El triunfo de la Muerte

      Федя смотрит как будто даже безразлично. Он знает, как выглядит: растрепанно, потому что бежал через всю Ивановскую ради этого уебка, но уже не испуганно или удивлённо — его бы гораздо больше искренне и от всей души поразило, если бы Андрей впервые в жизни что-то хорошее сделал.       Он смотрит на то, как Андрея легко втягивает в чужие объятия, как он удобно тонет в незнакомых руках.       Так вот, что чувствовала мать, когда отца-таки спалила: рухнувший под ногами мир и ебаное цунами, которое не щадит никого, в живых уж точно не оставит. У Феди дрожат колени и руки, становится жарко, но он не подаёт виду никак, потому что в душе, блять, не ебет, что ему делать, как дать Андрею знать, насколько это больно. Он ведь… мчался так… ну, как и всегда… Конечно, видеть въебанного Андрея тоже пиздец больно, но видеть въебанного и выебанного — хуже раз в пять. В десять.       Федя делает два шага назад, потом — жмурит глаза, растирает их так, чтобы точно прогнать все слезы, и идёт прямо по направлению к Андрею.       Хмурится впервые даже больше не от того, как заебало, что он обязан вылавливать кого-то по барам и впискам, а от того, что просто неприятно.       Андрей, конечно, ловит его взгляд, но цепляться за чужую шею не перестаёт: вон, шепчет что-то в ухо, ошпаривает своим дыханием точно кипятком — Федя не понаслышке знает, как это ощущается.       — Домой пора, — без лишних предъяв говорит он, когда оказывается достаточно близко, чтобы его можно было услышать сквозь шум битов, — давай, финита ля комедия. Сворачивайся.       Андрей не без сожаления гладит в последний раз плечо через поехавшую по коже ткань футболки. Ему ничего не отвечают: неудивительно, тут попробуй найти не объебанного в сопли человека, который обладал бы вменяемой реакцией — это Андрей такой особенный, раз ещё способен понимать человеческие просьбы Феди, а не спорить. Раньше было хуже.       Федя не дожидается. Поворачивается сразу к выходу, даже не хватается за чужое запястье — обожжет ведь, точно обожжет.       — Ну чё ты, а? — обиженно тянет Андрей, когда они выходят на прохладную улицу.       Федя молчит. Так и не смотрит.       Обожжет.       — Я же тебе столько раз говорил, чтобы ты за мной не носился, а ты… Молчал. А щас обижаешься на то, что, оказывается, я уебок. Странно, да?       Андрей толкает его сзади в плечо — легонько, но со злостью, будто это Федя только что ему землю из-под ног выбил. А Федя всё стоит и стоит, не хочет оборачиваться или отвечать, потому что в горле ком: вроде, правда ведь, ну, Андрей — он и в Африке Андрей; пожалуй, человек, который говорит, что он уебок, и есть уебок, но всё равно больно — пиздец. Аж до озноба и слез обиды на глазах, до желания просто по-детски хлопнуть дверью и спрятаться под одеялом, чтобы не разговаривать с родителями после дурацкой ссоры, до скрученного от нервотрепки живота.       Андрей снова бьёт сзади, но теперь ещё слабее и совсем без злости, будто просто хочет уже какой-нибудь реакции.       — Не молчи, — просит на грани отчаяния, — я же тебе говорил… Говорил. Столько раз.       Начинает повторяться, будто с первого раза не было понятно.       Федя не выдерживает: прикрывает лицо ладонями, устало ведёт ими, будто стирая грязь всего увиденного, а потом спускается, чтобы сесть на ступеньки у падика. Рук от лица так и не отнимает.       Слёзы всё-таки проступают, сука, он и не думал никогда в жизни, что это может быть так больно, ему просто хочется оказаться где-нибудь подальше от Андрея, от его ебучих выходок и этого места, от места, где он только что узнал, что весь этот прикол с Андреем и не прикол вовсе — Федя, типа, влюбился, пиздец, да?       — Ну и чё ты? — повторяет Андрей. Кажется, он и не думал, до чего может довести такая невинная шалость. В пизду тебя, Андрюша, с такими выкрутасами.       Федя вздыхает, утирает противные слезы и убирает руки. Поднимает глаза к серому небу.       — Если ты ничего такого не хотел, мог бы сразу сказать. Зачем весь этот цирк? Зачем себя мучить столько времени? — тихо спрашивает Фёдор скорее у самого себя, чем у Андрея, потому что у Андрея ответы вряд ли есть: все его поступки выходили за рамки какой-либо логики. — Я же к тебе по-нормальному, носился с тобой — так ведь ты сказал? — а ты… Я не обвиняю тебя, ну правда, если ты там любовь своей жизни только что оставил — вперёд, возвращайся, чувствам не прикажешь и вся хуйня. Но меня-то зачем в это втягивать? Я думал, я тоже тебе нравлюсь, сука, поэтому так таскался, хотя мог ручки умыть, да хоть на Беседина свесить. Это же он твой лучший друг, а.       