Happy New Year

Пасмурная погода стала роковой не только для пушистых обитателей улиц, но и для Николая, который тихо собирался, чтобы без ведома Рьюро покинуть дом. Подошёл конец месяца, а означало это одно — время забирать новых жителей домов Сигмы и Гоголя — принца и принцессу крыс, как парни ещё раньше успели прозвать их. Встречу с продавцом назначили как можно раньше, чтобы блондин мог вернуться в дом перед пробуждением Хироцу. До этого момента у них в расположении имелись ещё несколько часов. Представить только, что у парней будет что-то общее, парное, казалось Николаю иллюзией. Он давно понял, что Сигма — роковой человек в его жизни, но до сих пор не полностью осознавал возможность их союза. Это кажется куда более неестественным, чем наличие парных крыс, как у каких-то подружек. Тем не менее, Сигма проявлял по отношению к Гоголю всяческие знаки внимания и уделял достаточное время чужой персоне. В свою очередь, Николай надеялся, что так продолжится, ведь всему меньшему дальше большее. Когда блондин пересекал соседские дворы, чтобы добраться до ближайшей остановки, где накануне парни обусловили встречу, на пути ему попадались беспризорные дворовые коты. Им в эту зиму приходилось особо несладко. В некоторых местах облысевшие, мокрые от снега, который сделал из из шерсти, как в период слякоти, комья грязи. Схожи и различны эти животные были в одном. Все они держались по одиночке. Каждый боролся за свой кусочек еды, каждый надеялся на свои силы. Увы, не каждый из них доживал до весны. Блондин хмуро смотрел на подобную картину. Тоскливо идти по улице, когда из расщелин подвалов пятиэтажек осторожно выглядывают напуганные мордочки, которые когда-то ластились под человеческую руку, теперь же боятся даже высунуться наружу. Самое противное из всего этого для Николая тот факт, что при всём желании он никак не сможет собрать всех дворовых жителей и спасти от холодной зимы. Никак не сможет по щелчку пальцев переключить холодное время года на лето. И, конечно же, никогда не прекратится его необъяснимая тоска по чему-либо когда всюду будет столько несчастных. Как ни странно, ему передаётся настроение вокруг, вот только оно не радостное. Порой всем чего-то не хватает, будь то мелочь или намного большее. Из всего вокруг не брала тоска лишь его. Юношу, чьё лицо при виде Гоголя заиграло новыми красками. Он махал блондину со своего места, убрав с колен на скамью остановки стакан с лапшой. Рядом стояла вторая порция. Сигма предугадал, что Николай по своей неосмотрительности явится голодным. Собственно, так и случилось. — Привет-привет. — Привет! Удивительно, с каких пор для Николая стало самым обычным делом, что кто-то при встрече бросается к нему и крепко сжимает в объятиях. Всё-таки странные они друзья. Все так говорят, но никого это не смущает. Гоголь выше Сигмы. Для него не составляет труда опереться подбородком о чужую голову. Второкурсник ни разу не возражает. Со стороны парни смотрятся мило. Будто блондин, чья коса скрывается за плечами, и юная девушка с сиренево-серым сплитом. Даже интересно, сколько у Гоголя шансов выжить после шутки в подобном духе. — Я заварил нам лапшу, — неровно говорит Сигма из-за положения, где его лицо прижато к шарфу Николая. — Ох, да? Удачно, что сказать. Я вижу, кто-то не удержался и съел свою порцию раньше, чем я успел прийти. — Долго шёл, — со смешком проговорил юноша, возвращаясь на скамью. — Пытался не попасться на глаза Горгоне. Моя задержка того стоила. — Хироцу сегодня до вечера? — К сожалению. Если не найдётся ничего срочного, то так и пробудет перед экраном телевизора или книгой, — Николай, порядком утомленный дорогой и утреней суматохой, устроился