Happy New Year

— Никола, — раздавались над головой приятные трели чужого голоса. — Да, матерь божья, я есть сын твой грешный. Да прислушайся же ты к моим мольбам во имя искупления грехов последователя твоего, — в сонном бреде отозвался блондин. — Гоголь! Очнись, умалишённый! Сигма за плечи тряс друга, который на протяжении пяти минут игнорировал все его призывы к пробуждению. Блондин ёжился и сильнее заворачивался под одеяло, не испытывая желания потакать просьбам друга. Так на нём сказывалась бессонница. И ведь самое интересное, что ночью спокойно не уляжется, а утром приходится за ноги стаскивать с кровати. Именно этим и был занят Сигма. Юноша что есть сил тянул Николая за ноги, пока тот не проснулся окончательно, но уже лёжа на полу, из-за чего по спине прошлись мурашки. Гоголь смотрел на Сигму с какой-то обиженной миной. Всё-таки ему сегодня не обязательно торопиться, в отличии от второкурсника. — То, что тебе ко второй паре, ещё не значит, что можно подниматься в последний момент. Вставай и немедленно иди умываться. Ну же. Я не смогу будить тебя вечно. У меня скоро пары. Сигма бодро стоял на ногах и собирал с собой обеденный перекус, состоящий из сэндвичей и грейпфрутового сока. Его внимание быстро перешло с Гоголя на обычные дела, которые он совершает по утрам. Туда входят спешный завтрак, прохладный душ, сборы сумки и, в общем-то всё. Покончив с приготовлениями, он только и успел, что сунуть вялому Николаю в руку бумагу с номером телефона и следующим содержимым: «Оставляю свой номер. Звони только в крайнем случае, так как не уверен, смогу ли отвечать во время занятий. Бабушка проснётся поздно, можешь не прощаться. На завтрак оладьи в сковороде. Разогрей столько, сколько сможешь съесть. Сожжёшь квартиру — сожгу тебя. С любовью, Сигма.» Последнее здорово позабавило Гоголя, и он бы рассмеялся, но не хотелось будить бабушку, которая тоже не рано легла из-за того, что долго вчера проговорила с ним. День начинался медленно. Он ленился, подобно Гоголю, и время тянулось, а дела совершенно не продвигались. Обычно юноша и сам ругает себя за несобранность, благодаря которой мало что успевает, но было бы глупо винить во всём человеческую черту, которая для каждого формируется по-своему. Нужно только иметь желание управлять ею, а у блондина едва ли найдётся хоть какое-нибудь желание, за которое он начнёт соблюдать идеальный распорядок своего времени. Разве что он успел вкусно позавтракать благодаря расчётливости Сигмы. Надо же, его друг предусмотрел всё до мелочей. Но когда перед ним предстал рисунок... Николай несколько минут не мог отвести взгляд от поклонника, где красовался он сам на развернутой середине скетчбука. Серый вроде набросок, но почему он продолжает видеть его во всех красках. Будто происходящее не просто воссозданный образ в голове Сигмы, а то, что действительно было, есть и до сих пор живёт своей жизнью. Гоголь поднёс портрет к себе, прижимая к груди, и сердце его колотилось настолько быстро, что на мгновение, казалось, готово выпрыгнуть в любой момент. Он вернул рисунок на прежнее место, но теперь выпрыгнуло не его сердце из груди, а глаза из орбит при одном только взгляде на часы, так как вторая пара, к которой ему надо было быть в аудитории, началась ещё час назад. По тому же принципу, по которому вчера Сигма пропустил занятия, Николай решил, что будет лучше притвориться больным на один день, а завтра появиться бедным, несчастным и с шарфом на шее, так ещё и покашливать в течении дня. Одним словом, вариант беспроигрышный, пусть и не лучший. Он делал так не раз. И всё бы ничего. До первого утреннего звонка. — Николай? Мы ожидаем вас в кабинете управления в течении часа. С уважением, секретарь директора Национального исследовательского