хотел для Рьюро лучшего исхода, поэтому посоветовал собрать накопленные сбережения, купить домик в маленьком уютном городке и отыскать в нём же ту единственную, которая скрасит одиночество по ночам и заменит сигарету в руке. В какой-то момент Хироцу перестал курить. Пепельница убрана далеко и лежит за складом на полках серванта, из дома постепенно уходит едкий запах Парламента, и Николай, наконец, вздыхает, со спокойной душой, понимая, что лепта его стараний не прошла для надсмотрщика бесследно. Не смотря на трудности, которые переживали Гоголь и Сигма в последнее, довольно трудное для них время, бывали и удачные дни. Иногда парням удавалось встретиться вне учебной деятельности. Обычными прогулками, коих в целом насчитывалось около трёх, они были обязаны заболевшей преподавательнице. В такие дни Гоголь приглашал второкурсника провести с ним время за чашечкой латте в каком-нибудь уютном кафе или по просьбе самого Сигмы, посетить очередную художественную выставку, экскурсию и другие "благородные" мероприятия. Сигме нравились места со спокойной и тихой атмосферой, где его разум буквально воссоединялся с местностью, а плохие думы отходили на второй план, не беспокоили в конкретный момент. Николай, пусть и был противоположностью по некоторым аспектам, всё равно уважал желания друга и со спокойной душой, без каких-либо задних мыслей соглашался идти туда, куда предложит спутник. Сигма временами сам отдавал выбор блондину, чтобы учитывать не только собственные предпочтения, но и чужие. Обычно Гоголь выбирал что-то вроде караоке, клубов, кинотеатров и прочих шумных мест. Позднее второкурсник привык к этому, и в дни незапланированного освобождения юноши чередовали тихое с громким. Рюноскэ почти что переселился в аудитории, где проводились занятия для первокурсников, чтобы видеться с Накаджимой. Брюнет часто занимал место Гоголя, но тот никак не противился, напротив, незримо для других сводил товарища с Акутагавой. Само место на перерывах пуставало не только в связи с этим, но и по причине коридорных встреч Николая с Сигмой. У Шибусавы появился новый сосед по комнате. Причём довольно неожиданным оказался тот факт, что им стал Фёдор, никто иной, как владелец двух квартир в этом же городе. Правда, об этом знает лишь Николай, который не станет впустую выдавать маленький секрет Достоевского. Иногда, наблюдая за звёздами, Тацухико видит его, брюнета с яркими, будто окрашенными не то в фиолетовый, не то в серый глазами, и собственные отвести уже не в силах. Тем временем обладатель необычной расцветки, как ни в чём не бывало, появляется из-за двери, сопровождаемый бурным потоком сквозняка. Вернулся с вечерней прогулки и вновь принялся за чтение. Шибусава наизусть запомнил ежедневное расписание соседа по комнате. Всю неделю, проведенную с Достоевским, он чувствовал, что нашёл кого-то кто давно должен был находиться рядом и теперь эта ничем не заполненная крупица внутри него стала цельным выражением чего-то большего. Это большее он и хотел показать Фёдору, но до последнего остерегался опасности совершить своими действиями ошибку, после которой вряд-ли у него получится исправиться или начать заново. Потому что редко находятся люди, желающие принять тебя с небольшими особенностям по отношению к ним же. В течении дня Фёдор и Шибусава почти не пересекаются в университете. Нужно отдать должное разнице между первым и третьим курсом, занятия для каждого из которых проходят совсем в разных частях здания. Только возвращаясь обратно в общежитие, парни могут часами напролёт разговаривать о чём угодно. Нагруженный и изначально спланированный распорядок Достоевского часто встаёт между ним и всем окружающим миром, но он вносит коррекцию в свой график, выделяя между семью и девятью свободное для контактирования время. Конечно, это случилось уже после настояний Шибусавы, который видел в новом соседе интересного собеседника. Каждый оставался доволен, за исключением Кари. В один момент, хотя, пожалуй, не в один, а постепенно, второкурсник перестал появляться на пороге библиотеки, уделяя каждую свободную секунду Николаю, ведь с некоторых пор их встречи вынуждены были стать ограниченными. Не смотря на перемены в жизни каждого и тот факт, что всем им суждено было произойти за неделю до нового года, оставалась