the world is yours

— Я на тебя не обижаюсь, это было… больно, но… это уже в прошлом. Надеюсь, — Юджин опасливо смотрит на протянутую ему ладонь и вяло пожимает её: воспоминания от той лесной вылазки всё ещё свежи, на животе шрамы не рассосутся никогда, но доброе, гигантских размеров сердце вмещает в себя любовь не только к жужжащим, но и к изгоям. В конце концов, Галпин — парень его единственной и лучшей подруги, и иногда та бывает даже пострашнее Хайда… Инид обнимает сначала Уэнсдей — с недавних пор она имеет на это право, но лимитом хотя бы раз в две недели: — Я так рада за вас, ребята, вы так мило смотритесь вместе! — а после на секунду обвивает когтистыми ручками и Тайлера, напряжённо наблюдающего за перекатывающимися на девичьей коже полосами шрамов. Розовый снуд на лебединой шее мешает рассмотреть два особо глубоких следа близко к ключицам — верхний и нижний ряды зубов. У Тайлера такие же, но чуть поменьше: волчья пасть всё же ровнее и аккуратнее. Хайд ранил всех. Тайлер, по-честному, и не рассчитывал на прощение, и Уэнздей предвидела это, метафорично столкнув всех лбами в день выписки из больницы прямо на ступеньках — несмотря на разную степень регенерации, профессионализм врачей распределился на каждого подростка поровну: чего уж там, ничьи родители денег не пожалели. Раритетная машина семейства Аддамс поджидала двух школьников у ворот больницы. Уэнсдей не долго думала, прежде чем предложить Галпину провести каникулы (если так можно обозвать вынужденное закрытие школы из-за череды убийств и разрушений) перед новым учебным семестром вместе: была вероятность, что новый мэр, являющийся старым другом Гомеса Аддамса, пересмотрит свой взгляд относительно обучения в Неверморе Хайдов — и сам Тайлер, соответственно, получит возможность контролировать свои силы безо всяких препаратов. Сей факт заставлял мышцы на лице Уэнсдей странным образом напрячься с непривычки — зеркало не врало, она улыбалась, но Тайлер с опаской подметил, что выглядело это довольно страшно. Он в последние дни был сам не свой, и внимательная к чувствам других Инид заключила, что это из-за растущего в юноше чувства вины. И, конечно же, лечилось такое не электрическим стулом и лоботомией, как предположила юная Аддамс, а «любовью» и «задушевными беседами». Звучало, конечно, так себе, но Аддамс, как известно всем и каждому в Джерико, не из трусливых людей: её не пугали кошмары, непонятные термины, опасность, неудачи. Через проблемы она не переступала — она их решала. Это было сильным ударом по самолюбию, гордости и жизненным принципам, но она предпочла закрыть глаза на его ложь, вызванную чужими манипуляциями, как только увидела настоящего Тайлера Галпина. Настоящий Тайлер Галпин не непредсказуемый и не неуправляемый, как могло бы подуматься из-за губительного влияния рыжей ведьмы, но спокойный, скрывающий в себе смертоносную угрозу — и тем дурманящий, а ещё немного нервный и чересчур много извиняющийся: его душила вина, душила прямо на глазах Уэнсдей, и та злилась, что не могла взять её в руки и раздавить, как назойливую муху. Прикосновения Тайлера хотелось ощущать почаще. Хотелось продлевать эти моменты, затягивать слюнявые поцелуи, похожие на те, какими родители мучили её с самого детства: лицезреть их было максимально мерзко, но ощущать на себе… всё равно что быть участницей какого-то преступления. Волнительно. Летучие мышки расправляли кожаные крылышки в её животе, когда Тайлер осторожно прикусывал её нижнюю губу и углублял поцелуй, сжимая талию длинными пальцами и приподнимая девушку над полом для своего удобства — всё-таки он почти на голову выше. Не раз и не два в такие моменты Аддамс испытывала жжение внизу живота: вспышку, которая тлела до углей и оставляла после себя тёмные остатки сажи. Eccitazione. Понимает ли Тайлер, что ей этого мало? Достаточно ли этого ему самому? Может, Инид и права: разговоры — это то, что обеспечивают людям опытные психологи и семья. Или кто-то вроде семьи. В конце концов, она любила наполненные смыслом слова и анализирование, так что надо будет попробовать. Ларч такой бледный и тихий, что почти сливается с окружением, если бы не его безукоризненный чёрный костюм: он замечает подростков у ворот больницы и мягко останавливает на полпути к машине, чтобы забрать из рук парня половину неподъёмного багажа Уэнсдей. Вещь привычно приветствует