Томского университета. Каблуки звонко ударялись о покрытие коридоров второго библиотечного корпуса, так громко, что доходили до слуха всех присутствующих в здании. Но присутствующий был лишь один, а точнее одна, причём постоянная. Так думал Сигма, но его ожидания жестоко разбились на части при виде довольно странной картины в главном зале, куда он продолжал приходить по сей день ради встреч с девушкой. На его глазах рука Достоевского занеслась над Кари, после с размахом опускаясь на щёку работницы. Лицо жертвы пылало, проявляясь алым цветом после пощёчины. В тот момент второкурсник плохо помнит, чем руководствовался, но он рванулся в сторону неведомо как оказавшегося здесь Фёдора, словно с цепи сорвался и окунул брюнета в град беспощадных ударов. Его противника тоже не назвать слабым, и Достоевский давал равносильный отпор. Сигма в мгновение оказался прижат спиной к столу, и на этот раз доминирующую позицию в поединке занял брюнет. Выпады Фёдора, слишком точные и расчётливые, загоняли в тупик, но юноша продолжал сопротивление, выискивая любую щель и даже мельчайшую возможность для контратаки. Вот бы только выбраться из-под нападающего и он сможет... Всё могло закончиться намного хуже, если бы между ними преградой не встала Кари. Девушка одарила обоих взглядом, выкрикивая на одном дыхании: — Разошлись! Для Кари он появился будто гром среди ясного неба. Достоевский, как ни в чём не бывало, стоял на пороге библиотечного зала с незатейливой книжкой какого-то классического автора. Парень ждал, когда его заметят, делая вид, что занят чтением. А заметили его довольно быстро. Почувствовав на себе внимание девушки, брюнет двинулся в её сторону, складывая книгу на стол. Его глаза ничуть не изменялись по мере действий и выражали всё то же равнодушие к происходящему. С Кари происходило совсем другое. Зрачки девушки сузились, а веки брезгливо застыли в полуприкрытом состоянии. Настолько сильную ненависть она питала к человеку напротив. — Что ты здесь забыл? — резко спросила она, скрещивая руки на груди. — Со всеми читателями так разговариваешь? Косвенным вопрос Фёдор уклонился от ответа, используя секнуду чужого замешательства, чтобы немного приподнять голову вверх и осмотреть стеллажи. — С читателями по-другому, но ты же здесь не за книгами. Или всё-таки приспичило за два года и учёба нагнула? Кари держалась уверенно, даже насмешливо. Её интерес к бывшему давно поропал, попросту сменился неприязнью. Да и она сама понимала, что так намного проще продолжать двигаться дальше, скинув балласт. — Верно. Я здесь, чтобы задать ряд интересующих меня вопросов. — Меня не интересуют допросы. Достоевский вздохнул, сменив тактику. — Чтобы поговорить. — Я слушаю. Кари стояла напротив, упираясь рукой о стол, а её посетитель расположился в кресле, не слишком торопясь начинать повествование. Не трудно догадаться, почему перед ней находился именно этот человек, но труднее понять, почему он не сделал этого раньше. Виной либо изменения в обстоятельствах, либо Фёдору и вправду понадобились два года, чтобы начать разговор. — Изабелла уже давала о себе знать? — начал брюнет с аккуратного направляющего вопроса. — Было дело. Красивые очки. Девушка сказала эти слова с саркастичным подтекстом, который моментально дошёл до Достоевского. — Нелепейшая ситуация. И тем не менее, благодаря мне всё закончилось менее плачевно. — И что же могло со мной случиться, если бы ваше благородие не соизволило прийти на помощь? Фёдор лишь нахмурился от чужого тона, оставив его без комментариев. — За вещью велась охота. Вряд-ли они нуждались в свидетелях, поэтому тебя попросту могли убрать. Думаешь, Изабелла способна на хорошие подарки? — Так ещё и через своего сына. Блестящий подарок, знаешь. — Ну, тут