El triunfo de la Muerte

      Вода с плеском льётся на пол, когда Андрей прямо в одежде падает в ванну; бьётся сначала жопой о дно, потом — башкой о кафель, и недовольно мычит, слезы так и засохли на щеках, даже не удосужился их стереть. Или не в состоянии был просто — это звучит гораздо правдоподобнее. Коленями стоять на полу очень больно, а ещё больнее оказывается пытаться угомонить по-детски хныкающего Андрея, но Федя терпиливый, Феде не привыкать: он и по больничкам сколько таскался, и к частным врачам, и даже просто на свиданки с Андреем — когда ему становилось получше, когда принимал не так много. Уж если Федя смог вытерпеть ерзающего в кинотеатре все два часа Андрея, смог вытерпеть болтающего в весь голос в кафе Андрея, то вытерпеть объебанного Андрея должно быть вообще не вопросом.       — Федь, — шепчет он и тянет мокрые руки, уже покрывшиеся мурашками. У Феди сердце сжимается, когда он видит, как в холодной воде дрожит тело Андрея, хочется достать его оттуда, хочется обтереть полотенцем и уложить под тёплый плед, но тогда наутро Андрей будет чувствовать себя ещё хуже, а Фёдор — ещё более виноватым. — Ты такой хороший. Да ты… Слушай, вот, ты же знаешь, как я…       Едва ли слова вяжутся между собой, но даже так между строк Федя угадывает то, что так и рвётся наружу от Андрея: я тебя люблю. Ты нужен мне больше жизни.       Андрей снова принимается тянуть его имя, будто подтверждая все мысли разом.       Федя на коленях подползает чуть вправо, к двери (и — к лицу Андрея), перегибается через бортик и касается сухими губами чужого взмокшего виска. В приходе у Андрея всегда так: потеет как животное, но замерзает поразительно легко, и от этого болеет — постоянно. Кожа под губами солёная. Андрей вдруг расслабляется, перестаёт говорить о своём, о вечном-бесконечном и совсем не важном, и только выдыхает — впервые за это время как будто даже осознанно. Но, конечно, так только кажется: рассудок не вернётся к нему ещё минут двадцать-сорок, это Федя точно знает по опыту.       Грустный у него какой-то опыт: друг-нарик, ночные поездки в другой конец города и ледяные ванны.       А может и не друг, потому что дружба у них уже сто раз перетраханная — метафорически и не очень.

***

      Просыпается от знакомого скрипка деревянных дверок: Андрей, наверное, пришёл в себя и вылез из воды, теперь вот ищет по комнате, во что бы переодеться, потому что в мокрых шмотках, липнущих к телу, ходить не заебись. Фёдор медленно поворачивается, намеренно показывает, что уже не спит, чтобы Андрей мог нормально включить свет и открыть шкаф, а не ебать себе мозги полчаса в попытках беззвучно переодеться.       — Федя… — шепчет уже вполне осознающим реальность голосом. — Я тебя разбудил? Извини, пожалуйста.       Федя только качает головой, продолжая лежать и смотреть на Андрея. Кончики волос тоже уже были влажными, но по крайней мере он не додумался с головой окунаться в воду, иначе бы у них было на одну проблему больше: римантадин закончился ещё в прошлый раз, терафлю слишком дорогой, это на особые случаи, а каметона там буквально на пару пшиков хватит.       — Я все равно не хотел засыпать, — говорит Федя, но имеет в виду: «я все равно не хотел оставлять тебя одного». Андрей, стоя у огромного старого шкафа, выглядел нелепо и понимающе. Благодарно.       С включённым светом он быстро находит все, что надо, натягивает, пока Федя продолжает устало наблюдать за картиной, которую видел сотни раз до этого. Иногда были времена похуже, когда приходилось самому помогать, иногда — получше, когда вещи он наоборот стягивал с Андрея, и даже невлажные, ну, разве что самую малость — от пота.       Застиранные пижамные штаны вместе с серой скучной футболкой должны быть не к лицу яркому Андрею: у него, вон, одни только розовые патлы как светятся, привлекают внимание. Но в шмотках Фёдора Андрей всегда выглядел по-особенному красиво — и это было невозможно описать.       — Я брошу, Федь, — шепчет Андрей. Он уже выключил свет и нырнул под мягкий плед; его нога привычно оказалась на бедре: Андрей будто физически не был способен не втираться в личное пространство других людей. — Честно. Только ты рядом со мной должен быть.       Фёдор берет в свои руки потянувшиеся к его лицу пальцы Андрея. Мягко переплетает их, и Андрей выдыхает, задыхается от такой нежности, как в первый раз, хотя они знают друг друга уже столько лет, хотя Федя давно растопил лёд.       И Федя верит, верит, будто не слышал «я брошу, честно-честно» миллионы раз до этого. Он ведь не дурак — будь это кто угодно на планете, Федя давно бы съебал, не верил бы ни единому слову, но это не кто угодно, это — Андрей, Андрей в его старых шмотках, пахнущий его гелем для душа Андрей. Андрей, который звонил ему в ночи и бессвязно лепетал какой-то бред, просил приехать, просил забрать, и Федя забирал — забирал бы столько раз, сколько нужно.       Иногда Федя думает: как долго это будет продолжаться? Какие у них вообще перспективы? Не тянет ли Андрей его на дно? На сколько ещё хватит терпения Феди?       Иногда Федя думает: с ним надо быть до самого конца — и совсем не важно чьего.       Они засыпают с переплетенными пальцами, и Андрей мягко сквозь сон гладит его ногой по бедру, шепчет, что бросит, просит всегда быть рядом.       Федя не отказывает.

***