What’s the hell

      — Нет, Уэнсдей, ты должна ответить! — пищит Энид, повиснув на шее своего парня.       Атмосфера в библиотеке подростково-грязная. Как в типичных фильмах для оных: с горячительными напитками, поцелуями невпопад и с кем повезет, электронными сигаретами, поп-песнями и бликующей светомузыкой, слепящей глаза. Уэнсдей не нравится даже после пары стопок текилы и пьяных поцелуев с Ксавье за книжным шкафом. Ей бы было предпочтительно подобное без лишних глаз.       У Бьянки день рождения. Она пригласила всех членов Белладонны и сына покойного мэра, с которым успела сблизиться, пока не кидала заигрывающие взгляды Ксавье, а когда тот посадил себя на цепь отношений, то и вовсе отстала. Нарываться на Уэнсдей ей не хотелось, тем более после уроков фехтования во время терапии Торпа. Тогда юноша занятия не посещал — от них все равно мало что зависит, зато подальше от катализатора хотя бы на урок, — а вот Бьянке досталось.       «Зря я согласилась с тобой сесть», — вытирая кровь с шеи, думала сирена.       Лукас, проникая на территорию школы буквально окольными путями, не мог не взять с собой пару бутылочек алкоголя. Пить настойки из мухомора, если бы их вообще принесли, он не собирался, потому и начинил карманы запрещенкой. Ребята против не были, ребята были очень даже за. За исключением Аддамс, конечно же. Ей было все равно. Но принеси он мышьяк, то она бы даже подумала, чтобы поблагодарить его улыбкой.       Первая из трех бутылок закончилась за поздравлениями и пожеланиями всего хорошего. В тайной библиотеке стояли гомон и визги, отражал от стен пьяный смех и обволакивал темнотой, накрывая плотным пуховым одеялом. Становилось душно, в глазах темнело от переизбытка веселых, счастливых людей, от чего Уэнс хваталась за Ксавье как за спасательный круг и получала порцию беглых поцелуев с вопросом, одним-единственным, «чего ты, моя маленькая?» Аддамс даже не тошнило от такого обращения. В ней диаметрально оживали гарпии, щекотали небный язычок перьями и впивались когтями в сердце, почему-то заходящееся, бьющееся быстро-быстро, согревающее грудную клетку. Она бы решила, что это паническая атака, ведь дыхание тоже сбитое, рваное, но ей отнюдь не страшно.       Ей хорошо.       Она маленькая, её приобнимают рукой за плечо, поглаживая, целуют в висок каждые пару минут и улыбаются в лицо солнечно, нежно, до акварельных розово-фиолетовых пятен перед глазами. Её обжигает чужое счастье, но его, излучающееся изнутри и прорывающееся через трещины души, лечит. Окутывает отовсюду и зализывает трепетно её ранки, рваные, гноящиеся по краям, и больше ничего не болит. Ничего не мешает.       Без него было нормально. С ним до одури хорошо.       Вторая бутылка испарилась за игрой в бутылочку пустой первой — Ксавье с Уэнсдей играли отдельно — и подарила Энид прокушенный язык Йоко, Аяксу — кличку куколд, а всем остальным — приятное времяпрепровождение. Ребята не повздорили после, вовсе нет, просто до этого горгона лез поцеловать Кента, хотя его предупреждали, что он лишится всех своих придатков, но пьяные змеиные головы так и науськивали на получение пизды. Вот и получил. Ещё и куколдом стал. Полный бедолага.       На этом игры в бутылочку закончились. Ребята с токсичными шутками поутихли, а отлучившиеся Ксавье и Уэнсдей, слегка румяные и помятые, вернулись к импровизированному «застолью» — сдвинутым к центру комнаты напротив друг друга двум диванам и бутылками со стаканчиками на полу, — чтобы продолжить празднование. На самом деле они все просто хотели напиться, потому что сладкие семнадцать не каждый день. Потому что в ебанном Nevermore, кроме чокнутого учителя ботаники и странного садовника, никаких развлечений с прошлого года. Там убийства, хайд, расчлененка и новенькая Уэнсдей Аддамс — магнит всех проблем. А в этом ноль, абсолютное ничего. Нет, иногда, забавы ради, бесстрашные старшеклассники гоняются за директором, чтобы словить приход от запаха каннабиса, но и это перестало веселить к концу месяца. Теперь даже на скупое «ха-ха» не прорывает.       