на скамье, перекладывая пластиковый стакан с едой себе на колени. — Например, бегство подопечного из-под носа. Высказывания Сигмы странным образом имели свойство сбываться. Рядом с ним Гоголь замечает невероятное ускорение происходящего. Будто он просматривает дедовскую плёнку и постоянно ускоряет запись. В памяти остаются только блеклые титры, но нет ничего интереснее на белом свете, чем эти обрывки совместных воспоминаний. День только начинался. Солнце не спеша возвращало свои права над небом, и потихоньку отступала ночная темень. Слабый ветер сходил на нет и более не путал волосы парней. Если у Николая это неудобство с лёгкостью предотвращала коса, то Сигме приходилось туго. В автобусе блондин взялся исправить и это дело. Сидя вполоборота к юноше, он сплёл ему косу, в точности схожую со своей, завязал запасной резинкой в кармане и довершил начатое, распушив для объёма пряди. Чёлка всё никак не хотела вплетаться и легла по контуру лица. В итоге Гоголь решил, что с ней общий вид причёски даже лучше. Ожидая своей остановки, парни разговорились по теме имён для грызунов. Идей у каждого было предостаточно. Другая проблема — выбрать подходящие. — Может, что-то из греко-рисмкой мифологии? Например, Морс и Танатос, — попытался внести свою лепту в поставленную задачу Сигма. — А ты помешан на истории, я посмотрю, — улыбнулся Николай, — но мне кажется, нам нужно что-то более простое. — Предложишь что получше? — Рататуй! Альфредо и Реми! — Ты больной?! — Мультик такой. "Рататуй" называется. Там крысу звали Реми, а повара — Альфредо. Он ещё его в своём поварском колпаке прятал. — Так не обязательно же на всю улицу кричать: "Рататуй"! — А ты сейчас что делаешь?! — Да на себя посмотри! — Ладно, другой вопрос. Оба имени мужского пола. Какое из них возьмёт принцесса крыс? — Сигма сложил руки на груди, ожидая от друга великих решений. — Не проблема, возьмём двух принцев. А вообще, Реми — универсальное имя. Несерьёзный конфликт быстро разрешился, и парни приняли решение назвать грызунов по предложению Николая. Перед встречей с продавцом Сигма завлёк Гоголя к кофейному автомату, но по итогу блондин взял горячий шоколад и, подобно ребёнку, дышал в стакан, получая в ответ испаряющийся тёплый пар. Сейчас второкурсник больше смахивал на родителя своего друга с латте в руках, и со стороны это выглядело максимально забавно. Где-то со стороны дворов показался силуэт низкого человека с коротко стриженными волосами. Николай дал ему лет под тридцать, пусть по голосу во время звонков он думал, что их продавец будет юный подросток. Гоголь и Сигма выделялись из толпы, начиная с яркого цвета волос и заканчивая одеждой. У блондина прикид состоял из тёплого белоснежного свитера под горло и того же цвета пальто, а второкурсник для подстраховки снарядился тёплым кофейным шарфом, который бубликом обвязал вокруг шеи, и каштановой курткой. Она смотрелась немного громоздко на худом тельце, но вполне шла. Удлинённые рукава куртки лишний раз грели ладони, и в этом юноша видел сплошной плюс. Мужчина без труда выделил парней из общей массы и направлялся прямиком к автомату, а Николай тем временем поразмыслил и пришёл к выводу, что незнакомцу никак не ведом декабрьский Томск. Хотя бы обращая внимание на тонкую курточку и непонятные калоши вместо обуви, точно непригодные для зимних условий города. Лицо его тоже не назвать приятным, но оно под стать человеку, взращивающему орду крыс. Всё-таки иногда даже по внешнему виду нетрудно догадаться, каков род деятельности у его обладателя. Всвязи с этим у Гоголя возникает только одна щекотливая и несерьёзная мысль, приводящая его к следующему диалогу с воображаемыми грызунами: "Дорогие: принцесса и принц крыс, вам никогда не приходило в голову, что ваш хозяин попросту маразматик? Каков вам оказывается уход, если этот человек не в состоянии приглядеть за собой и своим внешним видом? Одно дело, когда находишься дома. Ходим как угодно, и никакого смысла прихорашиваться. Другое дело — встреча с клиентами! Да Боже упаси, чтобы я так когда-нибудь вышел в люди, уже не вспоминая о морозе и гололёде. Эти колоши? Тю. Его уже ничего не спасёт. Заболеет — и поминай, как звали.". Шутки шутками, а Гоголя рассуждения в собственных мыслях развлекало пуще шутов при королевской монархии Серебряного века. Пока мужчина вёл парней в направлении своего дома, где, по всему видимому, и занимался животноводством, блондин не знал, чем себя унять, помимо немых подколов над несчастным. Особой разговорчивостью продавец не отличался, и после небольшого диалога, состоящего из приветствия и нескольких брошенных в качестве мини-ознакомления слов, ничего не последовало. В такие моменты у Николая язык чешется подать признаки жизни, заговорить с тем же Сигмой под боком, но обсуждать бред, который они обычно часами доносили друг до друга — плохой тон, пока в двух шагах перед ними посторонний и более зрелый человек. — Прошу прощения, — голос Сигмы прорезался спустя добрых пятнадцать минут тишины, — нам ещё долго идти? Незнакомец обернулся и посмотрел на парней как-то странно, искоса, и взгляд этот показался Гоголю пренеприятным. — Нет. А что? Вы куда-то торопитесь? — Не то чтобы сильно, но было бы неплохо вернуться к одиннадцати, при этом успев купить грызунам всё необходимое, — вовлёкся в разговор Николай, но по понятным причинам. В данном случае единственная его причина куда-то торопиться — Хироцу, если быть ещё точнее — Изабелла. — От моего дома до остановки приличное расстояние. Тут ничего не попишешь. Если вы торопитесь, то ничего, кроме как выбрать более удачную дату для встречи, предложить не могу. Парни безмолвно переглянулись между собой, после чего блондин уверенно помотал головой. — Славно. И вновь гробовая тишина, пока не показался приятный глазу переулок, где одноэтажные домики выстроились в ряд по обе стороны, образовывая собой цельную улицу. — Нравится? — мужчина усмехается, кивая в сторону улицы, которую только начало окутывать дневными лучами с момента ушедшего на покой звёздного неба. — Никогда здесь раньше не был. Красиво, чтож, чем-то напоминает Ирландию. Тебе так не каже.. Сигма? Второкурсник застыл на месте с распахнутыми глазами, оглядывая улицу с ног до головы, то-есть с неба до земли. — Я вот. Я вот совсем наоборот, — его взгляд сейчас скорее вопросительный, будто юноша и сам задался вопросом истиной причины своего удивления. Слава Богу, амнезией он не страдает, и прекрасно помнит. Может, малость размыто и туманно, но помнит всё, почти до каждого слова. Ах, детская память. Такая точная и меткая, но непостоянная, возрождающая давно позабытые детали. Прямо как в тот раз. Единственное, теперь он кажется ужасно далёким, ведь со знакомства прошло около месяца, но для парней пронеслись все несколько лет. Сейчас юноша чувствует нечто схожее с их первой встречей, потому что место ему знакомо, и появляется он в ирландском переулке не впервой. Это не всё, что он ощущает схожим с тем днём. Помимо переживаний, что от красивого парня блондина напротив, что до ностальгически знакомого места, ему снова является ощущение жаркого удушья. Тяжело ненавидеть что-то неопределенное, но, тем не менее. Сигма испытывал адскую неприязнь, сравнимую разве что с чувствами дуэлянтов перед тем, как один отправится на тот свет. Что-то его тянет, а юноша который год сопротивляется своему