Часть 24. Шрамы
20 декабря 2022 г., 22:30
Северус поставил последнюю точку и медленно пробежался взглядом по строчкам. Послание вышло до обидного коротким, но и вдаваться в пространные объяснения он не считал нужным. Если Минерва всё ещё на него в обиде, то в лучшем случае просто проигнорирует просьбу. А в худшем… увы, этот сценарий они уже разыгрывали. Значит, надо заранее наметить путь к отступлению и, разумеется, не дать взбалмошной блондинке напасть на новую директрису.
В сущности, ничего невозможного.
— Где твоя сова? — спросил он, запечатывая конверт.
Пока он говорил, чувствовал на своей спине взгляд Эвы — тяжёлый, будто выплеснутый из самой глубины её сердечной усталости. Девушка вздохнула, издавая тот вымученный звук, который обычно бывает у людей, не желающих вести пустые споры: они очень хотят что-то сказать, но всё равно понимают, что никто их слушать не будет. Девушка поднялась с постели и, не став утруждать себя бременем одежды, совершенно нагая пошла к окну. Распахнув ставни, она высунулась наружу, сложила пальцы колечком у губ и издала протяжный громкий свист. По обнажённым плечам зельевара скользнула вечерняя морская прохлада, ворвавшаяся в комнату внезапно и бескомпромиссно, прямо как одна настырная ведьма годы назад. Северус жадно втянул лёгкими свежий воздух, прикрыв глаза и почувствовав, как горьковато-солёный привкус оседает на языке.
Через минуту на подоконник опустилась белая в чёрную крапинку длиннохвостая неясыть. Ведьма провела рукой по оперению, заботливо глядя на птицу.
— Ты уверен? — Эва метнула на Снейпа обеспокоенный взгляд.
— Ты мне не доверяешь? — недовольно сощурившись, спросил Северус.
— Я доверяю тебе больше, чем кому либо. Но ты не должен подвергать себя опасности.
— Подвергать себя опасности было моим основным родом деятельности в течение многих лет. В этом нет ничего особенного.
— Это время позади, — тихо отозвалась Эва, и в голосе зазвенела печальная нежность. — Тебе не обязательно продолжать в том же духе.
— Да, не обязательно, — Северус язвительно приподнял бровь и протянул сове письмо.
Птица ловко прихватила конверт клювом, громко ухнула и, расправив крылья, скрылась во внешней тьме. Эва выдохнула, закрыла ставни и повернулась, облокотившись на подоконник. Зельевар скользнул взглядом по обнажённому телу, испещрённому полосами от когтистых лап, следами рваных ран и укусов. Внушала изумление сама мысль, что эта на вид хрупкая оболочка смогла выдержать столько физической боли. И Северус был уверен, что каждым из этих рубцов охотница гордилась. Символы её живучести. Напоминания о самых захватывающих схватках, каждая из которых не закончилась для неё гибелью.
Вон на плече тянутся четыре продольных рубца — явные метки когтей. Выше локтя теснились следы небольших, но острых зубов: видимо, тварь была проворной, но недостаточно крупной, иначе без труда оттяпала бы всю руку. От левой груди к спине — зигзагообразный ожог, словно от раскалённой плети, а ещё один такой же пересёк бедро от округлости ягодицы до самого колена. На правом боку тускло блестели знакомые шрамы — свидетель их первой встречи и ещё один, небольшой и бледный, с шероховатым, будто обожжённым краем. Ещё он запомнил три полосы от когтей на спине под правой лопаткой, а у поясницы темнело пятно, словно от кислотного ожога. Северус знал: ранений было на самом деле гораздо больше, остались лишь те следы, которые не поддались лечению.
Охотница заметила его изучающий взгляд, перебегающий от одной красноватой отметины к другой.
— Они тебе неприятны? — спросила она не обиженно, скорее с интересом.
— Нет, ни капли, — зельевар покачал головой. — У тебя чудное тело. Шрамы его не портят.
Это прозвучало вполне искренне — хоть бы потому, что Северус не считал красоту тела главным критерием ценности человека, да и видел он их, женских тел, не так уж много. И, наконец, само гордое отношение охотницы к этим шрамам лишало их всякой способности её уродовать. Эва смущённо улыбнулась, татуированные щёки немного зардели, но она не отвела взгляд от его лица.
