What’s the hell

      «Какого черта ты такая красивая?»       Не озвученный вопрос потерялся на кончике языка, где вкусовые рецепторы более чувствительные, спрятался среди них и отдавал чем-то приторно-кислым, как после пачки мармеладных червяков. У Ксавье дыхание замерло, стоило Уэнсдей показаться из-за двери в её комнату, у которой он ждал покорным псом.       Лишь бы вышла, лишь бы не передумала.       На фоне белый шум из голосов, множества голосов, и приглушенной музыки из зала, где собирались учащиеся в ожидании разгара бала, а он прислушивается к шороху её платья, движению гортани — Уэнсдей безумно нервничала, — и тому, как громко выходит поток воздуха из её легких. Казалось, если их догонит тишина, то он бы слышал, как смыкаются её веки, потому что моргала она бесконечно много, словно пытается скрыться за наступлением секундной темноты.       От него не убежать.       Настенные канделябры отражались блеском свечи на фарфоровой коже, массировали дымкой сияния открытые плечи, мерцая позолотой при плавлении воска. Ксавье любовался, открыто, восхищенно. До безобразия влюбленно.       Касался взглядом волос, заплетенных в одну косу, немного расслабленную — Торп не разбирается в «парикмахерских» названиях, но выглядит это симпатично, как у Рапунцель в мультфильме, только без цветов и заметно короче, — двигался по вытянутой тонкой шее и стирал следы светочи на обнаженных плечах, аккуратно огибал припухлости груди, чуть выше которой начиналось платье — ему безумно нравилось сочетание рукавов и отсутствия глубокого выреза с открытыми плечами, правда, — и застыл на кожаном корсете, осознавая как глубоко влип. Застрял на дне бочки с каучуком без шанса на спасение, но черт с ним, оно того стоит.       Маркизет зашуршал: полупрозрачные полы наряда преследовали хозяйку, что делала неуверенные шаги навстречу в оцепенении застывшему однокласснику. Расстояние значительно сократилось вместе с сердцебиением, теперь слабым, отчаянным. Оба дрожали от какой-то неловкости, пунцовели так по-детски наивно, что здешний ясельный сад не выдержал и объявил о пропаже двух негодяев: первая на смерть с косой походит, а второй — на её секретаря и личного помощника. — Привет, — первым выдохнул Ксавье, наклонив голову, чтобы разорвать зрительный контакт, от которого так дурно стало, так душно в солнечном сплетении, что кружились даже внутренние органы. Парадоксально приятные ощущения.       Уэнсдей кивнула лаконично, сжато, и повела плечами, натянув тонкую, усыпанную синими нитями венок кожицу на ключицах. Смотрела она перед собой, затупив взгляд на черных повязках полотняной рубахи Торпа, вглядывалась в мелькающую из выреза яремную впадинку, и считала косточки грудины, так тесно прижатые друг к другу, так трепетно выпирающие.       «Тебя бы покормить, — проносится к голове мимолетно и ненавязчиво, — а то ни один каннибал не взглянет».       Кожаные лоскутки портупеи струятся по телу, робко спрятав шлейки под кружевом воротника, а высокая посадка брюк подчеркивает высокую, стройную фигуру юноши.       Ей нравится этот образ.       Аддамс отворачивается, пробегаясь взглядом по ступенькам, и делает шаг, бесследно, тихо, не оставляя шума увесистой подошвой гриндерсов. Ксавье оббегает, шепотом прося остановиться, и ограждает ей дорогу, оказавшись на пару ступенек ниже. Распущенные волосы мягкими, ленивыми волнами огибают лицо. Уэнс нравится даже это. Напоминает Суини Тодда в исполнении Джонни Деппа, только выцветшей прядки не хватает.       — Это тебе, — Ксавье протягивает бархатную продолговатую коробку, смотрит ей в глаза и сглатывает. Страшно. — Я знал, что обычные вещи тебе не понравятся, поэтому я обошел Джерико вдоль и поперек, чтобы найти хоть что-то стоящее, — «тебя» так и застыло на губах.       Аддамс нахмурилась, как будто в недовольстве, как будто раздраженно, но на деле удивленно. Подарок? Просто так? Невероятное дело, но на многое рассчитывать бесполезно, к сожалению, — кажется, механизм для совершенствования гильотины немного других размеров. Уэнс рассказывала про это, когда устанавливала её, гильотину, в мастерской Торпа.       Не вынимая коробку из чужих пальцев, ужасно горячих, Уэнс отодвинула крышку и почти ахнула: на дне поблескивала хрустальными инкрустациями металическая палочка-шпилька, местами почерневшая от времени, с рутениевым морозником на конце.       — В антикварной лавке сказали, что этой палочкой пользовалась русская гадалка в 19 веке. А морозник помогал ей связываться с демонами, — Ксавье переживал, что украшение для волос Уэнсдей не понравится. Ей в принципе, кроме черных резинок, ничего в волосах не нравится. Но её глаза сияли с каждым словом всё ярче. Она взяла её в руки, чувствуя вес изделия, и тронула подушечкой пальца заостренный кончик, испытывая на вредоносность.       — Я смогу ею убить? — как ребенок невинно и бесхитростно спросила Аддамс, вглядываясь в глаза Ксавье невероятно глубоко, основательно, до самого дна, где душа, где её собственное отражение.       — Наверное? — хохотнул как-то нервно Торп, как будто для него же и спросили. Но Уэнсдей лишь зацепила заколку нелепо у основания косы — Энид поправит — и молча кивнула, благодаря. Самая большая благодарность от нее — морозник, выглядывающий из-за волос. — Только не пробуй это узнать на белках, пожалуйста, — улыбаясь с поджатыми губами, просит Ксавье и пятится по лестнице вниз, крепко держась за перилла.       — Почему это? — следуя его шагам, спрашивает Аддамс, содрав с лица маску безразличия, потому что мимика выдает её с потрохами — там, за закушенными щеками, скрывается улыбка. Мило-неуклюжая, кривоватая, но та самая. Взаимная.       — Потому что ты можешь войти во вкус, а избавляться от трупов мне, — оставив на губах лишь осадок радости, произносит Торп и подает руку своей спутнице, чувствуя под ногами ровную, твердую поверхность.       — Делаешь вид, что знаешь меня? — вкладывая ладонь в чужую, шероховатую и — блять — горячую, непривычно теплую, парирует вопросом Уэнс.       — Пытаюсь узнать.       Новое сообщение от Энид:       «Кричи, если понадобится скорая, Ксавье».