могу поручиться. Он не знал ровным счётом ничего. Я и то чаще общаюсь с его матерью, чем он сам. Кари устало зевнула, прикрыв глаза на пару секунд. Даже когда она их открывает, Достоевский никуда не исчезает, всё так же сидит перед ней. — Он сейчас не имеет значения. Зачем Изабелле понадобилась месть? Знал бы ты, сколько я выпытываю у других подобного рода информацию, но они невинны, либо притворяются. Понять сложно. И даже если ты будешь как вторые из этой группы, я не поверю. — Я и не скрываю. Иначе каков смысл в моём приходе. Вы ведь с Изабеллой подружки. Чего же ты. Последние слова повергли девушку в шок, а Фёдора на пол. Она удачно толкнула ногой ножку чужого стула, переворачивая его вместе с брюнетом. Сама Кари, словно надвигающаяся буря, нависла над Достоевским. На её лице чётко отражалась угроза, которую она не против воплотить в жизнь, если на то пойдёт. — Ещё раз скажешь, что мы подружки, и я буду интересоваться вопросами твоей медицинской страховки. — Ты это мне? — немного насмешливо, но всё же больше равнодушно спросил брюнет. — И всё-таки вы ими когда-то были, несмотря на разницу в возрасте. Кажется, она тебя ещё не забыла. — Уж лучше бы забыла. — Не она виновата в вашей ссоре. — Интересно, кто же? Я, что-ли? — С какой-то стороны да, — Фёдор был холоден, но всё ещё надеялся, что девушка признает вину за собой. — Даже если ваши родители были в дипломатическом конфликте, ты могла поступить продуктивнее, а не сваливать всё на неё. — Она предпочла родительское слово нашей дружбе. Я была готова проститься со всем, что меня связывало, и, вопреки соперничеству компаний наших родителей продолжить общение. Что же сделала Изабелла? Сказала не связываться с ней. — И что же после этого сделала ты? — с усмешкой спросил Достоевский. Кари хотелось узнать, насколько хорошо осведомлён о её личной жизни Достоевский, но и так понятно, что известно ему многое. — Отплатила по заслугам, — девушка пожала плечами, словно то, что подразумевал Фёдор — незначительная мелочь, недостойная зацикленности на ней. — Именно эти заслуги вернулись тебе бумерангом, точнее, реликвией. Твоё дело, что ты не умеешь отпускать людей с миром. К слову, она не хотела говорить, что именно ты сделала перед тем, как сбежать из дома. — А вы очень близки, — натянула улыбку Кари, сжимая в руке карандаш, который почти разломался пополам. — Я сообщила её мужу про все измены Изабеллы. Хотя не суть, они до сих пор вместе, пока это выгодно. — На её месте я бы тоже тебя ненавидел. Достоевский поднялся с места, одаривая Кари сильным ударом по лицу, отчего девушка отшатнулась на два шага назад. В этот самый момент на пороге библиотеки появился Сигма. Гоголь не знает, чего ожидать от встречи с директором. Он просто неохотно направляется к кабинету управления и надеется на лучшее. Вот только ожидания его остаются неоправданными, когда парень заходит внутрь и замечает присутствие самой неординарной компании за всю его жизнь. Во главе стола сидела директриса Агата Кристи, а остальные рассредоточились по кабинету. С ней рядом расположился Иван Гончаров, никто иной, как внебрачный сын Изабеллы и, собственно кровный брат Гоголя, из-за чего подтвердились его худшие опасения. Его волосы, также как и у Николая, отдавали неестественным оттенком цвета темнее белого, но светлее серого. Что-то между этими двумя вызывало обман зрения эффектом грязного нежно-голубого перелива. Юноша одевался с иголочки, и Гоголю это с детства известно, поэтому его ничуть не удивил строгий костюм на брате, состоящий из скромной палитры чёрного и белого. Пусть монокль с галстуком и добавляли неопределенной галантности человеку перед ним, но блондин лучше прочих знал, что из себя представляет Гончаров. Иными словами, верный