Трудно быть воскресшим богом

Вода удивительная вещь. Каким бы странным и изменичивым не было бы тело она его держит. Лель снова попытался нырнуть, на этот раз поглубже, но вода как ни в чём не бывало подняла его, а природный страх смерти заставил вынырнуть за новым запасом воздуха. - Что вы делаете, мой Владыка? - Пытаюсь понять, как можно утонуть, - безразлично ответил Лель, переворачиваясь на спину и расставляя руки-ноги звёздочкой. - Поверьте, мой Владыка, мы все пытаемся, но те, кто наконец понимает почему-то неприменно тонут. Как можно было утонуть, ведь тело само спасает себя? Не иначе здесь замешано отчаяние. Да, именно так. Всё ещё держась на плаву Лель запрокинул голову чтобы видеть как вода тонкой струйкой падает вниз, чтобы разбиться среди такой же воды и стать её новой частью. Как можно было так глупо умереть... Жизнь и смерть окружают нас повсюду, Лель это отлично знал. "Нет ни единого дня, когда бы тебе не угрожала опасность смерти, " - так всегда говорил Теру, и вообще многие ещё говорили. Эта фраза, они применима ко всей жизни, но если ты полукровка - особенно. Если кому-нибудь из этого рода вздумается идти свободно гулять по миру, то убьют такого странника при первом удобном случае. Поэтому надо держаться вместе. Времена меняются, но в стенах горной общины по-прежнему безопасно даже спустя семсот лет с её основания. "Надо что-то теперь делать," - подумал Лель. Владыка Теру мёртв. Его супружница, взрастившая несколько поколений прекрасных солдат, тоже мертва - в последний год стала слишком рисковать собой, вот и утонула, защищая охотников. Судьба общины со всей тяжестью свалилась на плечи Лелю, община ждёт от него решений! Но что делать? "Он ведь и не видел меня как Владыку... Тогда зачем?" - начал вспоминать Танкада. Перед его закрытыми глазами проплыли картины детства. Условного детства, конечно, разве ведь возможно говорить о детстве когда не знаешь сколько ты живёшь и когда тебе нужно взрослеть? И всё таки Лель называл своё прошлое детством, обобщая под этим всю свою жизнь после момента рождения. Это детство кто-то назвал бы безрадостным, потому что всё картины его серые, мрачные. Первые дни детства, впрочем как и многие последующие, проходили в ужасной суете. Матери-Владычицы не было рядом чтобы успокоить своего несчастного ребёнка, его сестрица лежала как мёртвая несколько недель к ряду (и говорили, что в любой момент она могла бы умереть по-настоящему), все взрослые были заняты своим бытом, дети им помогали, и тем более всем Старшим было не до того, чтобы возиться с ребёнком. Потому он просто лежал, наблюдая со стороны все суетные картины, слушал их многие сплетни и просто копил свои силы чтоб наконец-то начать расти. Потом второй поход, когда общинники шли отвоевать свою правительницу... Из всего этого Лель ясно помнил одно: окровавленное тело отца с ножевой раной в груди, и мать, оплакивающую своего возлюбленного. Но это понимаешь после... Он видел много мёртвых ещё даже глазами матери. Да, много мёртвых, среди которых был и его брат, плоть которого мать растерзала в порыве ярости. В какой-то момент Лель понял, что даже счастлив, что матери было плевать на него, вернее сказать, она его боялась. Почему? Кто знает. Но что она совершала...! Наверное поэтому мир и наградил её двадцатью чёрными шрамами. Лель взглянул на свои руки. Сквозь бледную кожу уже пробивались чёрные полосы, по змеиному оплетавшие его предплечья. Полосы совсем как у матери. Мерзость. Мир всегда карает грешников чёрными шрамами за их деяния. Отметины жутко жгутся, душат, зудят и всячески наровят испортить и без того несладкую жизнь их обладателя. Как первая Владычица вообще осталась жива обладая таким количеством полос - та ещё загадка... "А у него