— Кажется, моё чудное тело хочет сока, — ведьма мотнула головой, отчего светлые волосы взметнулись и рассыпались водопадом по плечам, и пошла к двери. — А твоё прекрасное тело желает освежиться? Я принесу, — девушка обернулась уже стоя в проёме.
— Да, спасибо, — зельевар растерянно кивнул, не зная, как реагировать на внезапный комплимент.
У этой ведьмы, пожалуй, были крайне извращённые представления о прекрасном. Назвать прекрасным это тощее, бледное подобие человеческой оболочки, изуродованное следами от заклятий и невовремя залеченных ран, мог только слепец или безумец. А учитывая тот факт, что Эва из своего лука может с двухсот ярдов сбить крылышко летящей пикси, со зрением у неё всё отлично.
— А ты одеться не хочешь? — бросил он вдогонку.
— Мое чудное тело желает оставаться голым! — донеслось уже из коридора.
Северус не сдержал смешок и, прикрыв глаза, покачал головой. Нахалка.
***
Утро выдалось тихим и солнечным. Сквозь полуприкрытые ставни в просторную столовую проникали золотистые лучи, лениво скользя по скатерти и обрисовывая длинные тени на деревянном полу. Эва, наконец-то соизволившая облачить своё чудное тело в платье, в сонном отрешении потягивала кофе и жевала тост с маслом и джемом. Её волосы, ещё не расчёсанные, чуть растрепались, а глаза прищуривались от яркого света. Северус же медленно листал «Ежедневный Пророк». Точнее, он ломал взгляд о кричащие заголовки, ища хоть что-нибудь, заслуживающее внимания. Сова из Англии аккурат раз в неделю доставляла газеты, но в последнее время у зельевара совершенно не было времени, но больше — желания, читать прессу. К тому же важных новостей поубавилось с тех пор, как Министерство посадило в Азкабан всех Пожирателей Смерти, которых смогло найти, а у Мальчика-Который-Победил, похоже, закончились силы раздавать интервью. Поэтому Снейп скучающе бродил взглядом по безвкусно-броским заголовкам, отмечая про себя, что такую картину видеть куда приятнее, чем то, что творилось с газетой в то время, когда Тёмный Лорд стоял у власти. — «Десять заклинаний для чистого дома»… Какая невыносимо-пошлая скука, — пробормотал он себе под нос. — Говоришь, что скучно, а сам читаешь, — заметила Эва, с трудом приподнявшись над кружкой и зевнув в кулак. — Хочется пожалеть каждое поверженное дерево, пошедшее на эту макулатуру, — проворчал Снейп. — И всё же это лучше, чем «Десять причин презирать грязнокровок». Зельевар откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Мерлин, когда он успел почувствовать себя комфортно? Они ещё ни разу не завтракали с Эвой вместе. У них разные режимы сна — это во-первых, а во-вторых, он всегда брал кружку кофе и удалялся в свою комнату, предпочитая провести утро наедине с собой, не допуская никого в этот момент в свой микромир. Неужели ему нужно обязательно переспать с человеком, чтобы спокойно разделить простую утреннюю трапезу? Насколько же у него извращённое понятие о личных границах. Однако идиллия нарушилась внезапной, как удар хлыста, мыслью. — Нужно наведаться в лабораторию, — взволнованно сказал Северус, откладывая газету. — Зачем? — Эва отпила из кружки и вопросительно уставилась на него. — Ты не приготовил что-то важное для аптеки? — Нет, — он немного нахмурился, злясь на собственную недальновидность, и тихо напомнил: — Мы не предохранялись вчера. — Ах! Ты об этом, — ведьма понимающе кивнула и облегчённо махнула рукой. — Не переживай. Я ведь давно решила, что не заведу детей. И сразу обо всём позаботилась. Не буду вдаваться в анатомические подробности, но, в общем, беспокоиться не о чем. Северус откинулся на спинку стула, чувствуя облегчение. Слава Мерлину, у этой женщины всё под контролем. Да, контрацептивные зелья не дают стопроцентной гарантии, а любые «исполнительные меры» потом — это всегда удар по здоровью, даже под наблюдением лучших целителей. — Тебе легко далось это решение? Я имею в виду — не заводить семью? — поинтересовался он не слишком