Круговорот. Всё по своим местам.

— Узнала меня по запаху, наверное? Этери не отвечает, и Женя, надевая халатик, висящий на входе, просто проходит внутрь. Она не удивляется ни капли, но сердце стучит бешено, а слюна скапливается килограммами. Её ноги еле держатся, но голос и какая-то внутренняя уверенность помогают стоять. Не сказала бы Алиса позвонить по этому номеру, она бы сразу тут упала от шока и волнения. Сейчас как-то проще, ей во сне приснились тысячи исходов их встречи. — Нет, по тысячи ударам сердца в минуту. Этери так и не поднимает на неё взгляд, просто сидя на табуретке рядом с девушкой, смотря в бок, видимо, на лицо Алисы. Женя ничего не отвечает, хотя очень хочет, как уже и привыкла. Ей почему-то кажется, что грубость в такой ситуации — будет очень низко. Да и она не хочет выяснять отношений с человеком, с которым их просто нет. Их чувств уже нет. Видя её прямо перед собой, она так боится вспугнуть этот сладкий сон. Ей кажется, что, поднимет она голос, как делает всегда, этот особенный момент испарится прямо перед её глазами. Женя еле дышит от того, каким хрупким ей кажется всё здесь. Стоит докоснуться — она снова окажется в кровати в слезах. Медведева делает шаг, второй, а Этери всё ещё не шевелится. Она так и сидит спиной, как будто Жени тут нет, и она просто забрела сюда призраком, лишь бы увидеть её. Как будто её привело сюда лишь сердце, а не ноги. Женя сглатывает так, что слышно на всю больницу. Каждый её шаг дается с огромным трудом. Она старается дышать, чтобы просто дойти до Этери. Вот она на расстоянии вытянутой руки. Она слишком аккуратно, чтобы не разрезать воздух, плавно-плавно поднимает руку и, вытягивая один палец, докасается до её плеча. Ничего не исчезает. Этери дёргается, но всё ещё не поворачивается. Ей всё равно. — Это правда ты? Она не замечает, как по лицу скатывается слеза. Потом вторая. Наступает гробовое молчание, и только Женя тихо всхлипывает, стараясь спрятать свою короткую улыбку. Её палец всё ещё докасается до плеча Этери. Они всё ещё обе существуют. — Это больше не ты, Этери. Она уже откровенно плачет и закрывает глаза руками. У неё не остаётся сил выдержать эту встречу. Садится на корточки и просто пытается не выглядеть таким ребенком. Но вынести этого всего с гордостью она не может. Она так часто видела Этери в таких реальных снах, но любое касание — и женщина исчезала из рук. А тут она просто сидит рядом с её вздрагивающим телом, и это настолько глупо. Не повернула бы Женя, разгадывая Алисины действия за рулем, сейчас сама бы лежала в больнице рядом с ней, и Этери также бы сидела не рядом с ней. Ей сейчас совсем плевать, рада ли видеть её Этери, скучала ли она, любит ли она её. Это не имеет значения, потому что Женя этого ей никогда в жизни не простит, но сейчас она захлёбывается в истерике, сама не зная, почему. — Зачем ты снова появилась? — стараясь не кричать от боли, говорит Женя и подходит к окну, вытирая слёзы. Она с того момента больше не посмотрела на Этери и не сделает этого. За окном дорога. Машины едут из стороны в сторону, не замечая, как сама она держится из последних сил, чтобы не выбежать отсюда. — Это ты появилась в моей уже второй раз. Женя сжимает кулаки. Это звучит, как обвинение. Как самое низкое обвинение. Да, она перешла к ней по своему желанию, но никак не заставляла Этери в себя влюбиться, не предлагала жить вместе, не целовала после обморока и не уезжала, не сказав ни слова. — А ты второй раз её рушишь. Женя слышит вздох. Видит сквозь небольшое отражение в окне, что Тутберидзе всё-таки подняла на неё взгляд. Медведева дёргается. Даже через нечёткие очертания она видит её до мельчайшей детали. Брови домиком, глаза слегка прищурены, губы поджаты, а скулы ещё острее. Она похудела в своей Америке. Причем достаточно сильно. Женя — точно также. Еда вообще не лезла в рот месяц. Она ходила, как призрак, на тренировках, падала постоянно в обмороки, даже не доходя до катка, плакала с одного крика Глейхенгауза. Она устала мучиться и решила выбрать себя. Но аппетит от этого никуда не вернулся. Их дыхание словно в унисон, но они молчат. Как будто и не расставались, как будто никто не всаживал нож в сердце и заставлял с ним ходить столько времени, чтобы совсем не истечь кровью. Как будто они совсем не ненавидели друг друга. Как будто они всё ещё дышали одним воздухом. — Я ненавижу тебя, Этери. Теперь ее голос спокойный, все слезы утёрты. Она снова убивает своей уверенностью и даже замечает, как Этери слегка удивляется, стараясь не показывать эмоций. Женин холод вмиг обвивает всю палату, от которого она сама же мёрзнет. — Что случилось с моей Женей? — Этери говорит обеспокоенно, и Жене хочется верить, что ей не все равно, но нет. Она больше никогда не споткнется об одну и ту же подножку, больше никогда не выпустит рядом с ней ни одну эмоцию. В начале — это слабость. Сейчас — это Женя, в которой захоронили счастливого и жизнерадостного человека. — Ты убила её раз и навсегда. Этери ответ устроил. Она снова отвернулась к Алисе, и Медведева собственно вспомнила, по какой причине сюда пришла. — Что с ней? Медведевой глубоко плевать, кто такая Алиса, как она вообще связана с Этери и почему Тутберидзе вообще здесь, ведь из Америки так быстро вряд ли можно доехать. Ей совсем неинтересны ответы на эти вопросы. Ей просто хочется выполнить свой долг и уйти отсюда, никогда не возвращаясь в жизнь Этери. — Перелом спинного мозга, в двенадцать операция. Но это ей вряд ли поможет. — Ты так уверена в этом? — Это происходит не в первый раз. Один. — Ты и ей все кости уже поломала? Этери не злится. Совсем нет. В отличие от Жени. Она спокойно воспринимает каждое Женино слово, как будто они не играли четыре года в вечную любовь. Женя злится от этого ещё сильнее. Она не знает, как могла полюбить настоящего и бесчувственного монстра. Она не знает, как может спокойно сидеть и смотреть на это, когда Этери переживает за кого-то сильнее, чем за неё, хотя у Медведевой тоже нет сил стоять и нет чувствительности во всём теле. Ей хочется ударить что-то, разбить руки в мясо и больше никогда не выходить из комнаты. Ей хочется просто сесть на мотоцикл и на полной скорости вылететь с моста. Ей хочется никогда больше не возвращать взгляд на Этери Тутберидзе, что сделала из неё ходячего мертвеца. — Ты хочешь, чтобы я перед тобой извинилась? Медведева слышит это и начинает смеяться, сама не зная, почему. Эта фраза звучит так глупо, так неестественно, так натянуто, что струны в ушах лопаются. Она словно выжимает из себя это, чтобы поставить галочку. Два. — Ты такая смешная, Этери, — Женя отворачивается от окна и смотрит на Этери, которая тоже поднимает свой взгляд. — Мне твои извинения совсем не нужны. Не надо со мной больше пересекаться, даже если ты вернулась с концами в Москву. Позаботься об Алисе, ведь этот человек, умирая, попросил позвонить именно тебе. Не сломай ей кости ещё сильнее, как ты делала со мной. И я вовсе не о спорте. Медведева срывает с себя халат, кидает на пустую койку и уходит оттуда, хлопая дверью. Это была окончательная точка в их истории. Женя мечтала схватить Этери за горло и сделать также больно, как и она ей. Физически сил ей не хватило, но морально она сделала всё, что в её возможностях. Она не обидела, но содрала корочку с того, что наверняка Этери в себе закрыла. И, если у неё хоть немного эмоций внутри осталось, ей стало больно. Женя в этом уверена. Она знает её, как себя. Впопыхах она достаёт телефон, набирает номер, даже не смотря на телефон, и говорит очень коротко, чтобы обе поняли: — Стася, пожалуйста, я больше не могу. Приезжай.