главному булыжнику в пучине. Его булыжник в переводе на понятный язык олицетворяли симптомы трудного дыхания, до панических слёз страшное ощущение того, что вы вот-вот задохнётесь, если никто не придёт на помощь. И тут появляется он. Долго щёлкает пальцами перед полузакрытыми глазами и пихает в рот какую-то гадость со словами: "Дыши, сука ты такая.". Смешно и грустно, но Сигма действительно дышит, приходит в себя и различает в руках Гоголя свой ингалятор. — Фе. Надышавшись, юноша выплёвывает вещицу, что минуту назад спасла ему жизнь, прямо в руки Николая, понимает, где сейчас находится, и смотрит, подобно ребёнку, на перепуганного продавца. — Сам такой, — припоминает он грубое обращение Гоголя. — Знаешь, куда бы я послал тебя, будь мы одни? — Куда? Сигма, грубо говоря, ржёт. Не столько грубо, сколько более подходяще, потому что истеричный визг чайки, который издаёт юноша, смехом назвать очень трудно. В народе есть такая россказь, будто бы мы перенимаем манеру смеха у близких людей, невольно пародируем их же. Всё происходит на подсознательном уровне, потому мы, сами того не замечая, играем на связках с той же интонацией и продолжительностью. По-другому никак объяснить, почему спустя пару секунд Николай подхватывает этот же придурковатый крик души и чайки, не иначе. — Долго вы будете по земле кататься? — Я на корточках, — поручился Гоголь, как когда-то в юношестве оправдывался перед матерью, говоря этим, что не запачкает одежду. — Я тоже. В эту самую секунду Сигма поднимает свою пятую точку с усыпанной песком дороги и становится на корточки. Если бы каждое утро специальные люди не сыпали всюду, где лёд, ярко-жёлтый песок, то юноша давно бы стал жертвой несчастного случая. Блондин не может унять смешинку при виде махинаций друга. Вот прямо сейчас он сидел на земле и заливал, что находится на корточках, тогда как сам только поднимался. Для Николая Сигма — удивительный до невозможности, с отменным чувством юмора. Который, к сожалению, не оценил продавец. Он лишь покачал головой и продолжил путь к своему дому, оставляя за парнями решение соизволить следовать за ним. — Что ты вообще здесь увидел особенного? Мне показалось, ты чем-то сильно впечатлился, прежде чем впечатлить меня и на ровном месте грохнуться посреди дороги в приступе астмы, — будучи на приличном расстоянии от крысовода, Гоголь обратился к другу. — Забылся ненадолго. Вообще, знаешь, — Сигма остановился, притормозив рядом с собой блондина, — взгляни-ка на ту церквушку. Николай обратил внимание на купола, которые выглядывали откуда-то издалека. Небольшая молельня, возможно даже частная. Разглядеть дорогу к ней было невозможно из-за посадок вдоль и поперёк. На глаз, где-то в километре от них возвышался штиль с крестом на конце, возросший прямо из золотого купола. Прямой солнечный свет изрядно усиливал переливное свечение, попадающее одновременно не только на церквушку, но и макушки высаженных рядом молодых деревцев. — Помню это место, когда ничего вокруг ещё не было. Ни этой золотистой башни, ни растительности. Город тоже с тех пор сильно изменился. Знаешь, какие дома тут были? Как у бабушки в деревне, переносно говоря. Все из себя сельского типа, но сделанные надёжно и качественно. Что здесь сейчас. Яркие крыши, реконструированные дороги и тротуары, фонари на каждом шагу и невероятный шум со стороны центральной улицы. Там целый ряд магазинов и главная проезжая часть. Сигма с какой-то горечью разглядывал эти изменения, будто прежний вид города был для него чем-то значимым, накрепко въелся в память. Теперь, конечно, грустно видеть, каким всё стало спустя десятилетие. — Я часто ходил сюда с мамой. Вон в ту церквушку. Тогда