пёс своей матери Изабеллы. Остальная троица сидела в тени уголка для ожидающих своей очереди на приём к занятой управленщице. Кари, Сигма и Фёдор. У каждого нашлось по ссадине. Кари с красной щекой, а на парнях едва ли найдётся живое место. Оба с взъерошенными волосами, чем-то напоминающие двух петухов после стычки. Николай мгновенно оценил ситуацию, встретившись взглядом с Сигмой, но тот виновато потупился, уходя от прямого контактирования. Блондин пообещал себе, что разберётся с ними, вот только перед этим ему предстоит разрешить более насущную проблему. Пока разрешались вопросы с Агатой Кристи по поводу Гоголя и Гончарова, петушиная троица смиренно ожидала своей очереди. — Добрый день. Могу я узнать, почему меня вызвали? Николай сел рядом с братом, который даже не удосужился поздороваться или хоть как-то обратить на него внимание. Агата оставалась безэмоциональна, но казалась чем-то раздражённой и не расположенной к тому, чтобы вместо своей обычной работы наниматься семейным психологом или судьёй для петушиных боёв. — В том то и дело, что день, а на парах вы должны были присутствовать шесть часов назад. Возможно, ей очень хотелось добавить к своей речи чуть больше язвительности, но профессия и положение не позволяли. — Я плохо себя чувствовал, — предпринял попытку Гоголь воспользоваться своим типичным оправданием. — Вчера тоже плохо себя чувствовали? Вы ушли с последней пары, никого не предупредив, а на следующий день в сети появилось видео, на котором вы посещаете ледовый каток, вместо занятий. Можете объяснить причину своего обмана родителям? — Кхм, — Гончаров прочистил горло, произнося вслух то, чего так боялся услышать Николай. — Полагаю, с этого момента у него действительно будет возможность это сделать. Блондин резко повернулся к брату с неким выражением испуга и искреннего страха перед тем, что подразумевал Иван. — В каком смысле? — Отныне ты на домашнем аресте. На пары тебя будут отвозить и сразу после них привозить обратно. Если ухудшатся оценки, то ко всему прочему можно будет подключить репетиторов, но для начала матушка решила остановиться и на этом. Лично я считаю, что тебе бы не помешало постоянное присутствие нескольких людей в сопровождении. Сигма сжался на своём месте. Если это означало, что из-за глупого предложения ночёвки он не сможет видеться с Гоголем и всему придёт конец... Достоевский сидел рядом. По обыкновению пребывая в состоянии спокойствия, он разглядывая мелкие детали обоев. И не скажешь, что полчаса назад парень готов был сцепиться с человеком, которого едва знает, а видел всего раз, да и тот произошел вчерашним днём. Зато сейчас недопонимание быстро уладили благодаря Кари, но их драка всё равно не осталась незамеченной другими посетителями библиотеки. Только по этой причине им предстоит пройти разбирательство вместе с Агатой. Если присматриваться к Фёдору, то можно увидеть серьёзного и задумчивого человека, который вечно в себе и мало кому уделяет внимание, но если вы умеете правильно определять чужую натуру, то перестанете видеть в людях лишь плохое, так как на каждый ян найдётся инь. Так обстояло и с ним. Замкнутый от всего мира, но вместе с тем самый надёжный друг, в котором Николай был уверен больше, чем в матери. Будем честны, он много в ком уверен, если сравнивать с Изабеллой, хотя всё-таки Достоевский входит в его отдельный список близких людей. Не трудно заметить, что брюнет проявляет себя хорошо не только по отношению к Николаю. Конечно, он старается приподнести себя формально перед другими, но это не мешает ему время от времени снимать идеальную непоколебимость, чтобы посочувствовать человеку, особенно если от этого кому-то станет легче. Для Сигмы последующие действия брюнета показались немного