***

Когда Медведева подходит к двери своей квартиры, Константинова уже ждёт. Она что-то печатает в телефоне. Замечая Медведеву, её лицо становится сразу же сосредоточенным: — Ты что такая бледная? Призрака увидела? — Хуже. Как только Медведева преодолевает расстояние, она тут же кидается в объятия. Её сила тут же улетучивается, ведь со Стасей она может быть самой собой. Истерика накатывает моментально, и она больше не собирается держать себя в руках, рыдая на разрыв, как тогда, полгода назад. Ком перекрывает горло, а она даже не считает количество слезинок, стекающих на Стасину куртку. Та крепко прижимает её и ничего не говорит. Они стоят так пять минут, пока Константинова не поднимает наконец заплаканное Женино лицо. — Пойдем в дом, ты всё мне расскажешь. — Нет, — Медведева, вспоминая, что на ней нет куртки, ощущая впервые за этот день, что замёрзла, идёт к лавочке у дома. Стася следует за ней и тоже садится рядом, не говоря ни слова, беря в руки Женину ладонь. — Я больше не могу молчать. — Может, уже расскажешь наконец, что так сильно разрывает тебя столько времени? — Расскажу, — свободной рукой Медведева вытирает слёзы и выдыхает, чтобы хоть немного дать в груди свободы. Это не помогает, но отрезвляет. Три. И она рассказывает всё в подробностях: о том, что Этери после прилёта не написала, что добралась, а Женя отслеживала её самолеты по интернету; о том, что Этери читала все её сообщения сразу же, но не писала ни слова; о том, что Женя узнала из интервью о её окончательном переезде в Америку; о том, что Этери заблокировала её в вотсаппе и её номер телефона, пока Медведева пыталась достучаться. Она рассказала о том, что её просто выкинули и забыли, о её попытке напиться таблетками и больше никогда не проснуться, о её панических атаках каждый вечер, что продолжаются до сих пор, о её страхе заводить близкие знакомства и о её холоде, что Стася в ней воспитала. Она рассказывала и рассказывала, не делая запинок, хотя голос жутко дрожал. Она говорила, пока просто все мысли не закончились. На истории с Алисой даже Стася, не выражающая ни одной эмоции, слегка удивилась. — А потом я зашла в палату, и Этери была там. Сидела со своей прямой спиной, с таким безразличием в глазах. Она просто сидела. И ей было всё равно. Её пустота ощущается за километр. В ней умирает что-то поистине живое сейчас, и Стася беспокоится. Медведева сжимает её руку и теперь опускает взгляд, давая понять, что история закончена. — Ты такая сильная, Медведева, — почти шепчет Стася, но Женя не слышит. У неё рушится мир, и все звуки пропадают. На душе становится гораздо легче от того, что её долго копившиеся эмоции, что она ковала, вышли наружу. Её тело даже расслабляется, но только не она сама. Конечно, это же Медведева, она и не такое переживёт, она знает. Но сейчас ей просто нельзя оставаться одной, чтобы действительно дожить до завтрашнего дня. Стася обнимает её и снимает свою куртку, накидывая на её плечи: — Это вряд ли согреет твою пустоту, но я хотя бы попытаюсь. И Женя ценит каждую секунду, что у неё есть такой друг. Они молча заходят в дом, и Женя падает на кровать, а Стася ложится рядом, накрывая их одеялом: — Попытайся хотя бы поспать, я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. — Надеюсь, ты меня не обманешь, как она. И они засыпают в обнимку, а Женя снова плачет, видя во снах Этери, которой по-прежнему всё равно.

***

«Никогда не видьтесь после расставания с теми, которых когда-то любили или любите до сих пор. Это нехорошие встречи, все равно как с покойником» На улице по-прежнему светло, начинает постепенно вечереть, но в душе по-прежнему кромешная темнота. Этери умерла для неё. До этого Женя летала в облаках, а потом ей напомнили, что она была просто лёгкой добычей. Но откуда она могла знать? Их любовь была так сильно похожа на правду. Она любила её с первых дней. Да, она может врать себе сколько угодно, что Этери влюбила её в себя, но дыхание запиралось с первых дней, а Женя ловила каждый её вдох с первых минут. Если их взгляды соприкасались, Женя замирала. Да даже когда они пожали друг другу руки, Женя помнила, как свою Олимпиаду. «Руки холодные — значит, душа тёплая» Даже тогда она сглотнула громче положенного. Да, она поймала интерес ещё с первого дня. И уже не знает, как это исправить. Но, не проявила бы она взаимный интерес, Женя бы справилась с