What’s the hell

      Уэнсдей, прикусывая щеку изнутри, теребит упаковку жаропонижающих и читает шепотом состав, проверяя. Её он не устраивает — крысиный яд там не содержится, — но и народными методами Ксавье лечиться не собирается.       — Уэнс, никакого кровопускания! Это варварство!       Юноша заболел пару дней назад: чувствовал легкие недомогания, но никому не сказал. Ну подумаешь кашель, кого им можно напугать? Ну усталость и вялость, да, но жить же можно! Это не паралич, чтобы жаловаться. К тому же к концу семестра нужно думать о сдаче долгов и написании контрольных, все остальное — чепуха, ересь и бессмыслица. За исключением Аддамс, естественно. Она и её благополучие выше собственных нужд.       Но когда Ксавье не проснулся утром от будильника, а встал лишь к обеду от причитаний Уэнс и её цоканья каблучков, разносящихся по всей комнате, он понял, что мог бы и подлечиться, чтобы не слечь от температуры под сорок. Смотрел в потолок мутным взглядом, чувствуя боль по всей поверхности кожи от холода, и ругался на бедного себя, пока Аддамс носилась в поисках аптечки и ругалась более громко и грубо на бедного Торпа.       — Это тебе за то, что ты отнес Зодиака в сарай Юджина! Не зря я Сатане молилась, — подытожила девушка, выдавливая в рот Торпа пилюли противовирусного и с трудом найденные жаропонижающие.       Ксавье не виноват, что мастерская — размером в гроб — не вмещала в себя цветочный горшок со стиральную машину и кровать два на два метра. Пришлось выбирать! Это вынужденная мера! А за съеденных пчёл Торп уже извинился, даже баночку мёда из гипермаркета преподнес, за что его Уэнсдей отчитала. Почему-то. Будто он в чем-то не прав, когда даже житейская истина гласит — главное внимание, раскаяние и чувство стыда. А оно его грызло острыми клыками, словно красноухая черепашка древесную кору.       Но Зодиак вернулся в свое родное пристанище позже, когда Аякс на своих хрупких змеиных плечах переносил кровать в комнату Торпа, до этого ещё и разобрав её. Таким образом горогона вымаливал своё прощение, хотя «долбоеб, ты сам разрешил на выбор» мало похоже на «прости, мне так жаль и совестно, что я готов продать тебе свою душу в рабство», но это нюансы, которые Ксавье не замечал, смеясь над своим другом и тыча в него палкой, подгоняя. Стоит ли уточнять, что потом змееголовый ещё и собирал конструкцию самостоятельно? Если нет, то обратите внимание на его отбитые отверткой пальцы.       Старую кровать, кстати, парни просто выставили в коридор, надеясь, что эта проблема сама собой рассосется. Да только комендант общежития так не думал, споткнувшись о нее во время ночного патруля. Ох-х, как же он тогда материл Ксавье, это лучше слышать! Что? Почему он знал, что кровать принадлежит Торпу? Эти придурки поставили её аккурат напротив комнаты. С запиской.       Однако проблема рассосалась сама по итогу.       — Ты как себя чувствуешь? — интересуется Уэнсдей, присев на край матраса, и щупает лоб юноши, проверяя на жар. Прошел почти час с принятия медикаментов.       Выглядит он откровенно не очень: лицо болезненно осунулось, покрылось липким потом, и мешки под глазами потемнели, расплываясь к переносице. Уэнс, взяв мокрую прохладную тряпку, проводит по скулам, освежая и охлаждая кожу, ведет ко лбу и оставляет компресс.       — Хорошо, — мягко выдыхает Торп, любуясь своей девочкой, и перехватывает ладошку, чтобы поцеловать в основание. — Теперь ещё лучше, — кривая улыбка ложится на потрескавшиеся губы.       — Тогда моя помощь тебе больше не нужна, — Аддамс хмыкает, чуть вздернув бровки, и встает с кровати, поправляя подол юбки.       — Ах, силы покидают меня, — Ксавье карикатурно кривляется, взмахнув ладонью у лица, и запрокидывает голову, высовывая язык. — Я умираю!       — Наконец-то, — бросает Аддамс, но возвращается к своему индивидуальному пациенту, выпрямив спину и сложив ладони на сведенных коленках.       — Ты так жестока, Уэнс, — переворачиваясь на бок, бубнит юноша и накрывается одеялом по подбородок. Влажная тряпка скатывается со лба, оседая на подушке, и Торп её поправляет.       Уэнсдей только кривит уголки губ в полу-улыбке — она научилась это делать по отношению к Ксавье — и убирает мешающую челку с его лица, нарочито медленно заправляя за ухо. Даже за ним горячо. Ей нравится этот болезненный, пышущий жар, как от печки. Внутри что-то струится от него весенними ручейками, втекает в капилляры и, добравшись до сердца, топит лёд. Торп сейчас, несмотря на габариты, выглядит хрупким, песочным замком на ветру, хочется его уберечь, спрятать от урагана.       — Я справедлива, — изрекает Аддамс по истечении полминуты, поправляя на Ксавье одеяло. Она чуть позже на нем повесится, но сейчас ей необходимо подоткнуть его. Юноша беззубо улыбается, лениво шевеля веками, и протягивает свою ладонь к ней — снежной королеве.       — Я впервые настолько рад, что ты вечно холодная, — перебирая чужие пальцы, мямлит Ксавье и вздрагивает от контраста температур, — гадюка.       — Ты снова ведешь себя как мой отец, — фыркнув, Аддамс закатывает глаза и позволяет самой себе переплести их пальцы. — Не называй меня так.       Ксавье кивает и проглатывает уже свое привычное «моя маленькая». Лучше не раздражать лишний раз, а не то хоронить его будут в закрытом гробу. Но он знает, что на самом деле Уэнс млеет каждый раз от такого прозвища, потому и злится.       Ксавье в принципе нравятся противоречия девушки. Рядом с ним она расцветает садовыми кустарниками гортензии, наслаждается лучами солнца, согреваясь, и блещет красотой, внутренней, неподвластной обывательскому взгляду. Взгляду не любителя. Он в принципе любит Уэнсдей. От пят до кончиков волос. И всё же бесить её тоже очень весело, пусть и опасно для жизни.       — Уэнс, я слышал, что от болезней лучшее лекарство — секс… Ай!       Сообщение от: Нотариус       Ваше завещания сейчас на рассмотрении, будьте готовы подъехать для контрольной проверки.