удивительными. Фёдору в какой-то степени трудно понять причину чужого удивления, когда он просто прикоснулся к плечу второкурсника и ободрительно похлопал, как только заметил за ним переживание по душу Николая. Теперь Сигма полностью окунулся в эту атмосферу лояльности Достоевского, дословно понимая которую, мы получаем: "Друг моего друга — мой друг.". — Чтобы перекрыть пропущеные посещения, профессора согласились дать вам отдельный материал, который нужно будет пройти самостоятельно, — напомнила о своём присутствии директриса. Николай кивнул, дальше погружаясь в собственные мысли. Юноша особо не задумывлся над тем, что его спрашивали и как он отвечал. Сейчас его интересовали совершено другие вопросы, но ответы на них, даже если и давались, то очень расплывчатые. Гоголь пытался между повествованием брата о вопросах его обучения и редких слов Агаты распросить более точную дату заключения в стенах общежития, но вместо этого узнал, что жить он с этого момента будет в другом месте, причём под боком у надсмотрщика. Он даже знал человека, которого к нему приставили. В детстве маленького Николая часто отдавали на длительное попечение одного из приближенных работников фирмы его родителей. С ним не должно возникнуть проблем, а иной раз даже может повезёт скрасить вечер в хорошей компании, но этот мужчина строг и не дозволит покинуть без уважительной причины дом ни на минуту. Что говорить о встречах с Сигмой, который могут продлиться невесть сколько. Возможности попрощаться с провинившейся троицей у Гоголю не представилось. Покидая кабинет управления, по совместительству маленькую резиденцию Агаты Кристи, его брат спешил в уборную комнату, не дав Николаю ни шанса на лишнее слово. Зато, будучи за дверью в ожидании возвращения Ивана, Николай, пусть не особо разборчиво, мог слышать всё происходящее в кабинете. Не сказать, что в разговоре троицы с директрисой присутствовали сверхъестественные вещи, но Гоголь порядком поразился с повествования Кари. Она давала показания произошедшего, подобно выступающему лицу на служебном процессе, только вместо вершителя закона перед ними представала Агата. Даже если девушка не вдавалась в подробности личного характера, Николай всё равно частично понял, что произошло. Сигма здесь всего-навсего сыграл роль заступника не в то время и не в том месте. Упустила Кари самое интересное — почему Достоевский ударил девушку. Несмотря на это, приговор остался неизменным, и каждому выдали в качестве дисциплинарного взыскания академический отпуск на заочном обучении сроком в три недели. Иван появился спустя пять минут. Гоголь не успел дослушать остальные причитания Агаты в адрес скорее Достоевского, нежели Сигмы, ибо внутренне она оценила героический порыв юноши за идею женской неприкосновенности. Вместе с братом Николай спустился в холл здания. Молчание наедине — обычно не присущая черта связанных кровью людей, но будь они обычными, возможно, всё сложилось бы иначе. Они совершенно разные и действуют в своих же интересах, но их пути никогда не пересекались и не пересекутся. В некотором роде Гоголь в состоянии его понять. Вырасти в их семье нежеланным ребёнком — уже само по себе испытание. Отец настаивал не оставлять ребёнка, так как оказалось, что он от другого мужчины. Так первые слухи об изменах имели давние корни. Девушка на отрез отказывалась от настаиваний мужа, оттого в некоторый промежуток времени между ними были страшные ссоры. Они не могли развестись, иначе каждый понёс бы убытки от деления начальственной должности и самой фирмы. Так их общий источник заработка мог распасться. Поэтому отец Гоголя не сделал ничего, кроме ироничного предупреждения использовать защиту в своих похождениях. Чтобы не афишировать личные проблемы, родители