El triunfo de la Muerte

      — Говори со мной, — тихо, даже вымученно скорее, просит Федя, тут же стискивая зубы, чтобы не дай бог не вырвалось лишнего звука: Андрей лежит на нем, чувствует затылком каждое движение грудной клетки, каждый удар сердца. — Можем о Пелевине твоём любимом попиздеть. Или о Камю.       — Я Хайдеггера люблю больше, — бесцветно поправляет Андрей, и у Феди мутнеет в глазах от облегчения.       Это всегда срабатывает — только скажи Андрею что не то, он тут же исправит, забудет о всех своих обидах, о том, что разговаривать ни с кем не хочет.       Тяжесть холодеющего тела не ощущается практически, но от одной всплывающей в голове картинки у Феди начинает тянуть в груди, как от многотонного груза, и это раз в сто ебанее, чем если бы он весь разом почувствовал, как затекают конечности: с Андреем всегда так было — они и не пиздились никогда до содранных костяшек, в принципе не пиздились даже, хотя Андрей иногда такую хуйню мог спиздануть, что ударить хотелось так сильно, что чесались руки. Это было больнее, чем любая драка, наверное, Федя бы предпочёл раздирать костяшки, чем душу, но Андрею на желания Феди похуй.       Федя сильнее сжимает зубы.       Ему нельзя рыдать: только не сейчас, ну же.       — Что ещё любишь? — спрашивает Федя. Голос не дрожит, ничего его не выдаёт.       Андрей по-странному дышит, как будто уже медленнее, явно засыпает, но руки Фёдора не дают ему провалиться в сон: пальцы стискиваются на повлажневших бинтах, чтобы было больно, но без вреда. Андрей тут же приходит в себя, недовольно всхлипывает и мычит.       Ногам пиздец неудобно, потому что Фёдор был так напуган, когда только увидел Андрея в ванне, что не стал особо задумываться: потянул его оттуда сразу, но не перетаскивал никуда с кафеля, понимая, что только время потеряет, а его и так было немного — крови натекло так много, что вода в полутьме отливала бордовым. Свалил в раковину и станок, и щётки, и пену, пока доставал аптечку, зато бинты нашёл так быстро, как только мог, и тут же перевязал всё это ебаное месиво. Андрей тогда уже отрубился, но пришёл в себя после того, как Федя в панике принялся одновременно орать на него и набирать неотложку.       Телефон до сих пор валялся на полу, залитый кровью экран мигал, входная дверь — так и была распахнута, кто, сука, угодно, мог войти в квартиру, пройти чуть налево и увидеть, как Федя раскачивает тяжёлое тело Андрея, как пытается разговорить его, пока едет скорая.       — Зачем ты сделал это? — Андрей задаёт тот вопрос, который режет глотку Феде. Голос совсем совсем стал тихим, слабым, если закрыть глаза, можно представить, что он просто очень сонный. — Нахуя тебе это всё вообще надо.       Федя покрепче хватается за Андрея — как за последнюю надежду, за единственный якорь в бушующем море.       — А тебе это нахуя? — бросает он в ответ вполне чётко, хотя и не совсем осознает, какой ответ хочет получить.       Зато знает собственный ответ.       Говорить не хочет: Андрей не верит никогда, своей изломанной однобокой улыбкой делает только больней, поэтому Федя принял за привычку держать язык за зубами, не трепать лишнего, делать вид, что ему просто в кайф таскаться за ебанутым торчком, в кайф записывать его к мозгоправам, в кайф мотаться по наркологичкам.       — Я тебе только жизнь порчу, а ты мне помогаешь всегда, — говорит Андрей так, будто это и есть настоящий ответ, — девчонку бы себе нормальную нашёл.       Сука, как будто самый умный в этом мире.       — Я мог бы, — терпеливо отвечает Фёдор, пытается объяснить, как для пятилетки, — я не идиот и не уродец, ко мне знаешь, сколько лезут? А мне похуй на них, потому что меня там где-то нарик с книжками Пелевина ждёт. Ты меня слышишь, а? Я не хочу просто никого другого — вот и все, а ты второе дно ищешь постоянно, думаешь, что я наёбываю тебя. Больно, блять, надо: ты бы мне так и так дал бы, если бы я только ебаться хотел.       Андрей молчит.       Не понял он нихуя, конечно, но молчит так, будто понял. Будто нечего ответить.       Мокрые шмотки неприятно пристают к телу, тёплая вода в ванне давно остыла, Феде потом руками придётся лезть к ледяному дну, чтобы вытащить пробку. Он представляет, как розовая вода омоет кожу — и становится плохо до тёмных пятен перед глазами, но Федя быстро отбрасывает это от себя: перепсиховаться ещё успеет, а вот забалтывать Андрея надо сейчас, сейчас — или потом уже никогда.       — Ну и что молчишь? Сказать нечего?       — Мне плохо, — слёзно тянет Андрей и вжимается затылком в его плечо. Слышится всхлип, ещё один и потом второй, а затем уже начинается рыдание, и Федя одну руку перекладывает с перевязанного предплечья на талию, там, где домашняя футболка липла к исхудавшим рёбрам, гладит, целует в ещё не высохшие волосы и хочет тоже разреветься, но не может. — Мне так плохо, Федь, я так тебя люблю, прости меня, прости, пожалуйста.       Почти захлебывается в своих рыданиях, запоздавшая истерика накатывает резко, с силой, но Андрей совсем без сил: ревёт едва-едва, а для Феди это все равно ощущается больнее, чем все его стенания в ломках.       Паника тянет к нему свои длинные скользкие пальцы, но Федя снова и снова сжимает зубы, закрывает глаза и держится, ничего не отвечает Андрею, только обнимает, только целует так, как не целовал никогда раньше — в макушку, с нежностью первой влюблённости.       Отсюда слышно, как кто-то входит в подъезд — с шумом, будто там сразу несколько людей, и Федя уже второй раз за ночь прикрывает глаза с облегчением и именем бога на губах, потому что понимает — скорая, скорая наконец-то приехала, сейчас Андрею всё зашьют, он дожил, не отрубился, всё обошлось. Не придётся звонить его матери, не придётся сваливать такую новость на публику и всеобщее обозрение.       Это останется только между ними.

***