Главная роль.

      Криста просыпается — свет сквозь щель между занавесок опять отвлекает от сна. В который раз. Она задумывается о шторах блек-аут, только надо с соседками по комнате договориться и скинуться, чертыхается, и поднимается на локтях. Испуганно осматривается. Не видит привычных плакатов, кровать соседки, стола в анимешных наклейках, точнее, вообще стола не видит, как и кровати, и обоев на стене нет, ободранные голые стенки.       Это не общежитие.       «Что вчера было?»       Ноги гудят, желудок побаливает, голова раскалывается, во рту какой-то ужасный привкус. Слишком резко приподнимается — мир крутится вокруг нее, накатывает тошнота, свет кажется ножом, что режет по глазам. Она вновь ложится, если так можно назвать то, как она плюхнулась на постель. Замечает, что на ней лежит чья-то рука. Смотрит направо. Имир.       Она спала так спокойно и мирно, слегка посапывая. Криста бы в другой момент нашла это милым. На ней была пижама, но уже другая, в какую-то голубо-синюю полосочку, что страшно рябила в глазах.       Момент проблеска сознания.       Ленц в панике слегка приподняла одеяло, на самую малость, боялась, что разбудит Имир, слишком потревожит ее.       На ней самой — только белье.       «Твою мать, что вчера было?!»       Восстанавливает хронологическую последовательность. Слегка неряшливо, не помнит и половины. Пары. Бар. Райнер. Мохито. Пришла Имир. Секс на пляже. Марло. Мохито… А дальше? Что дальше-то было?..       Вновь переводит взгляд на Имир. Ее волосы не были собраны в привычный неряшливый хвостик и растрепались, пока та спала. На ее шее было что-то розовато-фиолетового цвета. Подозрительно похожее на…       «Что. Вчера. Было.»       Она пытается аккуратно подняться, хочет умыться, благо, знает теперь, где ванная (хоть один плюс, что проснулась она ни черти где, а в квартире Имир), но получается плохо соблюдать два условия — медленно и осторожно. Поднимает руку Фогель, убирает одеяло, встаёт, а потом карусель вновь крутится с бешенной скоростью, разгоняясь, — и она падает.       «Да сколько можно?»       — О, привет с большого Бодуна, группа Дюна, да? Как спалось, принцесса?       В этот момент Криста хотела начать сразу злиться, но резко вспомнила, что осталась в одном белье. Краснея, она вырывает одеяло из рук Имир и прикрывается спереди. И вот теперь ее лицо сильно меняется, брови сводятся к переносице, проступает по ямочке над каждой бровью — совсем злая.       А Имир? Имир смеётся. Вновь они в одной кровати, но, уже по совершено другим обстоятельствам, и Ленц в добавок ещё почти обнажена (что полностью меркнет рядом с той сценой, где та была мокрая от дождя, и рубашка просвечивала, что под ней находится. Или это другое, почти нежное, а вот сейчас происходит звенящая пошлость?) Фогель опять ходит с козырей — хищно ухмыляется, торчат зубки-клычки, маленькие такие, но острые, она не будет кусать ими свою подружку. Ну, может, просто не сегодня.       — Ты?.. — Криста смотрит, а взгляд от злого сменяется к — как у лани в свете фар машины, что на нее несётся, не сбавляя скорости. Не может продолжить умозаключение, слова теряются.       — Вроде я, а кто ещё, — привычный прищур. Имир смотрит на Кристу таким взглядом, будто та не прикрывается одеялом, и белья на ней нет никакого. Из-за этого Кристе хочется сквозь землю провалиться, — так неловко и стыдно. — А ведь я говорила, что так и будет, что ты напьешься, что тебе будет плохо, и что мне придется на руках тебя нести, а ты мне не верила. А я всегда права, дорогая, вот абсолютно всегда и брось со мной спорить.       — Ты несла меня на руках? Я не сама пришла? — Ленц абсолютно не помнит, как она добралась. Шла она, ползла, ей помогали — ничего не вспоминается, будто вырезали всю память о вчерашнем из ее головы, чтобы психику не травмировать.       — О да, и не только… Хотя, ты многое сделала и сама в тот вечер. Не ожидала, что наша примерная староста окажется настолько смелой, — Имир перемещается к краю кровати и прикасается к лицу собеседницы, убирая выбившуюся прядь за ухо. Криста машет головой в разные стороны, призывая не касаться ее.       — Почему смелой? Почему ты так считаешь? — Криста говорит это с серьезным выражением лица. Ничего не помнится, ничего, и это ужасающее «ничего» единственное, что бегает по мыслям девушки маленьким белым мышонком.       Фогель встаёт с кровати. Садится рядом, на пол к собеседнице.       — Хочешь увидеть, как оно болит?       И смотрит, и смотрит, как смотрит! Точно хочет в душу заглянуть, не в глаза, и хоть лицо ее абсолютно расслаблено и не ожидаешь от этой девушки какого-то подвоха, но…       Как говорил Станиславский — «Не верю!»       Но Криста как-то плевала на него в данный момент. Подумает о нем на парах по актерскому мастерству. Сейчас — не время и не место.       — А можно?..       — Я же сама предложила, дура.       Фогель легко берет кисть Кристы, тянет на себя, к себе. Осторожно прикладывает к вчерашнему укусу ее пальцы. Немного холодные. Криста дышит, — почти не дышит, тихо-тихо, будто только вдыхает, не выдыхает, Имир не чувствует ее дыхания — только тепло от него, но не сам выдох. Ленц слегка нажимает, и Имир хмурится, выдает кривой ухмылкой боль.       — Вот так болит, Криста.       И та не верит.       Что такую боль причинила этой девушке, этой милой девочке с веснушками, у которой, только сейчас, но такое лицо, такой взгляд. Совсем скоро она опять вернет этот лисий прищур, но пока…       Пока — нет.       — Прости, что сделала так больно тебе…       — Да брось. Вдруг мне понравилось? Ты же не спросила, а себя уже винишь.       Ловушка.       Кристу за руку тянут к себе, руки Имир — идут на талию, на оголённый участок кожи под этим дурацким одеялом, и Ленц уже ложится к ней на грудь, чувствуя, как сердце этой бунтарки работает. Отдельными ритмичными стуками.       Попалась, мышка в клетку кошке.       Колобок на носик лисы.       Съедят же сейчас, съедят…       Резко подымает голову с груди, стукается макушкой о челюсть Имир, та ойкает, трет подбородок, Криста отодвигается, вновь укрывается одеялом       — Что я ещё натворила?..       Даже прощения не просит. Испуганная, испуганная. А о чем ещё думать, если Имир вольности такие позволяет?       Забавная игра. И вот, вновь лисьи раскосые глазки щурит, забывает про подбородок. Хорохорится, ты посмотри.       — То, что я никогда не смогу забыть твое чувственное под моими пальцами тело…       Блондинка вскакивает. Без одеяла. Опосля вспоминает (да где же лежит одежда, нигде не видно), вновь садится на пол, вновь встаёт, уже с одеялом, все похмелье — как рукой сняло.       — Что?! — почти визг, но тихий. Недовольна.       — А вот.       — Чего, вот?       — То и вот, принцесса, не смогу забыть…       А Имир все так же сидит, говорит, ну совсем томно, нижним регистром, будто джазовая певица после какого концерта, — расслабляет голосовые связки. И голос ее першит от прошлой нагрузки, уходит в хрип.       — Да как!.. Да что ты!.. Да разве!.. Ты!..       Чеховская пауза.       Вообще, если говорить о паузах, то они будто всегда играют отрицательную роль, задавая вялый тон повествования. Сцена замирает, жизнь будто прекращается — девушка никогда не откажет парню, что стоит на ее пороге с пестрыми цветами и глупой открыткой; никогда не пролетит неожиданно поезд прямо перед застывшим на месте невнимательным пешеходом; а главный герой так и будет стоять, пытаясь осознать какую-то важную и высокую вещь, пока длится эта пауза.       Но тут она правда нужна.       Да и Чеховская пауза — не такая страшная и пугающая, как Чеховское ружье.       Пауза завершается. И…       Бросок.       Криста кидает в Имир подушкой, эмоции — что-то между злостью на себя, ненавистью на неё и обидой на всех.       «Как она могла?»       И белый мышонок «ничего» сменяется более юрким и быстрым — серым.       «Как она могла?»       «Как она могла?»       