El triunfo de la Muerte

      1.       Андрей вешается на Федю в тесной гримёрке: от эйфоретиков хочется любить себя, Федю, Влада и вообще весь мир — ещё хочется трахаться, поэтому Андрей так лезет, лижет и без того влажную от пота щёку и умоляет Фёдора ну хотя бы разок.       Свет режет глаза. Андрей морщится, прячет лицо где-то в шее, пытается надышаться этим ароматом, потому что ему нравится запах Фёдора: ему нравится Фёдор — весь, целиком, полностью.       — Тебе просто надо… — пытается что-то сказать он, но сопротивляется совсем слабо: позволяет Андрею вылизывать солёную кожу, забираться под тишку и обнимать, вжимаясь стояком куда-то в бедро. У Андрея после концерта всегда так. Ещё таблеточки эти… Андрей трётся с жалким поскуливанием, будто он ебаная псинка. Или ещё не ебанная. — Андрей…       — Да, мне нравится, когда ты меня по имени называешь, — заплетающимся языком делится Андрей, — ещё мне нравится, когда ты меня обнимаешь. Хочу, чтобы не только обнимал. Федь. Я тебя люблю, Федя.       Андрей как-то незаметно оттесняет их к двери, буквально прижимает Федю к ней и дышит ему в губы, трогает пальцами то волосы, то щёки, то опускается к шее, чтобы нежно повести по ней подушечками. Федя моргает, смотрит расфокусированно и даже будто пьяно, значит, почти согласен, так что Андрей не особо тянет: берет немного контроля в свои руки и грубо целует.       Если Федя оттолкнёт — Андрей больше не будет.       Если Федя не станет отвечать — Андрей больше не будет.       Если Федя отстранится — Андрей больше не будет.       Но Федя не даёт ничего из этого; он медленно, с каким-то страхом даже, кладёт ладони на поясницу Андрея, вжимая в себя ещё ближе, и Андрей с удовлетворением и облегчением стонет.       — Всего раз, — тихонько шепчет Федя.       Опускаясь на колени, Андрей делает вид, что не услышал.

***

      2.       Отходняк — худшее чувство в мире.       В тряске Андрей сжимается так сильно, как не смог бы в обычном состоянии, и всё, чего ему хочется, — это исчезнуть, перестать ощущать тупую ноющую боль в голове и чувство абсолютной пустоты. Ему грустно, ему зло, ему — никак.       Сквозь шум в ушах Андрей слышит, как кто-то заходит в номер, и молится, чтобы это был не Беседин, потому что тогда ему придётся ещё и слушать бесконечные нотации, как будто, блять, он не в курсе, что подводит всех каждый раз, когда глотает колёса или упивается до такого состояния, когда не может нормально петь (ха, напивается — и не может петь).       Он же не дурак.       Или дурак.       Чьи-то осторожные шаги. Звук запирающейся на ключ двери.       Федя аккуратно залезает на тесную кровать и присаживается спиной к стене, чтобы мягко переложить голову Андрея на свои колени. К виску прижимается что-то прохладное, и Андрей мычит от облегчения, поднимая слабую руку, чтобы прижать ею ладонь Феди ещё теснее.       — Лёд, — тихо говорит Фёдор. Второй рукой гладит по лбу.       — Спасибо, — сипит Андрей.       На глазах почему-то слёзы.       — Тебе надо слезать, — без давления или грубости мягко продолжает Федя, не убирая руку со лба, и от этого Андрею хочется расплакаться ещё больше, — не ради кого-то. Хотя бы ради себя. Тебе так плохо каждый раз.       — Знаю, — тихо-тихо отвечает Андрей, потому что правда знает, — я тебя люблю, Федь.       — Тебе надо поспать. Скоро в новый город. Должно полегчать через пару часов, я буду с тобой, хорошо?       Хорошо?       Да как-то не очень.

