El triunfo de la Muerte

      — Мне иногда кажется, что я пустой, — говорит Андрей между делом, пока они натягивают шмотки обратно: скоро выезжать — домой, в родной Питер. — Ну, совсем.       — Ты не можешь быть пустым физически, — хмыкает Фёдор, потому что он больше прагматик и не хочет вдаваться в философские или эмоциональные вопросы вне текстов песен, — иначе как бы печень посадил, дурак?       Андрей смеётся.       Да.       Ну точно. Невозможно. Пошёл ты, Федя, со своей логикой.       — Ещё не посадил, — отводит тему Андрей.       От холода жмётся грудью к спине Феди, который пытается надеть футболку; на Андрее только джинсы и были, в рот он ебал одеваться, когда рядом есть такой красивый Федя. Невозможно же любить, если ты пустой человек, да?       Андрей трётся колючей щекой о лопатки, на что слышит шипение, и хохочет, прикусывая позвонки, тогда-то Фёдор оборачивается с тишкой в руках, чтобы поцеловать, и Андрей прекрасно осознает, что в этот простой чмок он вкладывает: «ну-ну, вот я тебе дал, чего хотел, а теперь отъебись, пожалуйста» — но от этого менее приятно не становится.

***

      Холод укутывает с головой.       Андрей забрался под два одеяла и один плед, но никак не мог согреться; от мороза, который пролез внутрь, становится больно физически, хочется скулить, а, когда хочется скулить, неважно от чего, Андрей всегда звонит Феде, поэтому рука сама тянется к телефону, как к единственной оставшейся надежде, но.       Разряжен.       А зарядить — это надо вылезать полностью, не только рукой по тумбочке у кровати шарить, такого Андрей себе позволить не может, потому что кажется, будто и так вот-вот инеем покроется весь.       В последнее время он так много… спит.

***

      В дверь барабанят.       Андрей в своём коконе дрожит и хочет умереть, лишь бы не мучиться, но он слышит, как в замочной скважине что-то шуршит, и тогда понимает, что только у одного человека, кроме него, есть ключи. Федя, ну конечно.       — Андрей! — судя по звукам, он врывается в квартиру.       Кричит так, что, наверное, слышит вся пятиэтажка; сейчас где-нибудь на первом-втором-четвёртом этаже какой-нибудь ещё Андрей вздрагивает от этого звука, а он, он сам ничего сказать не может, только подрагивает и дышит тяжело, будто заболел, но не заболел ведь, нет…       — Андрей…       Находит его-таки. В спальне, где выключен свет, под сотней слоёв одеял, грустного и холодного.       — Что с тобой? — спрашивает, аккуратно приподнимая уголок пледа, и Андрей понимает, что хуже не становится. Но и лучше тоже. Всё так же хуёво, больно и вместе с этим абсолютно никак. — Эй, эй. Грипп?       У Феди рука тёплая. Ложится на лоб, но заранее Андрей знает, что никакой температуры не будет, да и сам он не ощущает горячей кожи на лице. Ни-че-го.       Рука отшатывается.       — Я пустой, — хрипло отвечает Андрей, — внутри. Потрогай.       Дрожащими пальцами возвращает ладонь, но уже туда, где должно быть сердце. Знает, что там ничего не бьётся. Федя судорожно откидывает одеяла и щупает провалившуюся грудную клетку, забираясь под футболку. Ни-че-го.       С паникой на лице переходит к шее, где нащупать пульс проще всего, но и там пустота, ноль звуков, как и на запястьях.       — Что за хуйня?       — Я же говорил, Федь…       Слова едва-едва срываются с губ — бледных и сухих, потому что его будто обескровили и лишили каждого органа внутри, но ведь это невозможно. И всё же.       Ни-че-го.       Внутри пустота.       Зияющая чёрная дыра.       — Такого, блять, не бывает, — не верит, дурак, — вставай, давай-давай.       Кое-как поднимает Андрея с кровати, трогая его белые щёки руками в надежде почувствовать хоть что-то, но это бесполезно. Бесполезнее были только попытки Андрея заставить себя что-нибудь ощущать.       — Хочешь фокус? — истерически спрашивает Андрей, а сам уже тянется к брошенной где-то у кровати бритвы, которую в приступе затащил сюда.       — Ты что делаешь!       Федя пытается остановить, но поздно: Андрей резко ведёт лезвиями по левой руке. Федя замолкает, когда вместо накатывающей венозной крови видит… ничего. Кожа распарывается неровными краями, а под ней — чёрные провалы. Быстро затягивается обратно, даже шрама нет.       — Ещё вот так могу, блять, — Андрей стягивает футболку и легко вспарывает грудную клетку. Такую худую, что должны быть видны рёбра, но и их нет. Он всё режет и режет, режет, режет, режетрежетрежет. Бросает бесполезную отупевшую бритву на пол, когда вместо кожи появляется сплошная дыра. Федя как заворожённый тянется рукой внутрь, пока края не стянулись обратно, и трогает его изнутри. Должно быть больно, приятно, некомфортно, да хоть, блять, как-то, но всё ещё ни-че-го. — Пустота, сука.       Федя испуганно вытягивает руку и с отчаянием тянется целовать Андрея. Он отвечает. Помнит, что раньше от этого бежали мурашки, а где-то в груди сердце отдавалось громкими толчками, но сейчас уже и… никак. Андрей прикрывает глаза, впутывается пальцами в короткие волосы Феди, пытаясь снова дотянуться до той любви, которая была раньше, но у него всё ещё пусто внутри, поэтому бесполезно.       Они трахаются прямо на одеялах, пока Андрей понимает: он мёртв внутри.