Вот и все, что в голове бегает.       Ленц собирает вещи, что были в доступности ее взора — сумку; носовые платочки бумажные, одна упаковка; телефон, разряженный под ноль; расчёска…       Несётся в ванную. Закрывается. Что-то делает, очень громко.       Имир носится за ней, приговаривает — «да я пошутила», «ты просто так реагируешь, нравится на это смотреть», «да дура я, дура, конченная тварь, выйди ты только из ванной», «что угодно сделаю, что угодно куплю, только прости меня» и кучу чего ещё.       А все громыхает, Фогель почти уверена — маленький вихрь там сейчас все снесет, — и раковину, и унитаз, и полочку, и несколько баночек на этой полочке, и ванную к чертям, туда все, и во сколько ей это выйдет, ремонт после торнадо этого, и как потом отведёт Ленц к врачу (ну не вантузом она там стучит, явно руками, звук характерный).       А потом выходит Ленц. И все на месте. Да, не совсем на местах, шкафчики все открыты, пара баночек и правда упала в раковину, но сантехника вся на месте, и руки у Кристы — тоже, значит, меньше головной боли. А ещё Криста одета. И выглядит уже не такой злой.       Подол юбки влажный. Бурое пятно еще проглядывает, но не так заметно, как было вчера.       Имир просто не хотела говорить, насколько был перебор с алкоголем, не хотела вспоминать и самой, как Кристу рвало. Как она застыла, притихла больше нужного, и все случилось. И потому помогла ей раздеться и застирала пятно. Но сама уже была уставшей, хоть блондинка и была ниже нее и весила куда меньше — всё равно она не пушинка. Да и вечер был тяжёлый. И спать хотелось. Не хватило сил на то, чтобы переодеть спящего человека в пижаму и не разбудить.       Ленц теперь тоже смотрит виновато, паззл сложился, а она повела себя, как истеричка из сериала про стерв, и не может с мыслями собраться, чтобы что-то сказать. Что-то не даёт. Глупое поведение Имир, а может, и правду ту говорила, и одно другому не мешает. Все в голове перемешалось — и обида, и благодарность, и стыд.       — Можешь ничего не говорить, я дура, я знаю, — Имир держится за голову, зажмурившись. Субтитрами в позе отражается единственная ее мысль — «я идиотка».       — У нас правда ничего не было?.. — Ленц говорит это тихо, будто не пытается вести диалог.       — Конечно ничего не было, я просто перегнула палку с шутками.       Разговор вновь возвращается на прежний, спокойный тон.       — Спасибо, что позаботилась.       — Брось, так бы сделал любой на моем месте.       Они продолжали стоять в дверном проеме ванной комнаты. И молчали. Криста смотрела куда-то вниз, опустив голову, а Имир изучала ее светлую макушку, потому что больше нечего было делать.       — Тебе дать что от похмелья? У меня и гель есть для желудка и всего такого, и шипучие таблетки.       — Нет, мне пора. Надо прибраться, подготовиться к следующему дню, одежду… Постирать… Помыться…       Оправдывается. Имир чувствует. Просто уйти хочет. Просто в голове бардак. Ванная в двух шагах, причем буквально, а пижама из хлопка лежит на антресоли, ждет момента.       — Хорошо, я провожу тебя-       — Нет, я сама, просто дверь открой.       — Ты уверена?       — Абсолютно.       Опять. Опять она так уходит. А если она опять не вернётся? Что делать?        Открывает дверь ключом, вновь тот день перед глазами, когда эта девушка так спешно уходила после той ночи, где они спали вместе в обнимку. Только в этот раз она даже не выпила чая. С каждым разом будто только хуже. Фогель желает ей хорошо добраться, она кивает, и прикрывает застиранное пятно руками.       Имир садится на кровать, без сил. Упирается локтями в колени. Роняет голову в свои же руки. Черный мышонок, будто в угле перепачканный, диким бегом все ломает в голове Имир. Занимая все пространство, он резвится, что есть своих сил. И имя этому мышонку «Господи, за что ты меня такой грубой сотворил?»       Она так и не успела приклеить те белые обои с геометрическим черным узором. Теперь, кажется, они вообще — ни к чему.

