What’s the hell

      Тема бала легка и воздушна — на поверхности, — как и мысли нового директора после пары затяжек самокрутки: «Пиратство». Учащиеся сами связывают её с проблемными реалиями в виде интернет-пиратов и нарушения авторских прав, восхищаясь неординарным решением блаженной гадалки. Но ей просто нравится Орландо Блум в кожаной безрукавке и Джонни Депп в треуголке, поэтому последние приходы под просмотром «Мертвецы не рассказывают сказки» навеяли ей тематику предстоящего бала. Сохранившийся преподавательский состав весь уверовал в Бога, потому молятся о её скорейшем увольнении и, конечно же, здоровье.       Зал украшен бутафорскими сундуками с золотом, рыболовными сетями с водорослями, а зона для фотографий организована под пещеру — вероятно, очередная отсылка на кинофраншизу, что вообще-то не раздражает Уэнсдей. Её больше раздражают взгляды, бесконечные, со всех сторон, и заглушенные музыкой улюлюканья и возгласы, какой Ксавье красавец, настоящий мужик. Он — да, а они не достойны даже щелочи в порции крем-супа на обед. Честно говоря, Аддамс уже давно бы свежевала их тела, попутно подготавливая головы для анималистического декора в комнату, но ладонь Торпа, словно невзначай, аккуратно накрывшая её, с сжатыми пальцами в кулак, отчаянно успокаивала, против её воли и желания. Однако Уэнс послушно выпрямляет пальцы, выдыхает ртом весь яд, и позволяет себе вольность, которую могла наблюдать только в кошмарах. Ужасно. Не отводит руку, а цепляется за пястье, царапая короткими ноготками кожу на тыльной стороне.       Ксавье вздрагивает. Аддамс пытается отпрянуть, но с ней нагло сплетают пальцы и тянут вглубь толпы, к столику, оккупированному Энид и Аяксом.       Всё хорошо. Я рядом. Тебя никто не тронет, кроме меня.       Голос Торпа лазит меж извилин, где восседают хищные сколопендры, оставляя под собой ядовитую слизь. Голос Торпа тягуче бархатный, плюшевый, хотя для других он ложится баритоном. Голос Торпа — единственный в своем роде медвежонок Тедди, которому Уэнсдей не хочет отпороть голову.       Прошлогодний диджей заигрывает со старшеклассницами из мехов, попивая пунш трубочкой. Даже под мерцанием динамического освещения, подобранного под атмосферу, на смуглых щеках виден пьяный румянец. Директор предупредила, что алкоголь, даже пиратский ром, под таким запретом, что шмонать будет даже девушек под юбками, а парней — тётя, с вами всё хорошо? — в нижнем белье. Единственное место, куда её наманикюренные пальцы не полезут, — анальное отверстие. Так и сказала! Теперь думай, откуда Кровосос достал алкоголь. Интересно, нужны ли ему все-таки девушки после подобного опыта?       Энид завизжала, когда пару и столик с практически всем составом Белладонны разделяло метров пятнадцать. Несдержанно подвывая, возбужденно, волчица подбежала к Аддамс, сдерживая порывы наброситься с объятиями. Был бы хвост — сносил бы толпища людей.       — От тебя пахнет счастьем, Уэнсдей! Честное слово! — внезапно затараторила Энид, сомкнув руки у груди. Затем она метнула взгляд на замок из пальцев и — это было громко — её подбородок поздоровался с полом. — Вы встречаетесь?! Уже?!       — Поспешные выводы. Мы с Ксавье не пара фанатичных возлюбленных, — Уэнс фыркнула безразлично, однако её нервозность отзеркалилась в словивших тремор пальцах. Появилось ощущение липкости, неприятной и мерзкой. Хотелось оттряхнуться, сбросить сгустки пыли и промыть все мылом. Особенно рот Энид.       Ксавье ощутил состояние Аддамс. Отпустил, мазнув большим пальцем по костяшкам, безмолвно говоря, что все в порядке, что не стоит переживать, и направился к Аяксу. Естественно, чтобы пустить скупые слезы в его плечо. Штирлиц никогда ещё не был так близок к успеху.       — Правильно, Ксавье, — заговорил один из телепатов, вроде бы Глент, сверкая опьяненными глазками. Понятно, на бутылке уже сидел. — Отсутствие отношений — независимость.       — В твоем случае самообслуживание, — дернув бровью, выщипанной перед торжеством и блестящей от фиксирующего геля, дерзнула Аддамс. Заколка в волосах подвергалась нахождению в чьих-то глазницах.       Ксавье, испытывая крупицы гордости, спрятал смешок в кулаке и подмигнул Уэнс. Умница.       Сосет всей улице, блять. Глент, можешь отдыхать.       Энид напомнила о своем существовании, аккуратно вынимая торчащую шпильку, и коварно улыбнулась, продумывая хронологию событий для Вещи. Встретилась с укоризненным взглядом соседки и закатила глаза, возвращая заколку в волосы, ожидаемо поправив её положение. Тебе же нравится, дорогуша.       Не нравится. Может быть, только чуть-чуть.       Уэнсдей щурится от вспышек света, вглядываясь в людей. Разных, по-своему уникальных. Но ничего — абсолютно — не видит. Ни клыков у вампиров, ни волчьих повадок у оборотней, ни шевелящихся змей под головными уборами у горгон. Даже лиц их не видит. Только одно, вытянутое, угловатое с выпирающими костями, и глазами-стекляшками. Словно осколок бутылки, омытый морем, с пенистыми волнами где-то там, на горизонте.       Ксавье целован солнцем. Любимец Гелиоса.       Уэнсдей падчерица Аида, ей нельзя порочить…       Торп, как будто почувствовав чужое смятение, самобичевание, обернулся к ней, стоящей в компании, но отрекшейся от людей. Вновь маленькая, хрупкая, слишком много думающая. Совсем на нее не похоже. Юноша улыбнулся по-родительски: мягко, трогательно, но с привкусом горечи и тревоги. Она стала другой.       Музыка сменилась. Прибрежные мотивы с очерком вечернего города, наблюдающим за океаном, опасным, внушающим, непредсказуемым, но до одури красивым — прямо здесь, в ней, целый океан, — зазвучали со всех сторон, отражаясь от стен. Торп не мог упустить возможность.       — Уэнсдей Аддамс, какого черта мы все ещё не танцуем? — Ксавье оказался рядом слишком быстро, чтобы Уэнс смогла взять себя в руки. Встревоженная, напуганная, что её секрет обнаружат, выкурят из глубин, смотрела недоверчиво, скрестив руки на груди.       — Хочешь пригласить? — колко, холодно, до гангрен нижних конечностей. Ксавье привык, Ксавье больше не мерзнет.       — Хочу настоять, — и потянул её, оглушая звонким смехом, в центр, чтобы не сбежала.       Ей и без надобности. С непривычки соорудила стену перед ним, солнечным, светящимся — золотистым ретривером, — потому что не признала.       Руки на талии, руки на плечах. Шаг к шагу, без перестраивания маршрута. Без резких выпадов, без зомби-танцев. Без всех вокруг.       «Разреди воздух, чтобы почувствовать как падаешь».       Ксавье склоняет голову, инстинктивно, бездумно. Потому что захотел.       «Или почувствовать хоть что-то».       Дыхания сплетаются, чувствуются на щеках ожогами. Тупая боль пронизывает кожу, осыпает волдырями, жжется до слез, до хрипа в легких, но выходить из пламени никто не решается. Сразу мерзлота. Ледяные башни. Северное сияние.       — Уэнсдей Аддамс, — её имя на вкус острые специи. Ксавье любит корейскую кухню, — ты пойдешь со мной на свидание?       — Мне не нравится такая формулировка, — отвечает в своей манере, но голос дрожит беспощадно. Она смущена.       — А как тебе формулировка: «если ты не согласишься, я поцелую тебя прямо сейчас»? — повернув голову слегка, всего на пару сантиметров, но так, чтобы у его слов был весомый аргумент, прошептал в уголок губ.       — Хорошо, — Аддамс ответила решительно, вернув строгость в голос. Ксавье несдержанно хмыкнул.       Свидание.       Уэнсдей сжала пальцами ткань чужой рубашки, подмяв кружева воротника. Её терзали собственные желания, а язык тела раздирал выдержку, выстроенную на протяжении многих лет.       Пусть свидание начнется и закончится прямо сейчас. Пожалуйста.       «Из темноты — на свет, с любовью и сожалением напополам».