Трудно быть воскресшим богом

- Чего тебе нужно? - Я пришла сообщить, что рождение уже началось, Великий Господин и Владыка мой. - Чтож, проследи за хорошим исходом. Я надеюсь на твоё знание в этом. Но гостья не ушла. Он проговорил это не отвлёкшись от дела, она не желала оставить его с этим холодом. - Не хочешь сам посмотреть? Всё таки это твой будущий наследник... - Ты ведь знаешь, мне важна только кровь. И если Китани принесёт в мир ещё одну женщину, я хоть на тот свет пошлю её за новым ребёнком. Мне не важна эта жизнь, мне важна эта кровь... - Ты боишься? - спросила она осторожно приближаясь к остром уху Владыки, - Я почти твоя сестра, мы росли вместе... Я знаю твой страх, но поверь мне, его там не будет. Ты не будешь чувствовать того боле... - Да, ты почти моя сестра, - проговорил он, отрывая от себя холодные руки девушки, - И ты видишь меня насквозь. Но что даст мне это? Я не боюсь лицезреть сей дар, я боюсь собственной вины. Ты не излечишь меня от неё. - Лишь до тех пор, пока ты сам не пожелаешь лечится, - ответила она. - Я не желаю лечиться, Хойя. Вернись к роженице и помоги ей стать матерью! - приказал он, и чуть слышно добавил, - Я прошу тебя. Хойя пожала плечами. Ей известна такая вина, она способна излечить и эту рану, для этого нужно лишь чудо. Она шелестнула одеждами, приподнимая край платья, и уже перед дверью вновь обратилась к нему: - Воля твоя, Великий Господин. Но помнишь ты, как Сения излечил мои ноги? Он лечил меня не столько жертвой, сколько верой. Ты помнишь, я его единственная наследница. И если ты не верил ему, останься здесь. Ты не сможешь здесь лицезреть чудеса! Лель пошёл тогда за ней, по пути проклиная мальчишку-покойника, умевшего за мгновенье передать вместе с силою пакость. Не так страшна ему была потеря чуда, сколько ссора со своей единственной близкой, Хойей. Боже! Он не взял её себе в жёны только что бы не нарушать ей священной свободы! Ему любим был её резвый нрав и яркий голос! Он пол жизни отдал бы за её ноги, за то, что она проходила бы мимо него смеясь, смеясь как тогда, когда вновь впервые ходила! И она любила его. Её любовь была светом и нежностью! Но для неё он брат, он господин, он власть, он ярость. Она лишь чувствовала нестерпимую, но бледную сладость, прикосаясь к его рукам. Её уши кипели от этого чувства. Но она была холодна. Она страшилась судьбы Человека, судьбы раба. Мы все её сможем понять. Он пошёл за ней и она повела его лабиринтами, по ходам муравейника, через десятки лестниц и мимо стен, мимо дверей туда, где надлежало родиться новому воину, ребёнку благодатной крови. Там почти не было света. Холод воды и ветра - вот в чём единство этой комнаты. Маленький зал с родниковой водой. Про него все забыли. Он холоден и пуст, но не жесток. То успокоило Владыку. Он приблизился незаметно к женщине. Она казалась как всегда ему прекрасна, и он боялся испугать её, изничтожить её красоту, не то пропавшую в тот час, не то умершую. Лель подошёл к ней со спины, но она тут же узнала его. Не оборачиваясь она прошептала: - Зачем ты пришёл сюда, Владыка? Не мог оставить меня в покое хоть в этот час? - Молчи! Я здесь не чтобы говорить с тобой. - Конечно, ты верен своему слову! Не оставишь меня без присмотра даже сейчас... Он не слушал. Ему известен был такой ответ. Он творец несчастья этой бедной женщины, так с чего ей говорить слова почтения? - Ты выбрала своему ребёнку трудный путь природного рождения... - Я не так сильна, как ты, Владыка. К тому же, ну этого бесёнка, пусть помучается и за мои страдания... Она не знает. Ну чтож, её за то простит Создатель. Она смертна и ей не ведомы мучения вечной памяти. Пускай помучается, пострадает с ним. Свершилось это "чудо", о котором говорила Хойя. Жрица поднесла к Лелю свёрток с младенцем: - Вот твой наследник, мой Владыка, - и чуть помедлив, представляя будущую ярость, добавила, - Это девочка. - Девчонка?! - вскрикнула несчастная мать, - Воля твоя, Великий Господин, я не забыла твоего приказания, но прежде чем мне носить второго ребёнка дай мне хотя бы изничтожить этого! Лель молчал. Он принял тихо плачущий свёрток, прижал его к себе. - Не нужно, ты исполнила приказание. Я приму ребёнка как дар и как наследника. Он вышел на руках с новорождённой, с чудом, которое ему напомнили. Он был счастлив. Он был счастлив, что увидел чудо, а не кошмар, терзавший его всю жизнь. Лель помнил своё рождение, когда мать разделила его и себя на два тела. Он помнил, как предстал перед многими глазами, глазами дикими и полными гнева и страха. Он помнил, дыхание сестрицы, когда она бежала, прижав его, младенца, к груди. Он до сих пор ощущал минуты, когда было страшно и больно дышать, потому что дыхание его было бы слышно убийцам. Он помнил среди какой жестокости произошло его рождение. И что оно? Так, лишь потеха для знати, среди которой его первый отец. И он прекрасно помнул эту боль. Этот же комочек жизни родился совсем по-другому, ему не угрожала опасность, но Лель знал, малышку не полюбят, и она, предчувствуя это, уже боится. Боится мира, который на деле не так уж плох. Ведь мы живём в таком же мире. Жалко видеть напрасные сожаления. - И отчего ты плачешь? - обратился он к рождённому не более получаса назад ребёнку, - Бывала участь и пострашнее! Но что же ты, в самом деле! И он стал вещать ей, напевая просебя колыбельную. Он рассказал ей мысленно о чуде, которое не открыл более никому. Вот настоящее чудо, вот волшебство, которое лечило его веками! И она, человеческая девочка, стояла на том месте как прежде и холод был вполне обычный, утренний. Но она стала говорить тогда с рогатым мальчиком, как говорила Дневная Звезда ещё задолго до неё. Она! Она взяла детскую руку и понесла её к горизонту! Она затаив дыхание слушала неслышный рассвет и заставила слушать безрадостного ребёнка. Вот он Человек! Она создала ему счастье! Создала из ничего, но создала неповторимое! И вот спустя многие годы после смерти сестры Лель решился рассказать о том кому-то. О том какое это было утро, о том как впервые его приласкал мир, о тепле дневной звезды, которую человеческая девчонка упорно звала солнцем. Он открыл младенческому разуму воспоминание, открыл всего себя. И рассказал, как впервые его понял кто-то единый по духу, как впервые он ощутил чью-то любовь, любовь чистую и милосердную... Как стоял тогда, выглядывая из-за узорчатых перил, Третий Владыка общины и горной цепи Лель Танкада, так и двести лет спустя с того же места он смотрел на своё "государство", но только уже совсем другими глазами - глазами родившегося двести лет назад ребёнка.