всего неделя перед наступлением дня икс. Четверо гениев спланировали общий сбор в комнатке Шибусавы и Фёдора. Идею предложил Сигма, а двое соседей решились предложить в уступление помещение. Так же позвали Николая, но, как и ожидалось, положительного ответа от его матери не последовало, в связи с чем было решено провернуть вылазку так, чтобы слух о ней не дошёл до Изабеллы или того же Хироцу. Как бы порой Николаю не хотелось довериться Рьюро, но положиться на него он не мог по понятным причинам, связанным с должностными обязанностями мужчины. Сроки назначили на следующий день, а также идеально спланировали всё до единых мелочей, начиная с того, как Гоголь покинет стены дома и заканчивая доставкой пиццы в общежитие. По сути происходящего парни решили, что первым делом помогут сбежать Николаю. Для этого к его дому подойдёт Сигма. Они созвонятся, после чего будут непрерывно поддерживать связь. Гоголь дождётся, пока Хироцу уйдёт на покой, и по сигналу друга, стоящего на улице, выйдет во двор. Второкурсник перед этим должен тщательно убедиться, что за ними не ведётся дополнительная слежка, ведь от Изабеллы сюрпризы могли появиться в самый неожиданный момент. И вот самое сложное они уже проделали. Их последующая задача — без приключений добраться до пункта назначения, а потом провести Николая тем же способом обратно в дом. Можно сказать, с самого начала студенты организовали встречу ради Гоголя. Чтобы блондин один единственный день провёл в приятной компании, забыв о домашнем аресте, который ещё невесть сколько продлится. Сигма уверенно переставлял ноги. Его походка в какой-то степени напоминала Николаю модель на подиуме. Один носочек юноши всегда тянется вперёд, другой — чуть позади, после чего постановка ног меняется, будто походка вовсе не шаг и шаг, а символичный танец. Только ради этой картины блондин шёл чуть поодаль от друга и наблюдал со стороны за грацией, с которой тот умудрялся делать обыкновенные движения с неподвластной обычным людям утонченностью. В мире не так много вещей, которые можно назвать совершенными. И тем не менее у счастливца Гоголя есть друг. Друг, которого он таковым называет с сильной натяжкой. Сам того не замечая, блондин смутно понимает, что его привязанность далеко не дружеская. Когда он это понял, спорно ответить, но что есть, то уже неизменно. Двоих спутников сопровождал свет полнолуния. Разлившись на чёрном угольном небе, он окрашивал пространство вблизи и дарил синеватый оттенок. От усыпанного звёздами свода захватывало дух, а когда одна из них промелькнула перед глазами, падая куда-то за горизонт, парни потеряли дар речи. Настолько это было прекрасно. — Успел загадать? Сигма повернулся к Николаю. Его глаза собрали в себе всю блестящую пыль, которая могла случайно привидиться посреди ночи. Глаза могут блестеть по-разному: злым блеском с суженными веками, детским, в некотором роде умоляющим, когда ребёнок выпрашивает у родителей необходимую вещь, ехидным и ухмыляющимся про себя одновременно, если в жизни для вас происходит что-то хорошее ценной чужого несчастья. Но в его выражении Гоголь отчётливо видел простую открытость для радости таким вещам, как случайный звездопад. Парень улыбался блондину. Улыбался, словно довольный ребёнок, наконец получивший от родителей давно просимую вещь. — Если расскажу, не сбудется, — Гоголь откинул руки за голову, потянулся, будто не замечая спутника, и продолжил дорогу вдоль пустующей дороги. Сигма не стал спорить, лишь поровнялся с блондином, на этот раз шагая рядом. Он рекрасно знал особенность исполнения желаний. Пока не сбудется, так и не расскажешь, а когда исполнится, даже не скажешь наверняка, будут они ещё друзьями или нет. Сам Николай в это уверовал гораздо больше, как если бы их общение до скончания веков являлось самой очевидной на свете вещью. Другой, подобно блондину, так же не сомневался в этом, но подходил к вопросу с более реалистичными взглядами, учитывая всякие возможные обстоятельства, но зная, что шанс этих обстоятельств, что ни на есть самый минимальный. — Вы долго. Пицца остыла, но если вы любители холодного, то могу предложить суши. Шибусава сидел на полу, для удобства подложив рядом две декоративные подушки, на которые опирался коленом. Немного утомлённый внешний вид, но для