El triunfo de la Muerte

      Пятки щекочут сухие губы: Андрей кусает щёку с внутренней стороны, лишь бы не смеяться, потому что пятки — это прям по больному, в самую душу, а Федя только с ухмылкой целует, целует и целует… Одной ногой, той, что лежит спокойно и прямо, Андрей елозит по бедру Феди и улыбается впервые так радостно, пока его на вторую ногу, согнутую в колене, продолжают сыпаться поцелуи.       Андрей с ч а с т л и в.       Ему хорошо, радостно и даже почти не странно в этой тесной комнатке на слишком узкой для них кровати, он валяется с телефоном в руках и — фотографирует ожившего Федю, который обычно слишком серьёзный для такой хуйни, слишком собранный и вообще ему не к лицу вся эта нежность, ага, знаем, слышали. Но Андрей всё равно улыбается до морщинок в уголках глаз, пока делает одну фотку за другой. Обычно это Федя любит его исподтишка снимать, а потом отсылать самые идиотские в личку, типа, глянь, какой ты тут придурок, но я тебя вообще-то всё равно пиздец как люблю, кстати, купи, пожалуйста, минералки и…       Андрей убирает телефон и тянет руки в немой просьбе: ну иди ты уже сюда, дай я тебя поцелую, дай потрогать, дай-дай-дай. Федя выполняет безмолвный приказ. Льнет к нему, наваливается сверху, позволяет холодным андреевым рукам забраться под домашнюю футболку и остаться там навсегда.       Целуются долго, со вкусом. В конце концов Андрей с улыбкой (блять, как лицо-то не треснуло ещё, это прямо настоящий труд — улыбаться так долго, он не завидует вечно счастливым людям вот вообще ни на каплю) мажет мимо губ, в щеку, и прикрывает глаза от удовольствия, когда Фёдор гладит его по волосам.       Так — х о р о ш о.

***

      Просыпается, как от кошмара.       Андрей распахивает глаза, шарит рукой по каждому уголку кровати в поисках хоть каких-то следов Феди, но ожидаемо не находит ничего: сука-сука-сука, опять кошмар, опять до ахуевания реалистичный, опять похуже всякой расчлененки, которая преследовала его с детства.       Теперь, вот, не преследует — спасибо Фёдору.       Андрей перекатывается ближе к краю, чтоб дотянуться до подоконника, где привычно валялся всякий хлам: зарядники от всего подряд, разной степени наполненности пачки с сигами и телефон. Хватает первую попавшуюся под руку пачку и уже хочет закурить, втянуться так, чтобы ударило до боли, потому что, кажется, взял он самые крепкие, какие были, но тут же слышит знакомое, уже даже привычное скрежетание стриженными не так давно когтями по двери. Котёночек сначала жалобно мяучит, пытается лапкой дверь открыть; достигнув желаемого, заходит в комнату и сразу запрыгивает на измятую постель.       Смотрит своими огромными глазами, такими большими, что даже в темноте видно, как блестят, переливают; как будто ждёт от Андрея каких-то действий, слов, и Андрей, забив на сиги, устраивается так, чтобы места для Ра хватило с головой. Угадывает: котёночек перестаёт сидеть и просто палить глазищами — топчется какое-то время то тут, то там, а потом уже находит самое удобное для себя место совсем рядом с лицом Андрея и устраивается там лежать. Подкладывает лапы под морду и снова смотрит. Потом вытягивается чуть и лижет по щекам.       Всегда откуда-то знает, что именно сейчас нужно Андрею.       От него вообще-то тянет запахом корма, это не то чтобы так уж приятно, но Андрей любит его, любит ощущать бесконечную ласку со стороны Ра. Похуй на запах из пасти — они почти уже родственники, братки, этот кот ему жизнь спас вообще-то.       Снова засыпает — даже без сиг.

