В омуте

— Что ты делаешь так близко ко мне? — спросила Вероника, резко выпрямившись. После сна её голос звучал слегка хрипловато, а глаза, ещё подёрнутые дымкой сна, смотрели с подозрением и с едва заметной враждебностью, которую Вероника в обычное время тщательно скрывала, ну или пыталась скрыть. Долорес терпеть не могла этот её взгляд, наполненный лишь холодом и злобой. Наверное, даже на бешеную псину смотрели с гораздо большой любовью, чем на Долорес. Но разве она заслужила этого? Что она сделала плохого? Вопрос Вероники заставил Долорес нервно сглотнуть и неловко улыбнуться, в попытке оправдаться. Сказать правду она определённо не могла, поэтому предпочла солгать. — Ничего. — запоздало ответила она, невинно хлопая ресницами — в очередной раз прикидываясь овечкой. — Я лишь хотела проверить твой пульс! Ты слабо дышала! В голосе девушки слышалась неподдельная участливость и забота. Зная её плохо, возможно, Вероника поверла бы в искренность этих слов и купилась на эту дешёвую мыльную историю, но, увы, Долорес уже продемонстрировала своё гнилое нутро, не оставив для иллюзий и места. Разве можно было ей верить? Вероника скривилась, но всё равно спросила: — Правда? Она поджала губы, явно не веря, но так как предъявить было нечего, промолчала. Сердце Вероники чувствовала неладное, но дать характеристику этому чувства она не могла, как и обвинить без доказательств. Долорес утвердительно покачала головой, почему избегая смотреть в глаза. В её поведение было что-то странное, а сама она казалась непривычно напряжённой и… Напуганной? Да, определённо напуганной. Лицо Долорес странно побледнело, утратив здоровый оттенок, а пальцы напряжённо вцепились в подлокотник. Она чего-то боялась. Только чего? Чего она могла такого натворить? Вероника недоуменно нахмурилась. Идей не было, кроме разве, что одной, но совершенно абсурдной — Долорес хотела её задушить. Да именно задушить. А что ещё может хотеть человек, так низко склонившись над чьей-то шеей? Если этот человек не вампир и одного с вами пола, вариантов остаётся не так много. Не поцеловать же? Нет! Бред. Они же обе девушки. Да и Долорес вовсе не выглядела как лесбиянка. Разве могло такое произойти? Вероника сразу отбросила эту мысль, скривившись. Ей было противно даже думать о подобном роде отношений, не то, чтобы предоставлять подобный расклад на себе. Консервативное воспитания матери давала о себе знать, поэтому мозг Вероники был готов придумать любое разумное объясние, что только помогло бы выставить всё в менее «розовом» цвете. С про соня Вероника не могла точно утверждать, насколько близко была к ней Долорес. Да и близко ли? Может ей показалось и в намерениях девушки, действительно, не было ничего плохого? Но почему тогда она так странно себя вела? Голова Вероники плохо соображала после сна, а ещё ужасно раскалывалась, поэтому она решила подумать над этим всем позже. *** Если Долорес ещё сомневалась в природе своих чувств, то этот поцелуй решил всё. Долорес поняла, Вероника ей нравилось и нравилась вовсе не как подруга. Нет, то что она к ней чувствовала было намного глубже и намного безнадёжнее, чем простая дружба или мимолетное знакомство. Люди называют это влюблённостью, Долорес именовала же это бедой. Вероника явно была не тем человеком, в которого стоит влюбляться. Грубая, злая, холодная, что она могла дать нежной и мягкой Долорес? Нет, это влюбленность была обречена на провал — ей навсегда было суждено остаться неразделенной. Долорес пыталась. Честно пыталась задушить свои чувства ещё утробе, чтобы они никогда не увидели свет. Тщетно. Они упрямо продолжали жить, только набирая цвет с каждым днём. — Чтобы ты сделала, если бы я полюбила девушку? — спросила как-то матери Долорес. Они сидели в гостиной и, удобно расположившись в креслах, пили чай, как обычно, ведя праздные беседы. Внезапный вопрос Долорес заставил женщину едва не подавиться чаем и удивлённо уставится на дочь. — Д-девушку? — переспросила она недоуменно. Насколько она помнила, Долорес всегда нравились мальчики. Она встречалась с мальчиками! Так о какой девушке сейчас могло идти речь? Наверное, она ослышалась. Это ошибка. Её дочери просто не могли нравиться девушки! Но, к её глубочайшему ужаса, Долорес коротко кивнула, продолжая и дальше с меланхоличным видом мешать несчастный чай. Ева почувствовала, как её сердце упало, а рука, державшая кружку, начала дрожать. Но она, стараясь не показать своего состояние, улыбнулась, ставя кружку на столик. Она, конечно, слышала, что у подростков бывает кризис ориентации, и они начинают сомневаться, кто им нравится, но не думала, что это когда-то коснётся её драгоценной дочери. Как? Когда? С Долорес ведь ещё недавно было всё хорошо, когда она успела свернуть не на тот путь? Когда ей начали нравиться девочки? Ох, если бы только Ева знала заранее, она бы записала Долорес к психологу и беду можно было миновать! Но, что сделано, то сделано. Ева понимала, что если