настойчиво. — Поначалу я грустила об этом, — честно ответила Эва. — В детстве многие девочки играют с куклами в дочки-матери. Я не была исключением. Что? Не смотри на меня так! Я же не с рождения полюбила клинки и луки! Но… когда я узнала о проклятии, и когда мама умирала… Я поняла, что не желаю такого своему ребёнку. Хотя я люблю детей. И меня готовили к тому, что, возможно, придётся о них заботиться. Если бы у Асманда был ребёнок и с его матерью что-то случилось, то опека над ним перешла бы ко мне. Так было заведено в моей семье. Но… как видишь, — ведьма развела руками. — Так или иначе, решение принято, и я больше не жалею об этом. Её голос звучал ровно, и лишь небольшая складка между бровями говорила о том, что воспоминания задевают что-то живое внутри. — А ты? — Эва внимательно посмотрела на него. — Когда-нибудь мечтал о семье? — В юности… возможно, — рассеянно пожал плечами зельевар. — Были определённые планы и грёзы. Потом они затоптались событиями, которые оставили мало шансов на нормальную жизнь. Да и к тому же общества детей у меня было в избытке. Я всё-таки был профессором и деканом. Обременённым к тому же задачей уберечь от смерти мальчишку, который непременно её искал. — Было бы интересно взглянуть, как ты преподаешь, — мечтательно проговорила ведьма, указательным пальцем водя по краю чашки. — Поверь, зрелище малоприятное, — он ухмыльнулся почти зловеще. — Почему? — Преподавание никогда не было моим призванием, — без обиняков ответил Снейп. — Я — скотина с дурным характером и этого не скрываю. Моё присутствие на должности было необходимо Дамблдору, чтобы держать меня поближе к себе. Не то что бы у меня был выбор. Либо кабинет в Хогвартсе, либо камера в Азкабане. Кроме прочего, меня сделали деканом факультета, который имел самую паскудную репутацию в школе. Быть слизеринцем в Хогвартсе — значит вызывать ненависть самим фактом своего существования. А быть деканом Слизерина — значит быть единственным учителем, который встаёт на их сторону. Я делал это и не всегда играл честно. — Даже представить страшно, — с шутливым ужасом выдохнула Эва. — Если бы я была твоей студенткой, сколько бы баллов ты с меня снял? — Боюсь, исчисление шло бы на сотни, учитывая твой характер, — фыркнул Снейп. — Твой факультет в первый же день лишился бы пары десятков баллов, потому что ты — я почти уверен — осмелилась бы мне дерзить. Да и сомневаюсь, что ты блистала бы в зельеварении, — добавил он с нарочитой надменностью, подражая самому себе времён преподавания. — А что требовалось, чтобы заслужить твою благосклонность? — поинтересовалась ведьма, поставив локоть на стол и с нескрываемым интересом наклонившись вперёд. — Талант, терпение, полное послушание и незаурядный ум, — перечислил Снейп, приподняв бровь. — Ну… определённые таланты у меня имеются, профессор Снейп, — томно прошептала Эва, и на дне голубых топазов замерцали нескромные искорки. — С их помощью я могла бы заслужить пару баллов в копилку… — Прекрати. Я не страдаю подобными фетишами, — фыркнул Снейп. — Ладно, — охотница беззаботно пожала плечами, откинувшись на спинку стула. — Отыщу другие. — Удачи в розысках, — ядовито отозвался зельевар. — Кстати о розысках, — встрепенулась ведьма, отодвинув в сторону кофейную чашку. — Когда ждать ответа от твоей этой знакомой? — Никогда, — коротко ответил Северус, глядя на вереницы жирных букв, расплывающихся на первой полосе «Ежедневного Пророка». — Я не вижу смысла затевать подобные разговоры по переписке. Я назначил встречу в окрестностях Хогвартса через два дня. Посмотрим, придёт ли она. — И когда ты собирался мне сообщить, что нам предстоит отправиться в Великобританию? — Эва возмущённо нахмурилась и скрестила руки на груди. — В этот самый момент и сообщаю, — он чуть наклонил голову, словно принимая вызов. Эва бросила на него полный немого упрёка взгляд.***