него он, впрочем, являлся таким же, как и всегда. Опоздавшие на знатных полчаса Сигма и Гоголь покорно усаживаются на пол, покрытый пледом, и постепенно берутся за еду, пока Фёдор на картах выясняет отношения со своим соседом. В руках Достоевского всего две карты и к прочему — испытующее выражение, направленное в сторону Тацухико, чтобы разглядеть очертаниям чужой мимики, словно та могла дать о его внутреннем мире гораздо больше представлений, чем другие внешние показатели. Стоит упомянуть, что та не выражала ничего нового, а игра с Шибусавой больше напоминала хладнокровный поединок, если бы в их руках были револьверы вместо дамы с шестёркой и двух тузов. Фёдор победно опускает одинаковые карты на стол, подвигает средним и указательным пальцами ближе к соседу, чтобы достаточно убедить оппонента в поражении. Его лицо пылает самодовольством, но едва заметным. Таким, про который говорится: "самому себе достижение". Тацухико вздохнул, убрал рубашкой вверх даму с шестёркой на битую колоду, больше напоминающую простой хлам сброшенных карт, и вернулся к своим делам. В его руках сразу оказался бокал шампанского. Напиток игристо шипел и бросал на руку парня золотой блик от своего содержимого. — А желание? — Что? — Тацухико отрывает бокал от своих розоватых губ, чтобы ответить Фёдору. — Проигравший исполняет желание. Брюнет настаивал, но возможности пойти на попятную в этом случае у Шибусавы не было. Проиграл, так значит, примет это и честно исполнит необходимое требование. — Чего ты хочешь? Гоголь заинтересовано наблюдал за диалогом. С его стороны молчание длилось недолго, так как он первый вмешался с ответом на вопрос Тацухико. — Пообещай ему что-нибудь нематериальное, но нужное. Красивое, но не бесполезное. Дешёвое, но до крайности ценное. Достоевский прикусил внутреннюю сторону щеки, готовый дёрнуть друга за косу, но невозмутимый образ не позволял так поступить. Сразу ясно, если обращать внимание на узкий круг вещей, подходящих под описание слов Николая, какое именно значение обещания он подразумевал. Вроде догадаться до истины совсем несложно, но Тацухико задумчиво отводит взгляд, закатывает к верхнему левому углу пару невероятно красивых глаз цвета красного бархата и выдаёт своё неуверенное умозаключение: — Тогда я хочу пообещать прилежнее относиться к нашим занятиям. Как никак ты стараешься, чтобы протянуть меня по предметам, а я иной раз даже не повторяю тот материал, что ты советуешь. — Я так и думал, — равнодушно вздохнул Достоевский, изображая минимальную касаемость его самого в обсуждении. Фёдор, конечно, ожидал не этого, но остался вполне себе доволен. Для большего рано, для меньшего ожидания уже превзошли рамки возможного, так что он не нашёл ничего лучше, чем принять хоть какую-то хорошую новость. — Славно. Чтож. Тогда может Сигма и Николай хотят присоединиться к игре? Шибусава подвинул к двум парням смешанную в одну сплошную кучу колоду, но получил от Гоголя тот же жест уступки. — Проигравший раздаёт. Тацухико пять секунд смотрел на однокурсника, как на инопланетянина, после чего покачал головой, но всё же принял карты из чужих рук. Игра шла полным ходом. С каждой партией появлялся проигравший дурак, которому загадывали желание или задавали вопрос по очереди, пока она не дошла до Фёдора. И вот, Тацухико, потратив некоторое время на раздумья, спросил: — Какое самое большое заблуждение о тебе есть у других людей? Брюнет попытался сформулировать ответ, но, кажется, ранее он не замечал за другими какие-либо заблуждения, касаемо самого себя. Ему на помощь после минутного молчания пришёл Гоголь. — Со своей стороны ты, может, ничего не скажешь, но вот мы с Сигмой рассматривали его самое первое впечатление о тебе, — он обратился к другу, который сидел в шаге от него самого. — Ну-ка, поделись. — Да, помню, мы тогда вернулись с катка и отдыхали прямо на снегу. Ты появился довольно неожиданно, — обратился юноша к Достоевскому, — и сначала я даже за студента тебя не принял. Весь такой серьёзный, тёмный... Фёдор накрыл ладонью лицо, не дослушав до конца. Он и сам догадывался, что за спиной о нём говорят, но вот прямо, пожалуй, принимать свой внешний вид ему приходится впервые. — Ну и, конечно, сейчас я понимаю, что при нашей первой встрече несколько заблуждался. Моё