***

      Понедельник наступил быстро. Как и вторник, среда, остальные дни учебной недели. Так и месяц прошел.       Пока ещё учёба не поглощала студентов с головой, пока не приходилось каждый день задерживаться, — они веселились. Каждый нашел уже свое место, где ему было хорошо. Конни с Сашей совсем сдружились, а иногда Саша во время обеда стояла в курилке с Имир. Да и можно ли назвать так тот угол, где преподаватели появляются примерно никогда, находится он на другом конце здания, а на парковке вечно стоит одна и та же убитая машина без одной фары? Причем, Браус не курит, так, за компанию, для поддержания диалога. Имир выступала невольным слушателем ее потока мыслей — о родном доме в три этажа; вкусных булочках по скидке за час до закрытия на углу проспекта в пекарне; какие утки в парке привередливые, откормленные, не едят ее хлеб; какие люди в городе, — не как в ее поселке, — все городские смурные и всем недовольные, ищут конфликтов, не хотят помогать другим. А после возвращался Конни со свежей шаурмой, и Саша убегала, едва успевая помахать на прощание рукой. Райнер всегда тащил Бертольда к музыкальному классу, где высокие потолки, хорошая акустика и разные инструменты. Они ждали Энни и шли на лавочку, вечно находя разные темы для разговора, иногда вспоминали что-то из детства. Иногда с ними была Хитч. Редко, но бывало — Жан. Тогда они уже не предавались воспоминаниям о днях прошедших и разговаривали о чем-то другом.       Да, со временем стихли сплетни про тот вечер.       Все, кроме одной.       Ленц же, вроде и нашла место, но была в положении, как и Фогель. В целом, не против, но хотелось чего-то другого. Да и не сказать так просто об этом и не пойти искать другую компанию сходу — для этого нужна причина. Иначе останешься изгоем, и кому ты сдался.       Имир и Криста знали на собственной шкуре, какого это — быть изгоем.       Каким-то чудом Ленц смогла добиться успеха среди популярных однокурсниц и старших, но выглядело это, честно, очень с натяжкой. Местом их постоянного сбора служила лестница, что вела на крышу. Они садились на ступеньки и много сплетничали. О том, что Микасу взяли просто потому что она родственница Леви, пусть и дальняя, какая-то стоюродная племяшка, толи сестра, в общем, темный лес, но родня же! И что спит она с ним на самом деле, и кто-то даже видел, как они остаются одни. О том, что Эрен тоже в курсе и покрывает ее. О том, что Армин самый страшный на курсе, нет никакого мужества, совсем как девочка, что Жан будет куда лучше, хоть и неловкий он настолько, что охватывает испанский стыд. Говорили они и о том, что Молбит и Ханджи точно скоро переспят, и роман этот прогремит на весь колледж. Ну и, конечно, насколько горяч Райнер. Представляли в красках все его мускулы, бицепсы, трицепсы, рассуждали, в штанах гигант или маленький юркий солдатишка, хотели узнать его типаж и есть ли у него машина, и куча всего ещё, что значение не имеет, но обсудить нужно. Старшие смеялись над тем, что Криста его френдзонит, и зря — такие долго одинокими не ходят, уведёт его какая-нибудь Хитч и все, парень пропал. Криста же неловко смеялась и переводила тему.       А слухи ходили и крепли.       Теории разные были. Самые. Что Имир лесбиянка и приставала к Ленц, из-за чего те поссорились и не общаются, что Фогель набила морду Райнеру (они не были в курсе, что синяк поставила Леонхарт, когда не рассчитала с шуточной пощечиной), что Имир и Криста спят, что Имир пользуется Кристой, что Имир ее шантажирует и запрещает встречаться с парнями.       Никто не знал доподлинно, что происходило между девушками. Но в том, что что-то происходило — знали точно.       Нахальная с ребятами Имир по-особенному относилась к любимице всего курса — Кристе Ленц. Фогель незаметно приглядывала за ней, порой вытягивая из неловких ситуаций или сбавляя напор ее поклонников одним своим видом — рвала все любовные письма (нашли, через кого передавать), грозно смотрела исподлобья, оставалась с ней на всех дежурствах, бывало, разговаривала в частном порядке с ухожерами, и никому не было известно, на каком языке, на русском или языке насилия?       Криста же оставалась холодной к Имир, не выделяя ее среди остальных, — бывало, разговаривали по учебе, иногда просто так, но никаких телесных и зрительных контактов. Хотя, кто-то видел, как на одной из пар Ленц полностью игнорировала лекцию и смотрела только на девушку с веснушками.       Но правда — была только у них двоих. И это самая тупая правда, которую можно себе придумать, потому что никто и близок не был со своими теориями и догадками к реальному положению дел.       Кажется, они чувствовали к друг другу что-то большее, чем простая дружеская симпатия. И каждая отказывалась себе это признать.              