Кто-то предложил поиграть в «правду или действие». Уэнсдей знала поверхностно про эту игру после просмотра одноименного фильма. Редкостное дерьмо. А Ксавье рядом заулюлюкал, поддерживая данную затею, и прихлопнул в ладони. У него есть парочка заданий для Аякса, унизительных, оскорбительных. Тогда Аддамс согласилась, усаживаясь поудобнее.       Круг начался с Ксавье, который загадал Аяксу по AirDrop отправить фотографию члена на устройство случайного человека, ненаходящегося в комнате, с подписью «мой, зацени». Решив сжалиться после мольб горгоны и волчицы, он со слезами на глазах от смеха позволит отправить любой член на выбор, даже лошадиный.       Аякс отправил фотку Торпа. Да, парни иногда обмениваются такими фотокарточками, поэтому не нужно удивляться. Но вот Юджин очень удивился, став счастливым обладателем мужской интимной фотографии. Бедный ребенок.       И горгона, на чью жизнь стали покушаться в ту же секунду, как Ксавье узнал свое достоинство. В эфире программа «Сдохни или Умри», не отходите от экранов!       Следующий был Аякс, прикладывающий к разбитому носу — в этот раз обойтись без крови не получилось — пакет со льдом, спросив у Лукаса, хотел бы он поиметь кого-то из изгоев и почему. Не удовлетворившись лаконичным «да, потому что тут есть горячие цыпочки», юноша насупился и обнял подушку, которой его пытались задушить минутой ранее. Спасибо Уэнсдей, которая оттащила своего агро-школьника, что-то причитая про телесный контакт. Неважно, что она там мямлила, но это помогло: Торп вытянулся по струнке тут же и занял свое место рядом с Аддамс на диване.       Пара действий и вопросов позади, настал черед Энид спрашивать у Уэнсдей. О-ох, у нее имелись вопросы. И далеко не один. Аддамс никогда не делилась подробностями, говорила лишь сухие факты и никогда не советовалась, только если волчица сама не раскидывалась уроками «жизни в стае», но и тогда девушка молчаливо прислушивалась, не уточняя нюансы. Так они с Торпом, кстати, в пещере и оказались.       А Энид страсть как хотела узнать детали! Свидание? Как оно прошло, дорогая, он был с цветами? Первый поцелуй с ним? Ну-ка, подруга, каким он был? С языком, слюнявым, детским? Совместный просмотр фильма? Он приставал? Может, ты? Энид ничего не знала! И Вещь тоже, что ещё хуже! Пропустить такой шанс сейчас было бы непростительной ошибкой.       И, слава всевышнему, волчица пользуется сообразительностью и дедукцией, поэтому некоторые вопросы её интересуют не так сильно. Однако есть то, что кипятит кровь в жилах, так сильно хочется это узнать лично от нее.       — Уэнсдей Аддамс, — тянет девушка, хитро прищуриваясь, — тебя возбуждает Ксавье в сексуальном плане?       Приплыли. Уэнсдей от неожиданности моргает пару раз, отодвигаясь от своего парня, и кашляет, пытаясь избавиться от застрявшей рыбьей кости в горле. Неловкости. Это более неловко, чем целовать Ксавье на глазах у всех, и Аддамс не соображает, как это контролировать, и очень надеется, что это из-за алкоголя.       Торп заинтересованно выглядывает со своего места на нее, пытаясь сдержать ухмылку за прикушенной губой. Ну же, девочка, не томи. Но Уэнс не спешит с ответом, хмурится и гневно смотрит на Энид с хищным прищуром. Эта парочка сегодня нарывается.       — Я не хочу отвечать, — с трудом выдавливает из себя Аддамс вместо «иди ты на хуй с такими вопросами». Материться её научил Ксавье. Ох уж это пагубное влияние…       — Нет, Уэнсдей, ты должна ответить!       Звучит как приговор. Казнь путем четвертования дастся легче, чем ответ при нем. Выдохнув, Уэнс слегка кривит губы, прикрыв глаза. Черт со всем.       — Да, возбуждает, — отвечает Аддамс, стиснув зубы до выпирающих желваков.       Ей мало известно про плотские утехи, она никогда не мастурбировала, не испытывала сексуального влечения, но тянущий узелок внизу живота, томный, спускающийся волокнами к бедрам, четко дает понять, что поцелуи с Ксавье возбуждают, его прикосновения к обнаженной коже рук и редко спины из-за задравшегося худи — тоже, как и хватка на скрытой тканью талии. А прозрачная, вязкая смазка на нижнем белье только подтверждает данную теорию. Ксавье пиздецки возбуждает — это уже аксиома.       