она была совсем новенькой. До этого мы наблюдали за её строительством. Оно было таким долгим, что я думал, никогда не закончится. Но помню, забирает она меня из детского сада и спрашивает, не хочется ли мне зайти по дороге домой в одно очень интересное место. Грех отказываться. И мама привела меня сюда. Я смотрю на церквушку, стоит как влитая, наконец доведённая до ума. И если с тех пор случалась беда, мы ходили туда. — Может, и мы как-нибудь сходим туда? — осторожно поинтересовался Николай, как бы пробираясь между тернистых зарослей безвредных и тяжёлых для Сигмы воспоминаний. — Было бы прекрасно. Второкурсник незаметно обвил руку Гоголя и они неспеша продолжили идти за крысоводом. — Через эту улицу она водила меня домой из детского сада. Раньше мы жили чуть ниже, там, где начинаются многоэтажные дома. Какое хорошее было время. Единственное, в тот его промежуток они часто ссорились с отцом. Он неделями не появлялся дома, а когда приходил, то день непременно заканчивался очередной родительской ссорой. Я считал, что нам с мамой и вдвоём хорошо. Когда не появлялся отец, она радовалась самым обычным вещам, которые её окружали. Радовалась вот хотя бы мне. Вот только сейчас она очень далеко. И всё же это её выбор. — Тебе хочется узнать, почему она так поступила? — Если честно, не особо. Всё можно осквернить, и да, поступок не из разряда лучших, но на то у неё были свои причины. — Какие могут быть причины для того, чтобы бросить сына на произвол и уехать с тем, кто на протяжении стольких лет создавал из дома своей семьи эпицентр скандалов? Сигма, я искренне не понимаю, зачем ты стараешься оправдать её действия. — А с чего бы мне их порицать, не зная полной истины? В мире делается и без того слишком много поспешных выводов, чтобы я становился одним из тех людей, что вешают на всех вокруг различные беды. — Святейшей души ты человек. Никогда раньше не слышал в свой адрес? Сигма отрицательно помотал головой, но потом вдруг вспомнил о крошечной недосказанности в своём рассказе: — Она не совсем бросала меня, Никола. По крайней мере, я не могу это так назвать. От неё потом пришли вести. Она хотела забрать меня в Америку, давала много обещаний и лишь просила приехать, но я сам пожелал остаться с бабушкой. — Какой примерный отрезок времени прошёл между отъездом и приглашением? По поникшей макушке собеседника Гоголь без труда догадался, что вот она, эта истина. Блондин остановился, приподняв чужой подбородок средним и указательным пальцами ближе к уровню своего. Его серьёзный взгляд мог бы спугнуть кого угодно, но не Сигму, который знает, что это выражение на лице друга не является посредством злости или раздражения, а проявляется в желании уберечь и раскрыть глаза на правду. Мечтательным романтикам, таким как Сигма, живущим на одних книгах со счастливыми концами, иногда просто необходимо внушить то, как верно, а не то, как хочется видеть. — Если она твоя мать, это ещё не значит, что ты обязан защищать её этичные права, о которых она в своё время не позаботилась. — Год, — в итоге дал ответ юноша на ранее заданный Гоголем вопрос. Это было так давно, что Сигма устанет считать пролетевшие года. Помнит только, ему стукнуло пятнадцать, и беззаботные дни за книгами пролетали один за другим до того, что трудно каждый из них выделить чем-то особенным и отличить от сотни подобных. На последнее письмо ему удавалось взглянуть лишь единожды, но каждая строка по сей день виделась, словно чистая явь перед глазами. «Здравствуй, Сигма. Не знаю, как твоему отцу, но для меня решение оставить тебя вдали далось очень тяжело. Он многое обещал, и я понятия не имею, что такого могло произойти между вами, но он