***

      — Ленц, Вас будто заставляют. Пожалуйста, расслабьте все мышцы, смотреть больно.       В классе играла ненавязчивая музыка из старого проигрывателя, все студенты были одеты в почти одинаковые черные штаны или лосины и черную футболку. Вот и конец индивидуальности, теперь все равны. Задание было достаточно простое, но для Кристы оно являлось просто выше возможностей — взять и расслабиться, прочувствовать, и показать это.       Десятью минутами ранее, когда с теорией было покончено и они перешли к практике — Моблит дал задание студентам, а сам сел на стул и внимательно наблюдал, кто как справляется. Да и делов-то — представить себя каким растением, хоть тюльпаном, хоть дубом, и показать полный жизненный цикл. Тем более, все студенты — будущие актеры. Для них это должно быть просто. Но для Ленц было тяжело из себя постоянно что-то корчить.       И дело совершенно не в том, что Криста — плохая актриса. У нее не было никакого опыта до этого (кажется, даже в сельской школе не принимала участия в подобных вещах), но она же исправно посещала занятия, была бесподобна во всех дисциплинах, особенно в истории кинематографа…              Но ни один рассказ о творчестве Кубрика и о зарождении кино в России не даёт тебе той бесценной практики.              И умения расслабляться. Хотя бы тут.       Казалось бы. Ленц вечно из себя что-то строит, боится, что, узнав ее настоящую, — даст этим слабину. Она привыкла выживать так. Когда ты блондинка маленького роста с большими голубыми глазами, — на этом можно отлично сыграть, побыть слабой маленькой девочкой, что нуждается в защите. Где-то вовремя глазками похлопать, где-то надавить. Можно.              Там, в жизни — можно. Тут — нельзя.              Она боится показаться слишком глупой. Принять не ту позу, не так откинуть голову. Не так поднять руку, не так согнуть ногу. Показаться нелепой. Потерять свой образ, потерять идеальность. Тяжело наслаивать игру на другую игру. Этого Криста не умеет.              — Ленц, я чувствую, как вы опять сжимаете все мышцы невпопад, вы же увядаете, понимаете. Все отмирает, сила теряется, листья опадают. Стареете и умираете. Понимаете? А вы… Господи, что за набор, а? — Бернер был напряжен донельзя. Из раза в раз, из занятия в занятие он говорил об одном и о том же этой девушке. Даже на остальных так не смотрел, ибо Криста являлась на практике самым слабым звеном их группы.              — Она же только учится, не надо быть таким строгим, — подал голос Райнер, уже находясь раскинутыми на полу, будто он уже совсем «завял»              — Браун, вы глубоко мертвы и говорить не можете.              Блондин вздохнул, закрыл глаза, — Кристу ему жалко, но наставник был прав.              Девушка чувствует, как накатывают слезы, подходят к глазам, моргнешь неосторожно — посыпаются, одна за другой. Держится, пытается отвлечься. Стул, стол, проигрыватель, оконные рамы, музыка… Или это от панических атак?..              — Можно выйти? — Криста поднимает руку.              — Нельзя. Как сделаете, что от вас прошу, позволю неделю не ходить на мои уроки. Вот вам две мотивации стараться.       Голос требовательный, все интонации — будто надавить больнее. В такие моменты Ленц вспоминала своего отца. От этого становилось жутко.              