полос никогда и не было, а ведь знал он о них не меньше обладателей," - рассуждал Лель. Все эти знания о боли и мучениях было настолько удивительно слышать, что Лель не раз осматривал тело Теру, от чего последний каждый раз смеялся как ребёнок. Но ни одной даже маленькой чёрной полоски не было на этом бедном теле, только множество следов от обычных порезов на щеках, шее, обеих руках и бёдрах. - Моя страна создала мне другие шрамы - красные кандалы, с которыми я тоже помучился, - говорил он. - А сейчас тебе всё ещё больно? - Нет, сейчас уже нет. Не зря же я два года пролежал "куколкой". И всё таки Лель ему не верил. Разве можно было освободиться от проклятия просто бездействуя? Лелю это казалось немыслимым. И этот светлый образ Теру, существа в белом платье с добрым лицом, которое при виде Леля всегда светилось слабой улыбкой... он совсем не вязался с примером умелого и мудрого правителя, который был свободен от своих грехов. Лель видел это существо как мученика, он ясно помнил этот облик, слова... Слова страдальца! Он помнил день отречения от власти его матери, когда на балкон внесли существо, которое и ходить-то не могло от собственной слабости. Никто этого не заметил, но Лель помнил, как глубоко внутри дрожала душа Чехесы, когда тот пытался говорить серьёзно с теми, о ком не ведал ничего, с теми, кто впервые узнал про его существование. Но даже если при других Теру и пытался быть серьёзнее обычного и даже применял угрозы, Лель никогда не чувствовал этого на себе. Для Небохры он будто так и остался тем ребёнком, который каждый день стучался в каменную дверь лишь для того чтоб повидаться со своим другом-взрослым. Даже не смотря на все грехи этого "ребёнка" из раза в раз холодные ладони Теру с одинаковой нежностью опускались на щёки Леля, а тихий голос всё так же осторожно спрашивал: "Ну что же ты делаешь, милый мой?" "Мне его не хватает. Не хватает как тогда," - признался себе Лель. Он перевернулся и поплыл к краю огромного водного хранилища. Воды здесь столько, сколько же было и сто лет назад. Вода никогда не исчезает - она всегда возвращается и всё такой же. Пожалуй это единственное, что можно называть вечным. Лель смотрел на неё с изумлением. Вода стекала по всему его телу: от шеи до ног - всюду капли, заставляюшие промокать светлую ткань его рубашки. Каменный пол в этот час был ещё холоднее обычного, но юноша стоял как заворожённый, в его голове металось множество мыслей, а душа звала его наверх. Наверх! Босые ноги монотонно ступали по многим лестницам, не замечая холода и боли. В этот час никто не мог видеть Леля: все дети уже спят, а пора, когда влюблённые пошли бы любоваться друг другом и звёздами ещё не настала - поэтому Владыка шёл не опасаясь даже случайных взглядов. Впрочем ему было и вовсе плевать на взгляды. Что значат они для него? Ни слова, ни взгляды в этом деле не имеют веса! Двери одна за другой раскрывались перед ним, из раза в раз обливая его лунным светом и ночной пустотой залов, пока перед ним не оказалась та самая. Лель остановился, вспоминая размеры рук, способных открыть эту дверь (комната раньше принадлежала Владычица Кайте, но, как назло, её плоть сейчас - корм для рыб). За пару движений рука Танкады стала женской, палец легко проскользнул в замочную щель, и спустя мгновение дверь открыта! Лель на секунду застыл на пороге открытой комнаты, ожидая когда опуститься пыль. Эта комната была очень странного вида: всё пространство, куда ни падал взгляд, было занято тончайшими чёрными нитями. Свободной от чёрной паутины осталась только одна дорожка, ведущая к огромных размеров кокону. Ах это странное место! Будто здесь некогда обитал паук, в чьи сети угодила гусеница, осмелившаяся бросить вызов своей судьбе и смерти, став