***

      3.       Они часто ссорятся.       Андрей хлопает дверью чужой квартиры и уходит, даже не захватив оставленную прямо на полу куртку; уходит не к себе, не в бар, не к друзьям — просто бессмысленно бродит по переулкам Питера в надежде, что сейчас проснётся и это всё окажется глупым сном. Всё — это ссора, это грустные глаза Фёдора, это пустые бутылки дома.       Накапывает дождь — неудивительно. Питер…       Андрей останавливается у какой-то многоэтажки: серая, но красивая, есть клумба, огорождённая высоким бетонным забором, на который Андрей неуверенно садится, зная, что непременно испачкает джинсы, потому что дождь успел политься так, что везде теперь влажно.       Без куртки холодно.       И без Феди — холодно.       Андрей поднимает лицо к затянувшемуся тучами небу и прикрывает глаза, чтобы вода залила лицо, смешалась с редкими слезами, катящимися по щекам.       Телефон в кармане вибрирует.       — Ну чего? — берет и заранее знает, кто звонит.       — Это ты чего, — как-то совсем безрадостно говорит Федя. Ну да, щас бы беззаботно обсуждать, какая часть Ведьмака пизже. — На улице дождь, а он без куртки выперся. Я же слышу, что ты даже не дома, Андрей, нельзя же так.       Вот и всё: всего пара предложений, а Андрей уже растекается по асфальту в ебаных чувствах. Он — не человек. Облако в штанах — дурак в джинсах? Бессмыслица какая-то.       — Ты мне не мамочка, — дразнится Андрей, как ребёнок.       — Да. И не нянька. И не психолог. А почему-то приходится быть всем и сразу.       — У тебя образование вообще-то…       — Андрей, — прерывает так, что не хочется язвить, — возвращайся, а? Хотя бы за курткой.       — Люблю тебя, Федя, — с глупой улыбкой в голосе признается Андрей в том, что и так было известно не только ему, даже не только Феде, наверное, весь мир уже в курсе. — Я вернусь. Когда угодно.       — Давай без лишних драм. Просто иди уже ко мне.       Куда ему ещё деваться?

***

      +1       Просыпается среди ночи от странного тревожного осознания: весь в липком холодном поту, трясущийся и нервный.       Глупая мысль, просто идиотская, но Андрей тянется к старенькой советской тумбе, чтобы взять разъёбанный айфон и открыть сначала вк, в который он не заходил, наверное, уже недели две, но там была какая-то часть их переписки с Федей — та часть, с которой всё и началось.       Вбивает по поиску ключевых слов простое люблю.       Бесконечно много люблю тебя — от него. От Андрея. Ещё парочку «люблю» от Феди, но всегда с контекстном: «люблю эту книгу», «люблю этот фильм», «люблю эту игру»…       Листает тг.       Даже директ в инсте, хотя там реже всего списываются.       С истерическим смешком вылезает из кровати с телефоном в руках, вслепую ищет сиги на подоконнике и выходит на балкон. Пока закуривает, пытается вспомнить ну хоть одно несчастное «люблю тебя» от Феди, но в голову лезет только — всего раз, тебе надо слезать и давай без драм.       Пижамные штаны как-то странно сползают, когда Андрей медленно скатывается по холодной стеночке балкона прямо на пол, набирая номер в полубреду.       Гудок… Второй…       Сердце бьётся: нет, это всё глупости, Федя либо возьмёт трубку сейчас, либо возьмёт, но уже утром — и они поговорят, всё обсудят, Андрей поймёт, что это просто заёб в башке, заигравшая тревожка, напускной страх.       Четвёртый…       — Андрей? — сонно бормочет Федя в трубку. — Второй час ночи. Что случилось?       Сглатывает.       — Прости, что я так поздно.       Федя чем-то там шуршит на фоне, наверное, встаёт, тихонько пытается… Конечно. Вероника.       Красивое имя. Правильное. Они дополняют друг друга, а Андрей — Андрей лишняя переменная в этом уравнении.       Даже вторая сигарета уже не помогает.       — Что случилось? — повторяет Федя уже чуть менее сонно и чуть более обеспокоенно.       Не давая себе времени на то, чтобы передумать, Андрей задаёт единственный главный вопрос:       — Ты меня любишь?       Молчание — красноречивее любого ответа.       — Я много что люблю…       — Да, хорошо. А меня?       Задерживают дыхание — оба.       — Андрей. Я не люблю тебя. Никогда не любил.       Отходняк — худшее чувство в мире, а? Нет уж. Есть хуже — и это хуже: никогда не любил.       Что-то трещит внутри, ломается и шипит.       Андрей сбрасывает вызов, чтобы больше никогда не звонить на этот номер.