What’s the hell

      Внутри что-то зашевелилось в предсмертной агонии, застряло в витиеватых и гибких ветвях акации с кистью белых бутончиков на конце не в силах выбраться. Секундой ранее закончились весенние заморозки, засияли теплые солнечные лучи. Снова не обжигают, снова исцеляют открытые рваные раны, кровоточащие, и созидают висячие сады Семирамиды за обрывками, лоскутами покалеченной души. И то яркое пятно внутри, розово-фиолетовое, акварельное, растеклось по венам к кончикам пальцев, что чешутся от непривычных, чужеродных ощущений.       Уэнсдей, только в попытках избавиться от зуда, кладет ладони на гладко выбритые щеки и гладит отчаянно в поисках щетины. Не получается. Выдыхает разочарованно в губы, мягкие, сочные, влажные, и задыхается, словно лишили кислорода, словно потоки воды выбросили на сушу, острую гальку. И льнет обратно, почти сталкиваясь зубами, чтобы задышать жадно, ревностно, запутываясь пальцами в распущенных волосах на затылке и утягивая вниз, к себе, к ядру Земли. Туда, где черти пляшут, бесуют.       Она едва заметно вздрагивает, когда жар чужих ладоней ощущается через плотную ткань кофты на талии, и чуть наклоняет лицо для удобства. Для того, чтобы на её дрожь не обратили внимание. Но Ксавье замечает, кусает легонько за верхнюю губу, оттягивая, и примыкает в легком поцелуе вновь. Не прячься. Без слов, без томного, молящего взгляда. Одним лишь дыханием, как было впредь, сбитым и неглубоким, и ласковым прикосновением губ, немного детским, немного смущенным, словно эта просьба — дорогая консоль на Рождество от родителей.       Озеро отражает лучи солнца, что тянутся по глади золотыми тропинками, шуршит о чем-то своем и завороженно наблюдает за ними. Видит округленную спишу юноши, готовому сломаться — так неистово он тянется к девушке, — и подмечает выпирающие под кожей костяшки. Его ладони напряжены до безумия. Казалось, сожмет чуть сильнее — переломает ребра. И переводит ленивый, покачивающийся взгляд на нее, таинственную спутницу. От природы не скрыть смятения, не скрыть тревогу. От природы не скрыть влюбленность. И водоем радостно журчит, видя как смывается её маска: хмурые морщинки вокруг глаз разглаживаются, пальцы трепетно перебирают длинные пряди, а в губах мелькает она, хитрая, ловкая улыбка.       Впредь ей не спрятаться.       — Прости, — Ксавье отрывается нехотя, слизывая остатки её вкуса языком, и смотрит ей в глаза без капли раскаяния, только восхищено. Она — май в феврале. — Я должен был спросить разрешения, наверное, но не сдержался, — оправдывается невинно, замечая скепсис в её взгляде. Безмятежный, безропотный. Насмешливый. Давай, рассказывай как тебе жаль, пока будешь прятать стояк в штанах. Но! На удивление, его не было. Момент не располагающий, не для страсти. Для любви.       — Даже бойцовские собаки способны себя сдерживать, если их дрессировать, — выдыхает беззлобно, скорее по привычке раскидываясь фактами, и опускает ладони на чужие плечи Аддамс. Её будоражит эта близость.       — А ты готова меня дрессировать? — Торп, осмелев, издевается и шевелит пальцами к её спине, слегка притягивая. Внутри что-то бесконечное количество раз перевернулось и расцвело. В груди просто икебана из белых астр, водяных лилий, глоксиний и камелий всех цветов.       — А ты пес? — сомнительно приподняв бровь, уточняет Уэнс и присматривается к ушам показательно, подыгрывая. Вроде человеческие. Иначе бы у мехов появился новый собрат.       — Ну, я родился в год собаки, — усмехается Ксавье, а в следующую секунду наклоняется за очередным поцелуем. Его губы так быстро истосковались всего за пару минут.       Тематическое свидание закончилось, толком не начавшись. Поцелуи разгорячили интерес, руки согрели тело. Ксавье внезапно ощутил себя бессмертным, Уэнсдей понравилось чувство уязвимости. Когда стены пали, появилась пустота, гнетущая, мрачная, туманная. Смотришь в даль, а там, кроме темноты, ничего. Тело зябло, покрывалось мурашками, гуляющими переменно по спине и шее. А потом свет разыгрался на поверхности, такой теплый, как от костра, и его руки очутились на спине, успокаивающие, оберегающие. В тот момент расслабление настигло проливным дождем: неожиданно, резко и мгновенно промочив до нитки. Аддамс насладилась этим так же, как и наслаждалась видениями, что по сей день ощущаются разрядами тока.       Теперь они сидят на расстеленном пледе — Уэнсдей обязательно на подушке — и держатся за руки, скрывая это маленькое преступление рукавами. Наблюдают за водой, ехидно поблескивающей уже под луной, и разговаривают. Много. Ни о чем. Ксавье спрашивает про домашних питомцев, слышит про брата в клетке, смеется — он думает, что это шутка — и рассказывает про Арктику. Аддамс заинтересованно вглядывается в его глаза, сощуренные по-доброму, мягко, и желает её увидеть.       — Если бы ты меня не заблокировала, я бы скинул тебе пару фотографий, — деланно задумчиво тянет Торп, решив потешить чье-то любопытство, и на чужое замешательство отвечает беглым поцелуем в щеку. Ему нравится таким образом издеваться над Уэнсдей. Ей нравятся такие пытки.       После она спрашивает про любимый цвет. Ей не нравятся такие типичные вопросы, но Энид говорила, что такие вопросы важны. А Ксавье Уэнсдей важен до тошноты и головокружения. Торп говорит, что ему нравится серый: в нем много оттенков, легко комбинировать с другими цветами. А ещё серый — это туманный Альбион. Серый — грозовые тучи. Серый — она.       — Мне не нравится этот цвет, — признается девушка, положив голову на плечо Ксавье. — Между черными и белыми полосами нет градиента, — продолжает она утвердительно, уверенно. В этой теории она уверена больше, чем в сегодняшнем дне. — Но мне нравишься ты.       Она смотрит на луну, желто-молочную, блеклую на фоне звезд. Обращается как будто к ней, далекой и одинокой. Но все мысли не о спутнике. Только о нем. В нем полностью, будто испачканный в грязи лабрадор после прогулки в лесу.       Уэнс боится, что он не услышал, не понял. Но его щека на макушке говорит об обратном.       — И какого черта луна сегодня так безумно красива? — Торп выдыхает мягким шепотом над её головой и гладит большим пальцем тыльную сторону её ладони. Уэнсдей отвечает кивком и слабой улыбкой, вспоминая объяснение этой фразы от Энид.       Я подарю тебе целое поле амброзии.