Уэнсдей пересчитывает языком ряд зубов, плавно двигает ресницами, наблюдая за происходящим из-под тонкой щелочки век, и протирает ладони, внезапно ощутив их сухость. Вещь убьет за такое. Но сперва Уэнсдей кого-нибудь. Её колотит от этой злости, глушащей, отражающейся хрипом в легких и плотно сжатым кулаком на коленке. Нет причин для хмурого взгляда и разогнавшейся крови от навязчивого чувства небезопасно — будто конфетти, прилипшее к влажной коже, — но Уэнсдей разносит в щепки и стеклянную пыль это, бесконечно душащее чувство ненависти.       Она срывается с места молча, ничего не объясняя, и спешит к лестнице. Она не чувствует дна, тонет посреди открытого моря и щурится от соленой влаги в глазах. Это не слезы, нет, она не собирается плакать из-за неловкости, гнилого смущения. Ей неподвластны эти эмоции, она с ними не знакома даже побочно, издалека. Незнакома — значит не оно. Но что-то так упрямо грызет кончик носа, от чего тот щиплет неприятно. Что это? Боже, Уэнсдей, что ты испытываешь? Шум в ушах — в них не иначе как копошатся электрические угри — не позволяет ей услышать собственные мысли. Хочется испариться, исчезнуть, потому что это действительно пугает. Страшнее, чем любовь.       Ксавье выходит за Аддамс тут же, бросив лишь «ей, наверное, плохо из-за алкоголя». Он знает, что это не так. Он знает, что этой откровенной лжи поверили не все. А ещё он знает, что ему абсолютно похуй на всё, пока он не найдет чёрную молнию, исчезнувшую за дверью в небытии. Он идет по слабо освещенному коридору, всматриваясь в её поисках даже в картины, выходит в холл и замечает её тень, направляющуюся к выходу из здания. Куда? Что она делает? Торп дышит судорожно, сорвавшись на бег, и жмурится от потока голосов внутри.       Что с ней происходит? Она обижена? Это ты довёл её! Нет, это же Энид спрашивала, ты не виноват! Что вы несете, это же из-за него такая реакция?!       Юноша рычит приглушенно, мотая головой. Нужно избавиться от этого.       Он ловит руку Уэнсдей уже на улице, дернув на себя, и бережно обхватывает её, прижимая к себе. Гладит ладонью затылок, прислушиваясь к её копошению, и теснее давит на спину, вжимая в себя. Она больше не двигается, стоит смирно и только боязливо шевелит пальцами у его боков, сомневаясь. Ксавье целует её в лоб, облегченно выдыхает и спускается к угольной брови, целуя в дугу. Аддамс не сопротивляется, прижимается теснее, обхватывая его за пояс, и дышит в изгиб шеи горячо, влажно. Ловя кончиком языка терпкий и чуть кисловатый запах парфюма.       Голова кругом идёт.       — Ты чего ушла? — мягко, аккуратно, всматриваясь в стеклянные глаза, спрашивает Торп и устраивает ладони на её щеках, привычно поглаживая скулы большими пальцами. Она растеряна, нахохлилась как воробей, и смотрит так побито, раздавлено. — Что такое, моя маленькая? — юноша сцеловывает хмурые морщинки, сомкнув веки, потому что чувствует расположение каждой под собственной кожей. Одна — чуть выше переносицы, другая — у начала брови, третья — симметрична предыдущей…       — Хотела освежиться, — Аддамс почти не врет, только утаивает незначительные детали, от которых до прихода Торпа выворачивало. — Зачем пошел за мной? — она прикрывает глаза, бессильно, не в состоянии наблюдать за его лицом.       — Переживаю за тебя, — с улыбкой в голосе. — Пойдем, я проведу тебя до комнаты, — он отстраняется лишь на шаг, но его тут же одолевает чувство… Какое? Будто проводят операцию с местным наркозом: ты наблюдаешь, как хирург виртуозно вспарывает кожу скальпелем, но ничего не испытываешь, кроме усталости?       — Не хочу к себе, — Уэнс морщит нос, вздрагивая, — иначе Энид не проснется наутро.       Ксавье кивает. Сплетает их пальцы и тянет за собой. В свою комнату, в которую всё ещё не подселили второго парня. В которой ноутбук остался на кровати с приостановленной серией «Человека-бензопилы» — Уэнсдей нравятся только сцены драк — и окно открыто настежь. В которой она будет в безопасности.       Холодок гуляет по полу, огибая голые ступни, и тянется к щелям в двери, вырываясь в коридор. Уэнсдей просматривает скетчбук на столе, разглядывая зарисовки витиеватых линий кладбищенского забора, на следующей странице — играющие огоньки в своих глазах, и далее — кошачьи лапки, пока Ксавье захлопывает створку окна. Он стягивает худи, оставшись в футболке, кидает его на пустую, никем не занятую кровать, и приближается к Уэнс, укладывая подбородок ей на плечо, а руками упираясь в стол по обе стороны от нее.       — Я скучаю по Арктике, — выдыхает Ксавье, поджав губы, и переводит взгляд в окно, где вдалеке мелькают уличные фонари.       Уэнсдей кивает, откладывая раскрытый блокнот, и разворачивается в капкане рук, чтобы наблюдать напрямую. За его взглядом, слегка рассеянным, остаточно пьяным, игре света на бледной коже и губами, припухлыми, малиновыми. Так всегда после поцелуев?       Аддамс проверяет, примкнув к его рту, жаркому, умеренно влажному и с привкусом текилы. Оттягивает нижнюю губу, уложив руки на шею, и ведет коготками вниз, к выпирающим ключицам. Ксавье теряется, успевает лишь наклониться ниже, и мычит как-то несдержанно, удивленно. А Уэнс пьянеет от чего-то неосязаемого, абстрактного, проводит языком по его разрезу губ и отстраняется, как ошпаренная. Внизу живота не тянет, а режет. Натужно, воспаленно. Лихорадочно. Она прикрывает глаза, опираясь ягодицами на стол, и скрывает румянец лица за ладонями.       Липко, влажно.       — Уэнс, с тобой все хорошо? — Торп нервно тычет прохладным носом в её пальцы, мажа губами по костяшкам, и поглаживает талию, выразительную, тонкую.       Не отвечает. Только выпускает поток воздуха с несвойственным ей писком и ведет плечами, смыкая ладони ещё теснее. Как же бесит. Он ведь знает, но режет по живому бессмысленными вопросами, риторическими. Если не знает, то, как минимум, догадывается. Аддамс отнимает руки от лица, обнажая пылающий уголек на дне глаз, радужка которых — олицетворение вожделения, похоти. Глотает воздух жадно, порывисто, и качает головой, моргая часто-часто. Сделай с этим что-нибудь.       Торп резко скидывает со стола всё лишнее одним движением руки и толкает её на стол, подсаживая. Худые ноги инстинктивно обхватывают пояс, сжимая, и Уэнсдей тянет ладони к его лицу, прижимая к себе, чтобы опьянеть ещё больше. Чувств слишком много. Они рвут плоть, подкладывая тротил, смыкают пальцы на шее, душат, медленно, мучительно. Как и Ксавье — медленно и мучительно — клеймит кожу под её водолазкой своими отпечатками. Касается впалого живота, а выше целует глубоко, резко; подушечками поднимается к резинке бюстгальтера, оттягивая краешек трясущимися пальцами. Он скоро лопнет от переизбытка ощущений.       — Не сейчас, — прямо в поцелуй просит Аддамс, отодвигая чужую ладонь от груди.       Ксавье повинуется, в извиняющемся жесте проводит губами по шее, заполоненной мурашками, и спускает руки к бедрам. Массирует их, разогревая, оставляет несдержанные синяки под джинсами, и выдыхает через рот, прислонившись к её лбу своим. Жарко, безумно жарко, потеет даже мозг, заплывает подростковым возбуждением, необузданным и страстным, и готовится потерять связь с реальностью, вкладывая иконку во внутренний карман.       — Я могу…? — на последнем издыхании, теряя контроль над своими действиями, спрашивает Ксавье и отводит взгляд на губы. Манят. Они доведут его до смерти. Своей или чужой.       Уэнс кивает. Неспешно, неуверенно — ей страшно, — но кивает. И едва не взвизгивает, когда под ней пропадает поверхность, а в ягодицы впиваются пальцы. Больно до жжения, но наслаждение иррационально накатывает волнами. Блять, как же хорошо. Мягкий матрац прогибается под тяжестью её тела, в это же время что-то лопается рядом с сердцем: легкие больше не выдерживают.       Ксавье нависает грозовой тучей, устроившись меж разведенных ног, и прижимается эрекцией к её промежности, следя за реакцией. Смотрит почти испуганно, встревоженно, придерживая ладонью вздымающуюся грудную клетку и теряет в выдохе удовлетворенный полустон. Ей нравится? Торп не отводит взгляд, спускаясь ниже, приподнимает водолазку, целуя под пупком, маленьким, аккуратным, и цепляет пальцами пуговки на джинсах, выуживая её из плотной петельки. Уэнс сглатывает. Юноша следом за ней. Внутри эхом проносится «охуеть», но Аддамс нетерпеливо виляет бедрами, приподняв, а Ксавье давится воздухом от этой картины. Или позади кто-то направляет дуло пистолета ему в затылок, или это сон. Так не бывает.       