What’s the hell

      — Прекрати, — по слогам чеканит Аддамс и, не заметив никакой реакции, повышает голос, — сейчас же!       Ксавье даже не планирует исполнять просьбу девушки, смотрит на нее открыто-влюбленно, подперев щеку ладонью, и изредка вздыхает. До чего же она хороша!       Они сидят на обеде в столовой — какой ужас, за одним столом, — но ни в кого из них не лезет свежая порция лазаньи. Ксавье достаточно посмотреть на свою горькую шоколадку, чтобы утолить голод, а Уэнсдей сыта по горло его вниманием с самого утра. На первом уроке Торп рисовал вчерашние события, все время с улыбкой поглядывая на одноклассницу. На фехтовании — втором уроке — вызвался в дуэлянты, однако откровенно поддавался, кидая плоские шутки, вроде «ты снова пронзила мое сердце, уже наяву!» Аддамс с удовольствием бы засадила кол в его грудь, но быть осужденной обществом за оскорбление образа вампира хуже, чем быть приговоренной к смертной казни.       Ксавье влюблен по уши. Аддамс раздражена до предела, до красной черты. Книга, находившаяся в руках девушки, летит в блаженное, удовлетворенное лицо Торпа и ударяется твердым корешком переплета о его бровь. Уэнсдей победно хмыкает, пропав из поля зрения юноши, что склонился над крышкой стола, прикрыв верхнюю часть лица ладонью, а секундой позже желает испробовать модернизированную паровую гильотину на себе. Через его пальцы просачиваются капельки крови, падают на скатерть в цвет школы — насыщенно-фиолетовую — и расплываются бордовым пятном. В принципе Аддамс знала, что Кинг до добра не доведет, нужно было брать «Колыбельную» Паланика.       Аддамс не спрашивает, нужна ли ему помощь, и не интересуется самочувствием, даже не извиняется. Только встает молча, прячась за хладнокровием, и за шкирку, как котенка, тащит Ксавье вместе со стулом в медпункт. Откуда в ней столько силы?       Уже там, в присутствии сетовавшей медсестры, Уэнсдей тихонько спросила про боль и стала вытирать запекшуюся кровь продезинфицированной ваткой, изредка дуя на слегка опухшую бровь с небольшим рассечением на дуге. Медсестра оставила пластырь и ушла в другой кабинет, по-доброму так хохотнув, словно почувствовала вкус молодости.       Ксавье не злится, ему даже не так уж и больно. Легкое раздражение на коже от спирта и ком сладкой ваты в горле от Уэнсдей с непривычно виноватым взглядом. Ему нравится. Ему хочется получить по голове наковальней, если Аддамс будет рядом, дуть на ранки и водить мягкими прохладными пальцами по коже, успокаивая. Он перехватывает её ладонь, заключая в захват своих, и тянет на себя, заставляя наклониться. Она чертовски прекрасна, сложно подобрать слова. Её косички игриво раскачиваются, а губы, податливые, пахнущие ванилью, раскрываются под его напором, пропуская кончик языка к ровному ряду зубов.       — Ты ведешь себя как мой отец, — выдыхает Уэнсдей, разорвав поцелуй, и выпрямляется, отряхивая пиджак от невидимой пыли. Её щеки — пунцовые, глаза — нездорово блестящие, а губы напряжены, сомкнуты в тонкую линию. Ей неудобно, однако это не причиняет дискомфорт. Точно бы носочек, что спустился с пятки под обувью. — Он как опарыши в мертвом теле моей мамы: не отвяжется, пока от нее ничего не останется.       — В этом есть своя романтика, Аддамс, — довольный как кот, улыбается Ксавье и морщит нос от неприятных ощущений, когда Уэнсдей прикасается пластырем к брови. Она задумчиво хмыкает, опустив глаза на его шею, длинную и крепкую, жилистую, несмотря на общую худобу. Торп привлекательный.       — Соглашусь, это можно считать романтичным, — отвечает как-то невпопад, не обдумав. Смотрит уже на плечи и перебарывает желание их схватить, почувствовать ширину и жестокость. Странные ощущения. — Я настаиваю, чтобы ты не вел себя впредь как безумец. Я испытываю сильное чувство тошноты, когда ты так смотришь на меня.       Ксавье усмехается, хотя в глазах читается легкое — как синий кит — недоумение. Так? Очень интересно, как иначе он должен смотреть.       — Уэнсдей Аддамс, я по уши влюблен в тебя, — начинает мягко и аккуратно, встав с кушетки. Торп возвышается над ней, крохотной, но готовой кинуться в бой в любую секунду. Злая птичка. — Я влюблен в тебя ещё с твоего первого появления в Nevermore. Я был влюблен в тебя, когда ты подозревала меня. Когда выбрала Тайлера. Когда подставила, и я оказался за решеткой. Я все это время был влюблен в тебя, хотя любить тебя — гиблое дело. Но если бы пубертат стрельнул раньше, я бы сделал тебе предложение руки и сердца ещё в крематории! — восклицает без злобы, на грани истерики и радости.       Уэнсдей ощетинилась, стрельнула гневным взглядом и свела брови к переносице в недовольстве. Разговоры не о смерти ей докучают. Но она стоит послушно рядом, не отступая ни на шаг, и слушает. Потому что это Ксавье. Тот, на кого ей действительно не плевать.       — Так почему я не могу вести себя так, будто в моих руках сейчас все сокровища мира, когда ты — моя девушка, и отвечаешь мне взаимностью? — Ксавье кладет ладони на её предплечья, поглаживая, и закусывает свою нижнюю губу, теребя её меж зубов.       — Я не твоя девушка, Торп, — Уэнсдей морщится от одного упоминания отношений. Все её лицо выражает отвращение, однако руки юноши она не скидывает. Противоречия стали её плазмой в кровеносных сосудах.       — Да что ты? — Ксавье получает удар по солнечному сплетению и кадыку: дыхание сбивается и теряется где-то в воздухе. — То есть наши поцелуи во время и после свидания ничего не значат? — по-детски наивно и на повышенных тонах срывается Торп. Он не кричит, нет, просто его голос зазвучал увереннее и диаметрально капризно.       — Говори потише, идиот, — Уэнсдей спешно пытается закрыть чужой рот ладонями, но выпрямившийся Ксавье не позволяет этого сделать.       — А что? Если я буду кричать, что я поцеловал тебя и тебе это понравилось, что-то изменится? Ты же не моя девушка, — Ксавье издевается, но больше ради мести, чем ради забавы. Уэнсдей бесится от бессилия. Если бы в её манере было топать ногами, она бы обязательно сейчас топала.       — Да закрой рот! — вопит Аддамс, хлопая раскрытой ладонью по чужой груди.       — Заставь меня! — насмехается, прищурив глаза, Ксавье и наклоняется.       Уэнсдей выдыхает. Держать себя в руках становится трудно.       — Хорошо, я твоя девушка, только никогда больше не говори об этом вслух, — девушка сглатывает, стиснув зубы, и сопит носом. Ещё секунду и из нее польется лава.       Ксавье улыбается, мазнув языком по нижним зубам, и тянется за поцелуем от своей — теперь официально — девушки.       — Какого черта ты такая упрямая, Уэнсдей? — едва не мурлычет он, глядя на нее так преданно, будто прямо сейчас горы свернет, как только выйдет из медпункта.       Девушка промолчала. Она лишь тронула пальцами его бровь, будто извиняясь, и удалилась из помещения, оставив за собой шлейф одиночества. Ксавье хмыкнул, сев на кушетку.       Пора обустраивать мастерскую, а Зодиаку покидать родительский дом.