Сжимается сильнее. Порочный круг. Да как тут вообще заниматься? Смотрит на Имир. Она лежит на боку, незаметно листает что-то в телефоне. Моблит даже не смотрит. Ну конечно, он только на Кристу смотрит, смотрел и будет смотреть, пока Ленц, как там он говорил, не будет стараться.              Собирает все силы последние. Надо просто поднажать. Разок. Хотя бы сейчас. Дальше будет проще, легче, она приспособится, найдет пути, стратегию, выдумает план, все как-то решится.              «Как же надоело уже это все.»              Музыка вновь звучит, Моблит включает ее повторно. Все студенты стоят по стенке и смотрят только на Ленц. Она аккуратно, из позы эмбриона — встает. Постепенно. Сначала несмело поднимает руку, ведя ей совсем немного по амплитуде — в разные стороны. После, — тянется спиной вверх, но долго держит голову опущенной. И в образ вписывается, и избегает лишних прямых взглядов в глаза с кем-то из одногруппников. Ногами, специально, будто чуть трясутся от того, что она «растет» — поднимается, с колен на ступни. После она раскидывает ветви-руки по разные стороны, выпрямляется до напряжения в позвоночнике и замирает, лишь изредка покачиваясь, будто на ветру; поднимает голову высоко, смотрит в потолок, улыбается, будто солнцу. Когда музыка становится более минорной, — она идет вниз. Сначала — прячет руки, потом специально слабыми ногами, будто старается удержаться, хотя уже сильно согнулась в спине и коленях и почти опустила голову. И падает на пол. Принимает первоначальную позу.              Все молчат.              Криста не может сказать, всем понравилось или только у нее в голове это было красиво, глаза же закрыты, она мертва, прошла свой короткий жизненный цикл.              — Весьма. И кем Вы были, Ленц?              Вопрос Моблита застает врасплох. Криста молчит.              — Ну, тут все понятно. Конечно, недурно, но требует корректировки. И фантазии. Понимаете, в нашем деле без этого никуда. Но уже есть хоть что-то. По сравнению с тем, что было в начале занятия, — уже прорыв. Вы не освобождены, но получили большой плюс к зимнему зачету. Постарайтесь сохранить его. Урок окончен, можете идти.              Криста так и оставалась лежать с закрытыми глазами, пока не услышала звуки шагов в зале с разных его концов. Спасена.       Привстает. Опирается руками на пол. Видит стройные длинные ноги недалеко от нее — это Имир. Почему-то она никуда не торопится. И Криста хочет встать, подойти, начать диалог…              — Знаю, неожиданно, но я тут пока лежал, возникла идея, — Райнер подбегает и садится прямо напротив Ленц, перекрывая ей обзор на длинные стройные ноги однокурсницы. Криста смотрит, в замешательстве, не совсем понимает, о чем он.              — Завтра приходи в парк к двенадцати дня. Я тебя кое с кем познакомлю. Этот человек мастер в раскрытии людей и естественности на сцене. Поверь, я не вру, и ты точно не будешь разочарована. По рукам? — Райнер протянул ей руку для рукопожатия, но Криста была настолько уставшей, будто по ней трактор проехался и смял ее полностью, и, вместо того, чтобы пожать ему руку — она легонько стукнулась кулачком об его пальцы.              — Окей, понял, считаю за согласие. Только не опаздывай… Хотя, ты никогда не опаздываешь, чего это я… До скорой встречи!              Браун как появился неожиданно, — так и убежал. Краем взгляда Ленц уловила его румянец на щеках. А Криста все так и сидела на полу. Вставать уже пора, тут еще музыкантам репетировать. Она поднимает голову, ищет Имир взглядом.              Но ее тут уже нет.