Джинсы кажутся невероятно узкими, тянутся по коже медленно, едва не с треском, от чего у Ксавье взгляд становится мутным. Белки чернеют, наливаются кровью, а пальцы начинают болеть от напряжения и дрожи. Так невероятно, что подташнивает от сгустка эмоций.       Уэнс сводит острые коленки от холода и растягивает пальчиками низ кофты от безысходности. Что дальше? Ксавье нежно целует коленную чашечку, раздвигая бедра, и вновь нависает над её лицом. Взгляд у него шальной, бешеный, но прикосновения все так же трепетны, аккуратны, если не считать секундные несдержанности пару раз. Торп прячет глаза за веками, когда вновь примыкает к её губам, целуя ласково, как солнце по вечерам водную гладь, мокро, с режущими уши причмокиваниями. Его пальцы, теплые, ловкие, проникают под ткань нижнего белья, касаются половых губ и ведут к клитору, маленькой горошине, способной убить скоплением ощущений. Всевозможных, разных. Абсолютно непривычных. Девушка падает в темноту, поглощающую, и, доверившись, позволяет тихому стону сорваться, утонуть в глубине комнаты.       Аддамс прогибается, подставляет тело его рукам и вытягивает шею, усыпанную легкими укусами. Её трусит до невозможности, ряби в глазах, становится душно, но кофту она упрямо не снимает, потому что иначе останется беззащитной, более слабой, мягкой. Она запутывает пальцы в его волосах, сжимает у корней, выгибаясь в спине до хруста, когда палец проникает во влагалище. Странно. Это странно.       Это прекрасно.       Ксавье растягивает удовольствие, двигая пальцем неспешно, тягуче, вынимая на пару фаланг, и возвращая. Она мокрая и горячая, обжигающая. У юноши спертый воздух не доходит до легких, кровь бродит в сосудах, потому что она сейчас — ограненный алмаз — сияет частичной наготой, кружит голову своей открытостью только ему. Он оттягивает горло кофточки, обещая порвать её в следующий раз, ведет дорожкой из поцелуев от уха к ямке ключицы и вынимает пальцы. Потому что уже не может.       Тюбик со смазкой и презервативы находят себя в тумбочке, поспешно стянутая футболка — на полу, а кружевные брифы — рядом на кровати. Ксавье приспускает брюки с боксерами и ловко раскатывает контрацептив по стволу члена, достаточно длинному и широкому в обхвате. Уэнсдей отводит смущенный взгляд, прикрыв рот тыльной стороной ладони, а Ксавье усмехается, вспоминая ядовитый голос:       — Я думала, он будет больше.       Теперь ты что думаешь, а, Уэнсдей Аддамс? Всё ещё небольшой? Даже сейчас, когда тебя рвет от боли, несмотря на клубничную смазку, смешавшуюся с твоей собственной? Кажется, ты привыкаешь, хотя странно: как маленький член способен выбивать из тебя стоны? Он до сих пор недостаточно большой для тебя, Уэнс? Ладно, ответишь позже, когда расцепишь клыки на моем плече.       Ксавье двигается быстро, но не до основания, боясь причинить боль. Фрикции уверенные, резкие. Умелые. Аддамс стонет протяжно, прокусывая кожу на плече, упиваясь металлическим привкусом, и оставляет полумесяцы ногтей на рельефной, напряженной спине. Слишком много. Слишком много ощущений. Не такие. Непривычные, черт возьми. Слезы вот-вот брызнут из глаз, но девушка все ещё не уверена — от гнусной обиды и непринятия или удовольствия.       Торп ускоряется в моменте, толкается до упора, до шлепков мошонки о белесую кожу, рычит утробно, упираясь лбом в подушку подле её головы, и стискивает её талию. Оргазм накатывает постепенно, разливается от поясницы по всему телу, сжимает узелок в паху и достигает своего апогея с её визгом. Ксавье целует в уголок губ, изливаясь в резинку, и стонет сжато, приглушенно. Блять, как же пиздато.       Аддамс кончила раньше, размякла всем телом, продолжая лишь незатейливо поглаживать его позвонки. Бедра пробивает мелкая, частая дрожь, выдавая её состояние. Внутри как будто лопнул пузырек с жидким наслаждением, что впиталось в органы и проявлялось покрасневшими щеками. Но следом за сладостной негой ступает усталость, клонящая в сон.       — Какого черта это было? — Ксавье валится рядом, убирая прядки волос с её лица, и целует ласково в висок, улыбаясь. Душ позже, когда она проснется, а сейчас можно отдохнуть.       В скором времени обязательно нужно будет собрать кровать. Эта слишком маленькая.