мнение за эти дни сильно изменилось по отношению к тебе. Ты хороший друг, пусть иногда и играешь больше наставническую родительскую роль. — Даже так? — брюнет ухмыльнулся, заставляя Сигму сбиться и в итоге закончить речь раньше, но все и без того уловили главную мысль рассказа. Николай вздохнул, вскинув руки в театральной манере. Ранее не подававший особых признаков жизни, теперь он оживлённо вступал в беседу. — Это задание по итогу выполнил Сигма, Федь, так неинтересно. — Боже правый, да ты же сам сказал, что будет лучше услышать ответ в этом желании со стороны. Тогда пусть теперь Сигма и загадывает. Тебе. Пока у Гоголя отпадала челюсть и возвращался дар речи, Сигма оживился, сиюминутно сняв с языка то, что давно желал узнать от Николая. Всё-таки эта игра была предложена им самим ещё во время организации вечера. — Тебе когда-нибудь нравился кто-либо твоего пола? Четверо друзей, между которыми уже закрутилось или начинало закручиваться что-то большее. Несколькими днями ранее у Фёдора и Гоголя дело дошло до так называемого разговора по душам. Если ранее блондин знал, что его друг неравнодушен к своему соседу по комнате Шибусаве, то настал момент, когда и сам Николай решился приподнять ширму, чтобы рассказать о своём отношении к Сигме. Тем не менее, Достоевского ни капли не удивило описание чужого возлюбленного и хвалебные речи в его честь, хотя бы потому, что со стороны он и сам обо всём давно догадывался. Удивляются, как правило, вещам, представляющим из себя новизну, а прочие новости в новинку не оказались. Нашему герою понадобилось время. Блондин прочистил горло, но в итоге ответил утвердительно, стараясь показать непринуждённость в голосе, когда безразлично бросал своё "ага", после чего тут же возвращался к палочкам, хватая ими первый попавшийся ролл. Утвердительный ответ поразил присутствующих и если не Достоевского, который был осведомлён в некоторых аспектах чужой личной жизни, то Сигму и Тацухико однозначно. Пришедший на помощь Фёдор развеял молчание, которое могло ещё долго витать в воздухе, едко пропитывая каждую мелкую комнатную щель и сошкой забиваясь во все углы. — Давайте дальше. — Нет. Возражение Шибусавы обратило на себя общие взгляды. Он сидел чуть поодаль на своём бугорке из подушек и тусовал колоду карт, не торопясь раздавать другим. — Я предлагаю закончить на этом. Каждый уже выполнил свои задания, думаю, в продолжении нет никакого смысла. По времени мы не успеем повторить игру так, чтобы каждый вновь смог перезагадать друг другу, поэтому будут те, кто по итогу останется без желаний. С моей точки зрения это не есть хорошо. — Хорошо, — спокойно согласился Фёдор, в этот момент касаясь губами краёв стакана с крепким чёрным чаем. Стремительно летело время за играми, разговорами и безудержным смехом от шуток Гоголя, которые он выкидывал ежесекундно, да такие комичные, что компания ещё несколько минут не могла успокоиться, а его друг улыбался даже спустя пять и все десять минут, если они всплывали в памяти. Первым ушёл Сигма, думающий о своей бабушке даже в такие моменты. Для дорогого человека время найдётся всегда, какие бы иногда люди не придумывали отмазки. Гоголь немедля собрался следом, чтобы проводить друга. На том и простились. Ночь медленно, но верно, склонялась к двум часам. Достоевский выключил свет в комнате и подошёл к окну, дёргая одновременно обе занавески. Те прилежно легли каждая на свою сторону, предоставив вид на ночной город. Звёзды заволокло мутным облаком, предвещающим дождливую погоду. Достаточно посмотреть на серый сгусток, выделяющийся на фоне небесной черноты, начинает казаться, оно не выдержит и пяти минут, как тут же обрушится в ливень и избавится от водных запасов, которые впитало в себя ранее. Перестала светить и луна. Одна тучка, особо яркая, скрывала за собой полнолуние. Притуплённый свет больше не опускался на земь, не освещал дороги и торопиться вернуться к своей работе даже не думал. Фёдор смотрел на смену погоды нахмурившись, так как некоторые его планы менялись ровно в этот момент. Тем не менее, исключая неудобства, ему нравилось смотреть, как на окне появлялись капли, одна за другой, и до ушей доносился тихий стук по стеклу. За его спиной раздавалось постороннее шуршание. Не оборачиваясь, парень понял, что шаги