В объятиях созвездий

Гермиона Грейнджер. Её имя приятно тянулось, как послевкусие от лакричных палочек, купленных на рождественской ярмарке, и ощущалось как то, что было созданно для того, чтобы называться искусством по определению. Оно звучало, как мелодия старой скрипки, оживающей под смычком в её умелых руках. Она никогда не играла на публике, только по вечерам, за несколько часов до окончания занятий, когда многие уже расходились. Её талант был скрыт так же тщательно, как и все, что могло вырваться из её пылкого сердца. Именно поэтому она по собственной воле опутала свою душу цепями и затянула их настолько туго, что чувства начинали кровоточить. Это было видно в каждом её взгляде. Недосказанность, словно она могла довериться лишь молчаливому искусству и покрытый потрескавшейся штукатуркрй стенам заброшенного музея напротив колледжа. Мы почти не пересекались, только на совместных парах по истории искусств, где над партами чаще всего взметалась именно её рука, сжимающая черную ручку в тонких пальцах. Она знала, пожалуй, даже больше, чем нужно, и была увлечена сильнее других, но не так, как когда в её глазах вспыхивали искры, словно сверхновые звезды, проявляющиеся среди багровых лучей. Здесь она не была свободна, ведь сухие слова, штрихи и цифры не давали сказать столько, сколько позволяли сделать ноты. Она играла на струнах собственной души, и это выглядело как вихрь, дикая, но в то же время обладающая тонкой гармонией, стихия. Она доверяла свое сердце на хранение тому, что никогда не разобьёт его на части и никогда не записывала музыку, чтобы никто, кроме пробирающего до костей ветра, не смог узнать её секреты. Её душа разрывается между искусством и призванием, и я знаю, что она никогда не выберет что-то одно. Она умела заглушать себя и тот крик, который норовился сорваться с её губ, но в тайне готовилась к революции в своём сердце и лишь ждала момента, когда огонь внутри разгорится так сильно, что языки пламени будут отражаться в её глазах. Я не мог сказать наверняка, с кем она была настолько близка, что могла каждый день дарить улыбки и тёплые прикосновения, какие книги читала по вечерам и о чем думала, когда не могла уснуть. Мне казалось, что она засыпала над конспектами чуть раньше, чем над её головой проскользнут слабые лучи солца, а по выходным танцевала на кухне, пока все спали. Я закрывал глаза и представлял, как иногда она рисовала случайных прохожих (но только так, как видела она, ведь это был только её мир) и записывала истории, которые в её голове рождала музыка. Она пила кофе на балконе и представляла свой первый поцелуй таким, как это описывают в любовных романах, которые она уже зачитала до дыр. Она ненавидела сигаретный дым и шумные компании, и, думаю, тяжёлая музыка моей души никогда не стала бы единой симфонией с её нежно льющейся мелодией. Всё это было неразрывно связано с её образом, прочно засевшим в моей голове, словно когда-то давно я видел её именно такой. Обычно она слишком увлечена, чтобы увидеть, как я пытаюсь запечатлеть её образ, чтобы сохранить его навсегда, если наши пути разойдутся. Восхищаться ей и сделать это своим выбором, так, как другие приходят в картинные галереи, чтобы насладиться искусством и представить себе любовь. И она снова будет играть, если никогда не узнает, что разделила свою исповедь со мной.