Андрей выдыхает как-то неровно, судорожно, будто сам сейчас-сейчас заревет, хотя это он всю кашу и заварил. Вот, кушайте теперь, Андрей Игоревич, не подавитесь только, да-да.       Подходит так близко, что коленками задевает затылок Феди, но пока ничего не говорит, хотя он сам вообще-то только что развёл Федю на всю эту драматическую поеботу прям на улице перед чьей-то парадной. Как и всегда — сам для себя, наверное, не решил, для чего сделал это. Просто захотел.       — Я думал, ты увидишь и съебешь сразу. Ну или наорешь на меня, а потом съебешь, — признается Андрей тихим виноватым голосом, — а ты… Блять. Прости. Я не знал, что тебе так… неприятно станет.       — Ты никогда не думаешь, Андрей, — прикрывает глаза Федя, ощущая, как в животе всё крутит. Будто не в реале это происходит, а в каком-нибудь кино или плохой игре, но точно не с ним, нет, что вы, Андрей уебок, но не настолько, да и вообще у них любовь, ага, немного ебанутая, ну так а у кого сейчас идеальные отношения? В пизду тебя, Андрюша. — Мне не неприятно, блять, мне больно. Пошёл ты.       Андрей снова по-странному дышит и падает перед ним на коленях (наверное, больно, ай), чтобы уткнуться носом в федину макушку, чтобы обнять со спины. Федя как раз на нужную ступеньку уселся — теперь по росту всё идеально совпадает.       — Я не знал. Не знал, — вторит как в первый раз, хотя Федя всё понял ещё там, внутри, когда увидел его взгляд: явно не злой, какой был бы, если бы Андрей реально хотел сделать побольнее, а скорее насмешливый. Типа ну и что ты скажешь на это? — Извини.       — Тебе извиняться даже не за что, — с печальным смешком говорит, — мне больно, но почему-то я не могу обижаться на тебя, блять, что же ты со мной сделал.       Слова сами вырываются наружу — на эмоциях.       Андрей снова целует макушку, ведёт ладонями по плечами через слои одежды, а хотелось бы, чтобы, ну, как там, внутри, хотелось тоже голой кожей чувствовать касания; укладывается щекой на мягкие волосы. Ластится, как кот, которого давно не нежили. Федя ненавидит себя за то, как сильно его любит: обид ведь реально никаких нет, хотя, по-хорошему, должны быть, это же пиздец совсем, когда тебе сердце вдребезги разбивают всего в один краткий миг, а ты… А ты — как Федя: разрешаешь уткнуться носом в патлы и обнимать по потери пульса.       В груди ещё тянет, но уже не так болезненно: Андрей редко бывал по-искреннему ласковым, так что эта ласка всегда — на вес золота. Лечила как будто даже.       — Фёдор, — мычит уже осипшим голосом. Тоже заревел что ли? Ну и придурок, его такого не жалко совсем, потому что с него это и началось. — Я только тебя люблю. Да и сосешься ты круче, а ещё с тобой всегда есть, о чем попиздеть. Мне ни с кем так интересно не было.       Звучит почему-то интимнее извинений, хотя для того, чтобы выбить из Андрея хоть какие-то слова раскаяния, обычно надо было… Да ничего не надо было — свою вину он не признавал. Богема, что с него взять.       — Я больше не буду, — такая детская фраза вызывает новый смешок. Бьёт по солнечному сплетению и позволяет сделать вдох.       Андрею хочется верить.       — Ладно уж, смысл мусолить что-то, — выдыхает Федя и стирает ладонями последние слёзы, — похуй, пошли домой, я спать хочу.       Пока Андрей продолжает крепко-крепко к нему жаться и шептать, что он ну честное слово никогда так больше не будет, Федя вдруг осознает, что даже не понял, к кому он там так притирался: девчонке или пацану. Почему-то было похуй, этого человека вообще как будто не существовало, а существовал только совершивший самый худший проеб в мире Андрей и — разбитое сердечко. Вот уж разочарование.       — Ты же ещё любишь меня, да? — хнычет Андрей.       Федя накрывает его замерзшие на уличном холоде пальцы своими ладонями. Откидывает голову и нос к носу сталкивается с поблескивающими и уже чуть покрасневшими глазами: радужек не видно почти за расплывшимися зрачками, но они всё такие же красивые.       — Ну конечно.       А куда он денется? От Андрея-то?