Гоголя решили взять Ивана под опеку неродного отца и выставлять как своего сына, хотя муж Изабеллы долго противился этому. Годы шли, и с маленьких лет Гончаров понимал свою позицию, поэтому старался угодить родителям. Труднее ему стало после появления Николая — родного сына обоих родителей. У них никогда не выстраивались нормальные отношения. Пусть они не особо друг другу докучали, но у Ивана, кроме неприязни ничего на младшего брата не было. А Гоголь ещё маленьким просто не понимал, за что с ним так холодно обходится брат и между тем ластится, словно кот, к родителям. Внизу их ждал ко всему готовый водитель. Николай сразу признал в нём старого знакомого и заметно повеселел, закрепляя встречу крепким рукопожатием. — Вещи уже перевезли в твой новый дом. Там же вы будете жить вместе с Рьюро Хироцу. Не забывай про домашний арест. Единственное, куда ты можешь выходить — университет и магазин, но последнее не без надсмотрщика, — уже в пути Иван вводил Гоголя в курс дела. — Я тебя понял, — довольно пропел Гоголь. — Так, когда тебе возвращаться обратно? — Рейс сегодня вечером. Николай тихо фыркнул, отвернувшись в другую сторону. Компания брата не внушала ничего хорошего, но по крайней мере он найдёт чем заняться. Даже если это были сплошные уроки. По прибытии в новый дом мерки строгости Гончарова увеличились и заниматься он отправил Николая мгновенно и надолго. К вечеру блондин умолял Ивана позволить ему оставить немного времени на себя любимого, пока брат наконец не сдался после совместного ужина, который персонально ему Гоголь закатил незабываемый. — Божественно! Хироцу, как тебе удаётся? Мм, восхитительно! — нарочито громко хвалил еду светловолосый юноша. — Николай, будь тише за столом. Изредка Ивану приходилось делать замечания, но именно с этого момента осуществлялись планы Гоголя. — Бу-бу-бу. — Что? — Ничего. Вкусно очень. Хочешь запечённую морковку? Николай поднялся со своего места и навис над столом, чтобы протянуть к лицу брата вилку с остатками разваливающегося овоща. — Я сам могу взять. Сядь на место. — Съешь. Худой такой. Это на тебя матушка так повлияла? Совсем не ценит стараний. Ну же, пока я тебя кормлю открывай ротик — летит самолётик. Вжжж. Блондин с успехом превратил вечернюю трапезу в шоу. Только единственным его зрителем был Хироцу, примостившийся со своей тарелкой за отдельным столом. Хоть он и присутствовал на выступлении Гоголя, но никак не собирался в него вмешиваться, лишь наблюдал с неким интересом за тем, как искусно он выведет Ивана из себя. — Сядь! Немедленно! — почти что прорычал Иван, когда несчастная морковка соскользнула с вилки и опрокинулась ему на белоснежную рубашку. — Ох. Прости-прости, тут пятно. Секунду. Я всё вытру! — по-невинному улыбался блондин, специально опрокидывая на Гончарова бокал вина, пока тянулся за салфетками. — Упс. Кажется, салфеток понадобится больше, чем я думал. Ну мы же миллионеры, да, братик? У нас точно найдётся тридцать рублей на пачку! Хироцу, будь так добр, сходи в магазин. Нам, кажется, не хватит того, что имеется. Ловким приказом Николай на время избавился от присутствия надсмотрщика. Без лишних слов Рьюро собрался, надел своё тёмное пальто и вышел во двор. На самом деле в магазин он идти не собирался, так как знал, что это лишь предлог отозвать его. Мужчина расположился на ступенях, присев на корточки, чтобы не запачкать одежду. Из кармана он вытащил зажигалку и лёгким движением подпалил сигарету. Дым наполнил его лёгкие, и Хироцу запрокинул голову, но вместо звёзд увидел лишь часть навеса над крыльцом и затянутое облаками вечернее небо. В этот момент Николай развернул на просторах зала комедию под названием: "антибратская пропаганда недобрых подколов". — Вань, прости меня, грешницу, Господу