этим. Это был просто дурацкий интерес. Да, она сама повелась на этой, и это было её ошибкой. Она знает это сейчас наверняка. С этого дня только работа, одиночество и пустота. Большего она никогда не позволит, слишком сильно она попала в чужие сети. Стася готовит что-то, пока Женя пытается унять дрожь в руках. Она сидит на кровати и не знает, что ей делать. Совсем скоро запись нового выпуска Ледникового, а она просто не может взять себя в руки. Константинова вчера получила пощёчину, но сбежала с тренировки, чтобы побыть с ней, в то время, как Этери даже не могла сообщить о своём решении. Возможно, она не умела разбираться в людях, но в Стасе она была уверена на сто процентов. Женя на ватных ногах заходит в кухню и видит, как на столе уже остывает гречка. Она садится, и Стася поворачивается к ней с улыбкой, но, замечая её убитое состояние, сразу же сменяет лицо на серьезное и садится рядом, протягивая Жене ложку. Медведева забирает и начинает давиться взглядом, понимая, что не ест уже вторые сутки. — Пожалуйста, послушай меня, — Стася забирает у неё ложку из рук, когда она не откликается, водя ей по тарелке. Это заставляет поднять её глаза и немного сосредоточить внимание. — Ты всё ещё её любишь? Женя опускает взгляд и уже хочет уйти из-за стола, когда Стася перехватывает её руку, сажая обратно за стол: — Я говорю с тобой серьезно. — Ты правда сейчас хочешь разговаривать о моих чувствах? Стася убирает руку, видя, что Женя села обратно, отдаёт ей ложку, и она снова начинает ковыряться в тарелке. — Ты реально любишь человека, который уничтожил тебя и стёр в порошок? Ты правда думаешь о ней до сих пор? Женя не реагирует и продолжает ковыряться в тарелке. Только её дрожание рук сообщает о том, что она всё слышит. — Ты хочешь думать о ней? Тебе нравится разрушать свою идеальную жизнь?! — Ты считаешь, я её разрушаю? — практически только губами говорит Женя, кладя в рот первую ложку еды и ощущая небольшой, но прилив сил. — Ты её разрушаешь, потому что не хочешь ничего менять. Она! Тварь! Она убивает самого прекрасного человека в моей жизни! Стася кричит, и этот тон Жене и высказывания в сторону Этери почему-то совсем её не радуют. Да, она позволяет себе думать также, она имеет право говорить об этом, но не тот человек, который совсем её не знает. Она не знает, какая она любящая, нежная, настоящая. Даже если она и притворялась, то она всё равно тот образ, который нельзя так сыграть. — Замолчи, — грубо отвечает ей Женя и совсем не жалеет о своих словах. Стася вмиг взрывается: — Замолчи? Да она убивает человека, которого я люблю! Она сжирает из тебя твои лучи так давно! И ты мне говоришь замолчать?! — Тебе, — уже громче говорит Женя и кидает ложку. — Она не убивает, она уже его убила. И это даже к лучшему, — она встает из-за стола, и на этот раз Стася ничего не говорит и не удерживает её. Медведева хватает куртку, хватает только телефон и ключи от машины, выходит, хлопая дверью. В ней всё кипит, но это то, чего она сама и добивалась: почувствовать хоть что-то, кроме боли. Если не счастье, то хотя бы гнев. Четыре. — Рада познакомиться, теперь, надеюсь, поближе, — Тутберидзе протянула ей руку, и Женя аккуратно её пожала, убеждаясь, что её руки всё такие же холодные, как и одиннадцать лет назад. «Руки холодные — значит, душа тёплая». Она ударяет тапком со всей силы по мусорному баку. Он падает, но снег смягчает его падение также, как боль смягчает выстроенный внутри холод. — Спасибо, Алиса. «Алиса?». Женя уже хотела напомнить её настоящее имя, но повернулась к Этери Петровне и поняла, что та моментально заснула. Улыбка зазмеилась на губах, и Медведева на цыпочках вышла из комнаты, закрывая дверь и выключая свет. Кто же эта Алиса? — Женя? Вы что? Она вкатывается каждый день в свою программу, грызёт гранит льда, и в принципе уже сейчас боли в спине её практически не беспокоят, поэтому я уверена, что на чемпионате в Канаде она покажет свой максимум. Ладно, загадывать не будем, будем только работать, но, думаю, Медведева ещё не один раз нас удивит. — Вы сказали, удивит? Значит, планируются сюрпризы? — Алиса — это и есть один большой сюрприз, — она смеётся, и дальше как будто весь торговый центр замолкает, а Женя даже перестаёт дышать. — Ой, Женя. Извините, оговорилась. Женя вспоминает о том, что Этери словно перепутала её с кем-то из фигуристов. Она решает достать