его жестами и успокаивается на плече девушки, туго переплетая недостаточно идеальную, по его мнению, косичку. Тайлер ощущает себя неуютно под прохладными изучающими глазами дворецкого и ему тяжело представить, что будет с ним при знакомстве с родителями Аддамс. И как он только согласился?.. Но перед ними хотелось быть лучше, чем он есть на самом деле: чуть сгорбленная спина вытягивается, челюсть сжимается, очерчивая скулы, а дверь для Уэнсдей словно бы открывается сама собой — надо будет отрепетировать это чуть погодя, перед знакомством, и поменьше моргать: это выдает волнение. Брюнетка смотрит на протянутую им руку, но вместо того, чтобы опереться на неё и залезть в неудобную скрипучую машину, она сгребает его ладонь и с силой тянет за собой. Ларч не видит, как от неожиданности и потерянного равновесия Тайлер прочёсывает макушкой потолок кабины и с нажимом опускает свободную ладонь на девичье бедро. Уэнсдей резко поворачивает голову в его сторону — их носы едва не соприкасаются, зато взгляды привычно стыкуются, как две детали пазла. От этих «деталей» того гляди и воздух вокруг заискрится. Вещь ощутимо хлопает Тайлера по пальцам и уползает на переднее сидение, к Ларчу. Дорога к особняку Аддамсов будет длинной. Зная это, школьница не мешкает: — Руку можешь вернуть, это меня не пугает, даже наоборот. Тайлер неотрывно следит за затылком водителя, ощущая жар в животе и на щеках, и лишь коротко качает головой: — Это было… случайно, — не врёт, разумеется, но глубоко внутри себя и не жалеет. — Только не смей извиняться, это меня бесит. Парень вздрагивает, а вслед за ним и девушка — но вторая из-за проклятого ухаба на дороге, а первый — из-за болезненных флешбеков. Такой командный тон ему до боли знаком и заставляет невольно подбираться, ощущая тянущие мышцы, словно напрягшиеся для очередного обращения. Уэнсдей в это время пытается его прочитать: не моргая, наблюдает за сухим сглатываением слюны и завораживающим движением кадыка, за сжатыми на коленях ладонями. Он в тревоге. Причина этому — она? Минута уходит на то, чтобы, как и прежде, пересилить себя для ответного жеста, хотя глагол «пересилить» уже не подходит: относительно Галпина нужно использовать какой-нибудь другой. Уэнсдей притягивает кудрявую голову парня к своему плечу, запуская отросшие ногти в мягкие пряди и прочёсывая их от виска до макушки. Их обоих снова пробирает дрожью, так это приятно. Она говорит тихо, но быстро, как отчитывает молитву: — Я всё сопоставила. Ты привязался ко мне, как к мисс Торнхилл, но эта привязанность другая. Я не держала тебя силой, не держу словами и держать не собираюсь, хотя раньше, чтобы прогнать скуку, я предпочитала пытать или препарировать. Ты — исключение, запомни это, и моё отношение к тебе будет — и есть — построенным на исключительном доверии и честности. Не забывай и то, что я говорила перед первым поцелуем: мои интересы для меня первостепенны, я могу ранить. Чтобы быть со мной, тебе придётся научиться закрывать на это глаза. Тайлер молчит, слушая бурчание двигателя и тихое сердцебиение Уэнсдей. Он вспоминает их предыдущие разговоры и свои храбрые ответы. «Не обесценивай мои чувства», «я сильнее, чем ты думаешь…» А так ли он был к себе справедлив? Одинокий, сломленный, запутавшийся, влюблённый — вероятно, он мог сказать что угодно, лишь бы Уэнсдей просто продолжала гипнотизировать его взглядом. Галпину хочется повторить, что он не заслуживает её доверия, но эта заевшая пластинка ей не понравится. Перед любимой мрачной барби хочется быть уверенным в себе, здоровым и адекватным мужчиной, насколько это возможно. С ней хочется б ы т ь. Пока Хайд внутри скребётся, тоскуя по убийствам и крови, Тайлер прикусывает собственную щёку до металлического привкуса и, вытягивая длинные ноги в просторном салоне авто и меняя положение тела, подтягивает Уэнсдей к себе на бёдра и помогает расправить подол плессированной юбки: тяжесть её тела и мягкость кожи отвлекают от всего плохого. Она не целует, но кратко утыкается носом в его висок, поглаживая кончиками ногтей заживающее плечо с узором волчьих зубов под рубашкой. Такая хрупкая в его руках, просто жуть — действительно барби, но такую ничем не сломаешь. Никакие видения убийств не встряхивают её, не заставляют оторваться от пересчёта родинок на щеке Тайлера. Блаженное спокойствие. Ларч всё ещё на них не смотрит.