настоятельно попросил меня собрать вещи и поехать следом. В его условия входило оставить тебя. Я поклясться могу, что длительное время не соглашалась. Вот только. Понимаешь, если бы твой отец перестал приносить в дом деньги, то мы бы давно сгинули от долгов и голода. Остаться с тобой означало обречь на эту участь нас обоих. Не такого исхода я желала для своего сына. Мой выбор в какой-то степени непростителен, и тем не менее, я надеюсь, что это даст чуть больше ответов на вопросы, которые тревожили тебя на протяжении последнего года. Я пишу только сейчас, потому что, наконец, уверена в своих силах. Мы с твоим отцом разошлись ещё давно, но на новом месте я вполне смогла реализоваться. Было трудно, и я справилась, при этом думая, для кого я стараюсь. Я думала о тебе. Довольно часто: просыпаясь в шумном мегаполисе, торопясь на работу в тесный офис или во время перерыва, сидя в каком-нибудь тихом кафе, куда за раз не приходит более пяти человек. В такие моменты я вспоминаю, что тебе бы тоже понравилось в подобном заведении. Ты, как и я, любишь тишину, а ещё тут могут порадовать сладкими блинчиками в форме кроличьей головы. Сейчас всё словно в нашей детской мечте, которую мы выдумали несколько лет назад, прогуливаясь к церквушке, за которую ставили свечки и долго-долго просили смилиться Пресвятую Деву Мадонну. Единственный недочёт — в этой прекрасной мечте нехватает тебя. Мне бы очень хотелось видеть тебя на новом месте. Я очень хочу, чтобы ты вернулся ко мне, милый, но на этот раз нас не будут тяготить ссоры с отцом. Потому что он более никогда не появится ни в твоей, ни в моей жизнях. Если сможешь простить меня за всё, то мы обговорим с Екатериной Павловной детали твоего переезда. Если же тебе того не хочется, то просто знай, что ты мой сын, и я всегда буду готова помочь. Твоя мама. Навсегда. post scriptum. Екатерина Павловна, я сожалею за предоставленные неудобства и готова возместить все средства за проживание моего сына у вас в течении года. Когда понадобятся деньги, вы всегда можете положиться на меня. Даже если он останется с вами, помните и напоминайте ему хотя бы иногда о моём существовании.» Насколько помнил Сигма, она всегда была довольно официальна с матерью его отца — бабушкой Екатериной, но теперь пуще прежнего. Скорее всего, всему причиной окончательный разрыв с мужем. Всё-таки сложно сказать, почему мальчик предпочёл родной городок огромной Америке. Почему общество бабушки за какой-то год стало ему ближе родной матери. Когда-нибудь он сможет докопаться и до этой истины, но сейчас. Пока он уверен, где хочет быть, остальное не имеет значения. — Мы с бабушкой вместе писали ответ, но в нём я отказался от предложения. С тех пор она ни разу не написала. Как думаешь, надо было всё-таки принять предложение, чтобы сейчас жить долго и счастливо в каком-нибудь шумном городе, полном суматохи и бегающих от дома до офиса людей? Гоголь в задумчивости свёл брови и это выражение лица дало Сигме ответ раньше, чем парень его озвучил. — У людей есть путь, который они проходят от начала до конца. Иногда нам приходится делать выбор, который напрочь меняет его направление. Вот только в сам момент его принятия мы об этом не сильно задумываемся. Разве в свои пятнадцать ты мог чётко утвердить, что останься я здесь, моя жизнь была бы такова? Нет. Я веду к тому, что ты не должен задаваться вопросом, правильно ты сделал ту или иную вещь, которая произошла в далёком прошлом. Хотя бы потому, что у тебя впереди никакого прошлого нет. Только будущее. И ты бы почаще задумывался именно о нём, чем о том, что уже вряд-ли удастся изменить. — Ну вот. Даже ответ на вопрос кажется теперь таким размытым и