***

      — Поехали в Москву? — спрашивает Андрей и, чтобы передать всё свое отчаяние, бьётся пару раз головой о плечо Феди, который уже несколько часов не вставал с кровати, слишком погруженный в работу. Андрей так не умел. Он даже читать не мог слишком долго на одном месте: надо было встать, обязательно не отрывая взгляда от книжки, и походить по комнате с таким видом, будто он как минимум пребывает в астрале.       — Прям щас? — с усмешкой спрашивает Федя, даже не глядя на Андрея, пытавшегося всеми силами привлечь его внимание к себе. И всё равно одну руку убирает с клавы ноута, чтобы погладить по бедру. Всё-таки Андрей — он же как кот. Гордый, но ласковый.       — Да! — оживляется Андрей, хотя и ляпнул это больше в шутку. — Может, даже не в Москву. Хочу в какое-нибудь совсем новое место.       — Мы на турах откатали все самые интересные города, чё ты ещё хочешь увидеть? Брошенные деревни?       Работать с болтающим под ухом Андреем невозможно, поэтому Федя окончательно снимает наушники; реальность бьёт как молоток: из мира зацикленной песни он возвращается в их общую квартиру, квартиру, наполненную и другими звуками. Облегчение накатывает постепенно, волнами.       Андрей, заметив, что экран потух, а из наушников Феди уже не звучат части трека, радостно придвинулся ещё ближе, хотя он и так уже весь влез в личное пространство, втерся прямо и вряд ли собирался его покидать, но Федя за столько времени привык, даже больше — в этом он находил странное спокойствие, единственную стабильность Андрея.       — Да мы же в туре не в городе даже, а так, одной ногой на вокзале, другой — на сцене. Нихуя посмотреть не успеваем. — Он уложился щекой на плечо, потерся. Наушники явно упирались ему в макушку, но он, кажется, даже не замечал этого, только по-дурацки мило налегал на Федю, как на свою последнюю надежду. — Давай в Рязань, а?       Федя повел по тачпаду, чтобы оживить экран, сохранил проект и поставил на спящий режим. Андрей внимательно следил за каждым его действием, будто ожидал подвоха, но никакого подвоха не было: Федор давно знал, что Андрей жадный до новых знаний и впечатлений, ему постоянно нужно было находить что-то новое, изламывать себя ради новых песен и рассказов, так что его ебанутые хотелки никогда не были чем-то новым; неожиданным — да, но не новым.       — В Рязань сегодня уже вряд ли получится, а вот билеты на сапсан днем должны быть, — Федя поворачивается наконец лицом к Андрею и смотрит внимательно. Нежно. Андрей под его взглядом счастливо расплывается и своего отвести не смеет. Даже с плеча поднимает тяжёлую голову. — Собирайся, чё сидишь? Сам же предложил.       Андрей не переспрашивает ничего. Только целует коротко, но с любовью — и подрывается со скрипящей кровати, чтобы пойти собрать всё самое нужное.       Ему снова х о р о ш о.

***

      На этот раз даже не пытается искать ничье тепло на другой стороне кровати. Котенок Ра всё ещё спит рядом, но уже в ногах; из распахнувшегося окна тянет морозом, и Андрей хныкающе кутается в одеяло. На пол падает телефон.       Это его худшая идея в мире.       Блять, зачем этот телефон вообще упал?       Ра просыпается от того, как Андрей шуршит постельным бельём, пока шарит по полу вслепую, но по крайней мере телефон находится относительно быстро; время — три часа ночи. Прилетают уведы из твиттера и инсты, но Андрея интересует больше тг, поэтому он дрожащими пальцами открывает его и по памяти вбивает номер телефона — так гораздо быстрее. Он не должен этого делать, блять, ему определённо стоит положить телефон обратно, а ещё лучше — просто хуйнуть об стену, чтобы в жизни не соблазняться, но ничего из этого не происходит, потому что впервые кроет так сильно. Андрею и до этого постоянно снились то всё, что произошло между ним и Фёдором наяву, то несбывшиеся планы, но сегодня было отчего-то совсем тяжело. Увековечить бы всё сущее, а несбывшееся — воплотить, ну конечно. Потому что из воспоминаний только сохранённые в закладках тут и там куски совместных концертов, они ведь даже не фоткались вместе почти вне автограф сессий: были дела поважнее.       Он уже начал набирать сообщение, когда котёночек снова принялся вылизывать кожу. На этот раз выглядывающий из-за поднявшейся мягкой штанины участок на ноге.       Андрей свернул телеграм и нашёл на подоконнике таблетки с водой.       Сегодня он впервые был настолько на грани.

***