принадлежат Тацухико. Из старого проигрывателя заиграла классическая спокойная мелодия, и шорохи прекратились. Ранее Фёдор уже задавался у сожителя вопросом, на кой чёрт в двадцать первом веке ему понадобился дедовский хлам, если любую песню можно поставить на колонке или том же телефоне, на что тот, смерив брюнета фирменным взглядом, всегда отвечал: "А на кой чёрт я храню тебя". Обычно Достоевский, причастный к верованию в Бога, мог воспринимать сказанное соседом близко к сердцу и реагировать холодным утверждением вроде: "Меня хранит Всевышний. Только Он.". В иной раз на этом заканчивался диалог, но Тацухико не торопился прекращать свои по-детски шаловливые проказы над верующим. Он предпринял попытку подкрасться сзади, пока Фёдор прилип к окну, но задуманное провернуть возможности не представилось. В момент икс брюнет повернулся, пристально сжигая парня перед собой одним только выражением лица. — Не смотри на меня так, — уныло протянул Шибусава, возвращаясь с поражением на свою кровать. Достоевский без реагирования продолжил наблюдать за реакцией сожителя. — Да не смотри ты! — Не хочу. — Пошёл отсюда! — Не-а. В этот момент даже обычно хмурый Фёдор улыбался. — Ну и чёрт с тобой. — Со мной Господь. — Да ты уймешься хоть когда-нибудь? Тацухико готов хвататься за голову и истерично смеяться от разговоров, которые периодически выходили в спор с сожителем. — Вера живёт в человеке на протяжении жизни. Это не то явление, которое пропадёт по щелчку пальцев. Поэтому, отвечая на твой вопрос, нет, я не уймусь. Очи его блистали фиолетовыми радужками. В обычной жизни глаза Достоевского имели сероватый и малость неразборчивый цвет, но когда дело доходило до азартного блеска, с ними уже никто и ничего не мог сделать — чистый сапфир. Сейчас, словно два драгоценных камня, они были направлены в сторону рубиновых залежей, на которые по счастливой, хотя не для всех случайности, пал лунный блик и дал брюнету возможность более отчётливо рассмотреть их. От неожиданности Достоевский покачнулся, вовремя схватившись за бортик подоконника. — Шибусава! — Чего тебе? — Боже правый! Да что с твоими глазами?! Тацухико вёл себя слишком буднично для человека с алой радужкой, чему и поразился Фёдор. — Я сам дьявол! Приспешник Сатаны! Бойся меня, смертный! — парень, безудержно смеясь, катался по кровати и кулачным градом осыпал собственное покрывало. Настолько смешным после введения задуманной шалости в действие ему теперь представлялся Достоевский. Однако, длилось это недолго. Брюнет быстро догадался, что его, мягко говоря, одурачили. Без объяснений он скрылся за дверью кухни. Шибусава какое-то время рассматривал мысль пойти и извиниться, как никак с его стороны это богохульство, но Фёдор куда раньше опережал события. Появился так же неожиданно, как ушёл, опрокинул на голову Тацухико стакан святой воды и стоял, улыбался до ушей, в действительности напоминая собой приспешника Сатаны поболее Шибусавы. — Изыйди, нечисть поганая. Да освятит тело твоё благословенное Богом питьё. С этими словами он сомкнул три пальца и окрестил человека перед собой. Сказать, что жертва изгнания сидела в полнейшем шоке — ничего не сказать. Челюсть Тацухико держалась на волоске, постоянно пригрожая вот-вот сорваться с петель. — В следующий раз, перед тем как надевать линзы и изображать из себя не пойми что, помни: Я, Сын Божий, всегда приду на помощь и постою за волю Всевышнего. — Горе тому, кто разделяет одну комнату с верующим. — Называй это даром, — ехидно, словно насытившийся ягуар, добавил брюнет. Ноющим голосом Шибусава послал Фёдора куда подальше, но тот ещё долго не успокаивался, разместившись на краю чужой кровати. Уши Тацухико вяли, когда Достоевский вслух читал Ветхий Завет, повторяя некоторые фразы дважды, чтобы такая сказка на ночь запомнилась и точно стала кошмаром Шибусавы. Вскоре отголоски звучного голоса перестали доносить до ушей парня свою суть. Он всё меньше понимал произносимые Фёдором слова, пока окончательно не потерял связь с реальностью, погружаясь в царство Морфея. Книга была закрыта, но брюнет ненадолго задержался. Он нагнулся и заправил прядь белоснежных волос за ухо Тацухико, лишь в пустоту прошептав "Спокойной ночи", после чего переселился на кровать у противоположной стены и последовал его примеру.