неясным. А вдруг- — А вдруг, а вдруг. Что ты своим "а вдруг" собрался сейчас выяснять? Конечно, я тебе не гадалка и не провидица, чтобы видеть ошибки прошлого и будущее, но ты реши для себя немногое. Даже если сейчас ты несчастен, это ещё не значит, что прими ты когда-то другое решение, всё обошлось бы иначе. Тебе не приходилось и не придётся проживать вторую жизнь. Прошу, живи этой. Такие простые вещи всегда стояли перед глазами, но только сейчас Сигме удалось разглядеть их в полном объёме. Гоголь говорил не какие-нибудь мудрёные вещи, не открывал Америку. Лишь преподнёс на блюдечке с золотой каёмочкой очевидное. — Я счастлив, Никола, — юноша вплотную шагнул к Николаю, заключив в объятия. — поэтому ты прав, остальное не имеет значения. — Мы немного отстали. Давай поторопимся, — блондин припал щекой к чужому виску, пока Сигма реанимировался, обнимая Гоголя. — Совсем немного, учитывая, что отсюда даже невидно продавца. На это второкурсник мог лишь пожать плечами. Последние десять с мелочью минут они уделили своему разговору, и мужчина бесследно скрылся. Одна радость — улица ровная, без поворотов, поэтому искать выход из лабиринта им в любом случае не придётся. Быстрым шагом парни направились в том направлении, где последний раз видели спину уходящего. Сигма знал это место как свои пять пальцев, ибо раньше здесь проходила дорога от его дома до детского сада. Пусть внешний вид улицы сильно изменился, но построение — ни капли. Только через несколько десятков номеров на заборах и калитках у одного из них они заметили крысовода. Он стоял, изредка переступая с ноги на ногу, и разглядывал старенькие часики на кожаном ремешке не столько ради времени, сколько чтобы скрасить скуку каким-либо бесполезным занятием. Заметив потеряшек, он выпрямился, будто по команде смирно и, специально прихмурив лицо, завозился с замком одной хилой калитки. Та со скрипом двинулась в сторону, освобождая путь. — Я и не надеялся снова встретить вас. В чужом голосе Николай распознал язвительность. Пренеприятная вещь, но чего не вытерпишь, чтобы наконец расплавиться и забрать грызунов. — Ну как вы могли быть о нас такого мнения. Мы бы ни за что не оставили вас. Просто возникли некоторые обстоятельства со здоровьем моего спутника. Надеюсь, понимание этого вас не затруднит? По своему развитию монолог имел явные отличия. То, как извиняющимся тоном он начинался, и как чуть ли не доходил до тонкого оскорбления в конце. В этом весь Гоголь и в его интересах порвать за любые претензии если не к себе, то уж точно к Сигме. — Проходите. На этот раз крысовод оставил своё мнение при себе, сухо приглашая посетить одноэтажный домик с густо заросшим садом. Ещё до того, как мужчина открыл дверь, Николай услышал изнутри хоровой писк. Страшно представить, в каких количествах он разводит крыс, но куда страшнее это увидеть. Условия содержания грызунов оказались отвратительными. Мало полной антисанитарии, так ведь и клеток в комнате стояло всего три. Остальные бегали по комнатам и жили своей жизнью. — Ваших я убрал отдельно от всех. Смотрите в нижней клетке слева. Сигма первым приблизился к белоснежным комкам, которые дремали, тесно прижавшись друг к другу. — Мы заберём их, — уверенно заключил юноша, раскрывая верхнюю крышку клетки и располагая на своей ладони два маленьких чуда. — Прекрасно. Я принесу коробку, а позже обзаведётесь клеткой и прочими атрибутами. Нужна будет помощь, звоните. — Сигма... — Хорошо. Сколько с нас? — Сигма! — Что такое? Гоголь без слов выставил руку с телефоном перед лицом друга, на котором светилось время. Стоит ли теперь позвонить Хироцу и пожелать доброго утра, раз уж лично у него не выйдет этого сделать?