Пара дней, предшествующие отъезду, показали, что в сути их взаимоотношений мало что изменилось. Да, контекст стал совершенно иным, словно они внезапно оказались на незнакомой сцене с новыми декорациями, но глобально ни Северус, ни Эва не перестали быть теми, кто они есть. Не имеющие ни малейшей склонности к романтичным жестам, они держались примерно так же, как раньше: он язвил и огрызался, она нахальничала и паясничала. И всё же именно в едва уловимых мелочах обнаруживалось, что пройдена точка невозврата. Казалось, в них одновременно шла тихая борьба — между сдержанностью, которую они оба считали своей второй кожей, и внезапно вспыхнувшим пожарищем, что готово было спалить всё до основания. Время текло медленно, как тягучая патока, наполненная осознанием близкого конца уединения. За окнами проползали полупрозрачные облака, взбирались по крутым берегам ворчливые волны, а внутри дома царило странное затишье, до пугающего схожее со счастьем. Северус изредка замечал, как в отсутствие разговоров они с Эвой просто разглядывают друг друга: изучающе, смятенно, порой даже робко. От этого молчаливого созерцания становилось одновременно тревожно и сладко. В те моменты, когда смятение исчезало, Северус то и дело замечал на себе другой взгляд. Голодное обожание мерцало в голубых глазах, и от него что-то с хрустом надламывалось внутри. Никто прежде не смотрел на него подобным образом. Словно хотел читать по складкам на лбу, по изгибу губ, по покатым линиям плеч — и находить там подсказки к какой-то глубинной истине о нём самом. Он тоже изучал её — неторопливо, сосредоточенно. Он жадно впитывал каждую новую деталь, высекая её в своей памяти намертво, будто клинопись на каменном обелиске. Ему хотелось запомнить её настолько хорошо, насколько это вообще возможно для смертного человека. Северус пообещал помнить её. И он хотел быть уверен, что сможет в любую секунду, закрыв глаза, воспроизвести её облик с идеальной точностью. Всё в этом образе было важно, особенно мелочи. Светлые волосы, голубые глаза, резкие скулы с аккуратно выведенными на них рунами и свирепая линия подбородка — это мог видеть любой другой человек. Но Северус был более наблюдательным, чем большинство. Он заполнял свою память более обстоятельно. В ней были запечатлены самые крохотные детали: привычка прикусывать обветренные губы, жёсткие маленькие мозоли на сгибах пальцев от тетивы лука, мотивы песенок, которые охотница бездумно мурлыкала себе под нос. В особую копилку воспоминаний он бережно складывал прикосновения. Не яркие, осязаемые — ведь такие-то он запомнил бы и без особых усилий, — а скорее мимолётные: кисть её руки, что невзначай скользит по его локтю, или дуновение тёплого дыхания у него на шее, когда она что-то шепчет. А ещё — его имя. Эва наконец-то отреклась от привычки называть его «зельевар» и стала чаще звать по имени. И каждый раз, слыша это «Северус», произнесённое негромко, но с явным нажимом на «р» на норвежский манер, он чувствовал себя чуть более живым, чем минуту назад. Они спали в одной постели, в спальне на втором этаже. На вторую ночь они уснули лишь к рассвету, измотанные не бессонницей, но жарким сплавом страсти и взаимного желания. На этот раз, однако, всё проходило иначе — медленно, осознанно, по-своему правильно. Ничего общего с тем внезапным актом бессилия, заставшим их врасплох в прошлый раз. Но при всей своей размеренной нежности эта близость всё равно становилась похожа на пучину, которая жадно тянула их на дно голодного океана. Одинокий особняк на высоком берегу затерянного острова давал возможность с лёгкостью вообразить, будто они последние люди на земле, зависшие в безвременье. Всё остальное — важное, страшное, неотвратимое и невыполнимое — существовало где-то там, за десятками и сотнями миль морской воды. А здесь — только они. Живые, настоящие, без остатка отдающиеся совершенству момента. Момента, который они посвятили чему-то большему, чем алчная похоть: жажде быть замеченными, принятыми, понятыми. Праву быть не одинокими.