чешуекрылым прямо в этой западне! Лель прошёл по единственной тропинке и как и многие годы назад он вновь остановился напротив места сплетения паутины - кокона. Огромное с человеческий рост укрытие некого существа теперь пустовало. Кокон был растерзан и временем, и тем, кому служил он некогда приютом, края его стали ломкими и готовы были упасть при любом мимолётном движении воздуха. - И вот я снова пришёл, - прошептал Лель, обращаясь не то к пустом кокону, не то к ночной тишине, - Без тебе скучно... и одиноко. Юноша стоял совершенно один в этой холодной ужасной комнате. Рубашка почти не скрывала его наготы, а лицо не скрывало печали. - Знаешь, а я ведь раньше всегда приходил к тебе! Вот как сейчас, так же стоял здесь... Он замолчал, будто вспоминая моменты прошлого. - Знаешь, ты всегда обращался со мной как с ребёнком..., а потом стал на шею кидаться..., называл своим милым...! Говорил, что полюбил меня! Третьего за жизнь полюбил!... А жить дальше и пытаться не захотел! И где ты сейчас...?! Крик Леля оборвался, к глазам поступили слезы. Юноша упал на пол. Пыль взлетела. - Оставил меня, - упрёкал он умершего, - Оставил! И на кого?! Я ведь ничего не знаю! Бесполезный я! Бесполезный! Вот все за тобой следом умирают, а мне что делать?! Ты же знал! Знал! Так почему не говорил мне о том, как всё плохо?! В полночной тишине раздавались тихие всхлипывания. Такое, казалось бы, могущественное существо, а плачет как малый ребёнок. Хотя он и есть ребёнок. Все мы дети. Если кто-то стал больше, серьёзнее и отвественнее сразу ли он взрослый, если ему всего ничего лет? Если он всё ещё смотрит на вас печальными, тревожными глазами когда вам плохо, но не знает чем ещё помочь потому что прожил слишком мало и ещё об этом не узнал? Не должны ли мы проявить сострадание к этому существу, что бы потом не оказаться в тени его презрения и гнева? Но как же воспитание...? - Ты делал всё правильно, да? - спросил Лель тишину, - Ты делал всё что умел, верно? Ну конечно, твой сын вот тебя и не знал, и ты не знал его, потому ничего не умел. Тогда... Ты простишь меня? Ночная тишина ответила привычным звоном. Ничего не нарушало её в этой комнате уже много лет и казалось, что комната сама растерялась не зная что отвечать на этот по-детски невинный вопрос. Много лет назад в эту комнату такой же ночью вошло существо. Разум его был в растерянности, а глаза еле сдерживали слёзы. Комната тогда была совершенно пустая. Только вековая пыль приумножала здесь своё количество. Существо упало тогда в центре комнаты и долго-долго плакало, жалуясь на тяжкую жизнь. Потом оно встало и из хрупкого тела его хлынули чёрные нити. Нити заполняли в этой комнате всё. Они цеплялись за стены, оплетали пол и потолок, обматывались друг вокруг друга, создавая необыкновенно странный узор, а существо стояло неподвижно, позволяя нитям своего тела связать его по рукам и ногам, пока не был создан кокон. Существо уснуло тогда и его тело пробывало в спячке долгих два года, пока община считала своего Владыку мёртвым. Только трое приходили к пленнику кокона: его жена, Госпожа и Владычица, с которой пленника свела жестокая судьба, человеческая девочка, которую пленник учил некогда великому языку, и ребёнок, ради которого была создана община и до которого общине не было дела. Два года прошло. Существо выбралось из кокона, расправило свои "крылья" и жить ему стало действительно легче и прожило оно довольно долго. Сейчас же всё, что осталось от него - комната, где только пыль и чёрные нити, бывшие некогда его частью. Лель лежал, рассматривая узоры кокона. Иногда с глаз его скатывались слёзы. - Простишь меня, Теру? Я не умею делать такие коконы и не могу тебя понять. Но я ведь всё равно любил тебя, так что, прости меня, ладно?