сейчас не поддержит дочь, их прекрасные отношения можно будет похоронить на этом душещипательном моменте. Похоронить навсегда. Долорес не откажется от своих чувств, но вот доверии к матери будет утеряно. Этого допустить было нельзя. — Ничего страшного. — ободряющим тоном наконец сказала она, беря дочь за руку. — Я приму тебя любой. В этом нет ничего плохого. С тобой всё в порядке. От её слов плечи Долорес расслабились, а на губах появилась слабая улыбка. Она стала с кресла и обняла мать со спины. Шепча тихое «спасибо». Ева поняла, что приняла правильное решение. Долорес была ещё юна и зелена, а её любовь — ветрена и переменчива. Она пройдёт также быстро, как отцветут цветы. Глупо воспринимать её всерьёз и боятся, что это навсегда. Сегодня она полюбила девушку — завтра полюбит мужчину. Пока её мать рядом, она не наделает ошибок. *** После того нелепого поцелуя, Долорес и дальше продолжила, как ни в чем не бывало, таскать Веронику по разным ресторанам, барам, клубом, театром. Она поставила себе цель по лучше узнать Веронику, понять, что ей нравится, а что нет. Выяснить, что вызывает в душе девушки трепет, что радует и что злит. Но Вероника совсем не спешила помогать ей в этом прекрасное стремление. Чтобы не делала Долорес, Вероника никак не реагировала. А на все вопросы, если и отвечала, то отвечала сухо и неоднозначно: — Какой твой любимый цвет? — Любой. — Что ты любишь есть? — Еду. Если бы Долорес обобщила все полученные данные и попыталась бы с помощью их найти Веронику, то поисковик выдал бы миллионы людей, с такими же параметрами. Долорес чувствовала, что ещё немного и она её просто задушит. Кто так отвечает? Почему нельзя сказать нормально, если тебе пытаются сделать приятное? Долорес понимала, что её терпение подходит к концу. Вероника, казалось, с ней играла и намерено пыталась вывести из себя. Но чего она добивалась? Неужели верила, что Долорес откажется от неё из-за злости? Как наивно. В тот период Долорес пришла к ещё одному открытию, касаемого Вероники — это девчонка понимала лишь грубую силу — только по-плохому. Угрозы, шантаж, грубые слова — единственное, казалось бы, что могло привести Веронику в чувства, заставить её обратить внимание, посмотреть не насмешливо, а серьёзно. Только грубо. — Вероника! — окликнула Долорес. Но та даже если слышала, промолчала, не желая отзываться. Долорес позвала снова. Молчание. Затем ещё снова и снова, пока Вероника наконец не развернулась вполоборота и не замерла на месте. — Что ты хочешь? — раздражённо спросила она. — Фильм закончился. Я иду домой. Долорес не ответила. Молча, она сократила разделяющие их расстояние и встала перед Вероникой. В тускло освещённом коридоре кинотеатра Долорес выглядела зловеще. Весь её вид, казалось, утратил прежнею невиновность, а нежная солнечная улыбка стала похожа на бритву. От нехорошо предчувствия Вероника едва заметно поежилась. Долорес молчала, гипнотизируя её долгим взглядом, словно питон свою жертву. Казалось, она чего-то ждала. Но чего? — Если тебе нечего сказать, я ухожу. — буркнула Вероника, делая шаг вперёд, но её тут же поймали за запястье и силой прижали к стене. От неожиданности Вероника сильно ударилась о стену спиной и этот удар, казалось, вышиб из её груди последний воздух. Вероника хотела сделать глубокий вздох, но прийти в себя ей не дали, Долорес схватила её за подбородок и грубо заставила посмотреть на себя. — Почему ты не понимаешь по-хорошему, Никки? — сладко спросила она, убирая пряди её волос от лица. — Я не хотела делать тебе больно, но ты меня вынудила. Вероника открыла рот, чтобы на неё накричать, но тут же пожалела о своём решении. Долорес в ту же секунду воспользовалась этой возможностью и поцеловала её. Поцеловала глубоко, проникая языком внутрь. Этот поцелуй был наполнен лишь страстью и грубостью. Веронике казалось, что Долорес хочет её просто сожрать. Как бы Вероника не пыталась её оттолкнуть — всё тщетно. Долорес держала крепко, всем телом прижав её к стене. В отчаяния Вероника укусила девушку за нижнюю губы, и рот наполнился тошнотворным сладким привкусом крови. Но даже это не остановила Долорес. Она дальше подложила вылизывать Веронике рот. Наконец, когда Вероника уже думала, что задохнётся от недостатка воздуха, Долорес осторнилась. Между их ртами потянулась верёвочка слюны, смешанная с кровью. Это выглядела ужасно, Вероника думала, что её стошнит. Долорес вытерла губы раковом пиджака и улыбнулась, глядя на кровавое пятно на белой ткани. — Ты такая жёсткая, Никки. — Долорес хватило наглости рассмеяться. Но хоть она и смеялась, её лице оставалась жутко холодным. — Чокнутая. — прошипела Вероника. Её голос дрожал, а сама она выглядела жалко и напугано, словно только что сбылся её самый худший кошмар. — Как скажешь. — Долорес равнодушно пожала плечами и развернулась, намериваясь уйти. Но на полпути она обернулась, бросила на Веронику насмешливый взгляд и добавила: — С этого дня мы встречаемся.