немилостивую, но... Юноша не успел довершить сказанное, как вновь перевалился через стол с ложкой. В приборе уместилась одна оливка, но Гончаров готов поклясться, если она попадёт на его одежду, то Николай превратится в искалеченный жизнью мешок органов. Хотя даже с таким раскладом у него не много идей для того, что бы он мог сделать, не применяя физическую силу, которая у Гоголя все же будет иметь превосходство перед его собственной. Жаловаться родителям Иван посчитал оскорбительным, поэтому, выкидывая свои злые шутки, блондин попросту смотрел на шаг вперёд и понимал позицию беззащитности брата. Если подробнее, тот невесёлый факт, что все, пусть даже его самые страшные угрозы — слова на ветер. — Стояла оливка-ложка в оливковом порту. Ушла оливка-ложка с оливкой на борту. Плыла оливка-ложка с оливкой по волнам. Плывет оливка-ложка, но Ваня её: ам! Гоголь удачно вспомнил стишок со времён детского сада, в котором встречалось имя его брата. Только в связи с этим он его хорошо помнил, так сказать, на будущее, а перефразировал классические строки с картошкой в отливку уже на ходу. — Умри. — Ты очень жесток. Прекрати говорить со мной так холодно. Я же к тебе со всей душой. — Оу? У тебя она есть? — Гончаров с отточенным выражением лица изобразил искреннее удивление. — Конечно. Я не бездушное создание, могу позволить своему дорогому брату комплимент время от времени. Пару мгновений. Глаза Николая загорелись чем-то неестественным, будто вовсе начали переливаться нечеловеческим оттенком разных бликов и Иван убеждал себя, что это лишь ошибка его зрения или случайная игра света. Конечно, это не может быть иначе, но в этот момент всё показалось столь странным, малость сказочным, что Гончаров едва ли не потерялся, но вряд-ли сказке суждено завершиться многообещающей фразой "Жили они долго и счастливо", так как в стиле Николая будет обернуть её в нечто "Жил один долго и счастливо, пока другой умирал от злости". — Интересная туалетная вода, — Иван устало посмотрел на брата, ожидая, что тот скажет в конечном итоге. — Обязательно надо в ней мариноваться? Она для атаки или для самозащиты? — Сколько можно, Николай. — Почему бы не устроить вечер откровений. Когда мы последний раз общались? К слову, раз уж у нас день открытых сердцец, то буду прямолинеен — твои волосы изумительны, но больше напоминают парик. Так-то. — Почаще на себя в зеркало смотри. Игнорируя колкие выпады, парень до последнего старался сохранить свою невозмутимость, на которую покушались с явным азартом и желанием. В этой жизни нет вечных вещей, но есть разумный конец и Гончаров это понимает. Первым сдастся либо он, либо исчерпывается запас гоголевского злословия. Стоит признать, последнее в каком-то смысле подходит под критерий вечных вещей, вот только сам Николай человек и шутить сможет, ну, максимум до старости лет. В какой-то момент Иван представил картину, будто на своей могиле Гоголь оставил очередное недоброжелательное послание. В таком случае даже пределы максимума будут условны. — Глядя на тебя, хочется еще раз пожелать здоровья! — Спасибо. — Из всех женских прелестей у тебя, я смотрю, есть только глаза. Неужто подарок Изабеллы? К этому моменту терпение жертвы с треском расходится по швам. — Довольно, — он встаёт из-за стола, кидая на него белый платок, которым вытирал руки, и направляется к своей комнате. — Покойной ночи. — Каким размером "Олвэйс" пользуешься? Поделись! — К чёрту! Дверь с шумом захлопывается, оставляя Николая одного в гостиной с широкой улыбкой чуть ли не до ушей. Он умеет постоять за себя в тех случаях, когда судьба преподносит трудности. Даже если это ничем не поможет их преодолеть, юноша гордо может заявить, что человек, принёсший беду, поплатился за неё не меньше.