телефон. Вбивает в поиске «Алиса Дадиани 1982». Поиск выдаёт её фотографии, и она оказывается очень на неё похожа. Каштановые слегка вьющиеся волосы, чистая кожа, натуральные густые брови, большой нос и такие же губы. Девушка выглядит куда симпатичнее Жени, к тому же, для её сорока лет. Фотографии были свежие. Потом в хронике попадается очень старая и странная фотография. Эта девушка сидит на коляске вся перемотанная в бинтах, улыбается и одной рукой показывает «класс», облокачивая её на подлокотник коляски. Она помнит слова Этери о том, что это уже не в первый раз. Медведева находит сайт, где она была выложена. Всё было на английском. Она открывает страницу и читает, удивляясь. Фотография была сделана в центре реабилитации в Нью-Йорке. Значит, она действительно уже переживала травму спинного мозга. На вид ей тут лет восемнадцать, не больше. Фотография была сделана в девяносто восьмом… Ей тут, значит, вообще шестнадцать. Тут целый альбом с её именем на вкладке «наши сильные пациенты». Она листает дальше фотографии её на сайте и дальше её лицо округляется. На фотографии она сидит также на коляске, но рядом стоит никто иной, как Этери Георгиевна, ещё совсем молодая. Она бы и не узнала, если бы Этери не показывала ей старые фотографии. Они улыбаются. Этери стоит в медицинском халате и с убранными волосами. Девяносто восьмой… Это был последний год Этери в Америке. Но она здесь стоит прямо в форме. Она не обращает внимание и просто закрывает все вкладки. Она не хочет знать, кто она. Ей всё равно. Это не её дело. Сейчас она лишь убедилась, что они были знакомы ещё до того, как она сама родилась. Ей было неинтересно. Даже если они встречаются всё это время, это не её дело. Она свои выводы сделала. Пнула ещё раз упавшую мусорку и подняла. Её тапки и носки промокли насквозь. Она только сейчас это поняла. Выдыхает и заходит в дом, закрывая за собой дверь. Но замечает в коридоре Стасю, уже застёгивающую куртку. — Стась, прости, ну вспылила, но ты тоже. Она говорит это с таким тоном, что в её искренность сможет поверить максимум слепой и глухонемой. Ей так всё равно уже на всё, что надевать маску обеспокоенного человека сил нет. — Дело не в этом, Жень, — Стася хватает свою сумку и застёгивает сапоги. — А в чем тогда? Медведева вешает куртку и стягивает промокшие носки, надевая другие тапки. — Да в том, что я не хочу любить человека, который не хочет ничего менять. Женя замирает, пока Стася это говорит слишком обыденно. — Любить? Но разве моя деградация может влиять на нашу дружбу? — Да причем тут деградация…. — Стася громко выдыхает и уже идёт к двери, но Медведева преграждает ей дорогу. — Что? — Ты можешь мне нормально объяснить? — Я уже всё сказала. — Ты… — Да, я люблю тебя. Просто ты мне дороже всех на свете, как и я тебе, но ты застряла в какой-то пучине, а мне тоже бывает больно. Ты самая близкая моя подруга, но ты давно уже не та. И мне это надоело. Она открывает дверь и выходит. Дверь хлопает, а Медведева продолжает стоять на пороге, так и скатываясь по двери, садясь на пол, потому что дойти сил нет. — Кажется, я снова ошиблась с человеком. Она говорит это, как факт, не собираясь даже впускать в голову эти мысли. Она только что раскрыла человеку душу, выпуская из груди всю тягость, а ей снова их вернули снежным комом. Она больше ничего не может сделать. Сидит так час, может, два, и совсем не думает. Разглядывает Джерри, бегающую вокруг, Тофу, сидящую на её ноге, люстру, в которой подохли уже одиннадцать мух, заляпанное зеркало и цветы, стоящие в гостиной, а посередине уже завядающий. От папы. В этот момент приходит сообщение, и она машинально достаёт телефон, заходит во ВКонтакте и так и замирает с телефоном, ни капли не реагируя. Сообщение от фейковой страницы, но она прекрасно знала, кому она принадлежала. Вложение. Она открывает. Там какое-то дурацкое поздравление из одноклассников с солнышком на открытке. Она смеется. Впервые так искренне смеется, но отвечает: «Пап, ты слегка опоздал, но спасибо)» Сообщение он читает сразу же и отправляет смайлик с солнышком. Это его второе сообщение в её жизни. И она ему радуется сильнее, чем всем остальным событиям последних дней. «Я прощаю тебя», — она пишет это машинально, но решает больше не думать, а просто плыть по тому течению, что её подхватит. Главное, чтобы потоки реки не впадали в море под названием «Этери».